Глава 3. Имя наполненный сожалением. Орандж-таун. часть-4.

      Айбарша потерялась. Перед ней возвышались дома, некоторые разрушены, другие целы. Улицы были пусты. Только гул ветра был ей спутником. Почесывая щеку, она осматривала местность на признак кого-либо. Никого. Как же так получилось, что она потерялась? Да просто. Она упала в обморок. Не сказать, что это плохо, просто истощение сделало свое дело. Как бы она этого не оттягивала, но от судьбы не убежишь, теперь она тут стояла с хвостом вместо крыльев. Ощущение не из приятных, если честно. Благо она успела предупредить штурмана о таком приколе своего тела, она даже смогла успокоить ее настолько, что та все же согласилась и нехотя ушла вместе с Жемчугом. Последний поворчал, что «я же говорил», но также укатился вслед за рыжей. Не зная, куда деться, она начала неосознанно елозить хвостом по асфальту. Когда она это заметила, то с отвращением подумала, что Луффи все-таки оказался ближе к правде, даже не осознавая этого. С виду она и правда больше походила на рыбу, чем на Феникса. Даже если не учитывать то, что это ее основная форма. Чешуйки на хвосте переливались на свете солнца нежно-желтым оттенком, переходя все ниже в более светло-фиолетовый цвет. Айбарша скривила губу. Уродство, не меньше. Хвост был длинным, больше шести футов, имели каплеобразные усики по всей длине и заканчивались в конце плавником. Самое в нем отвратительное в том, что она сильно походила на хвосты Морских дьяволов и их приспешниц. Нетрудно догадается, что Айбарша ненавидит Морских дьяволов. Может, она предвзята, но эти суки просто капризные ублюдки, которым чужда важность жизни. Сколько народа легли от их рук, сколько прекрасных земель ушли под воду. Не счесть, сколько раз она сама за этим наблюдала. Айбарша зажмурила глаза, боясь, что не сдержится. Не желая этого, она опять провалилась в мыслях на тот роковой день, когда аул Тиниш был смыт с земли цунами, сосланный Ведьмами. Только из-за того, что ребенок случайно упал в воды бухты. Этого им было достаточно для убийства невинных данов. Все, кто тогда был в ауле, смыло в капризе Ведьм. Лица погибших тогда начали появляться перед ее глазами один за другим. Желчь сдавила горло, мчась ее задушить, хотя, если бы это случилось, она была бы рада, только фактор ее бессмертности сдерживал ее от того, чтобы самостоятельно этого не сделать. Ноги не сдержали ее, и первый раз она упала на землю в рыдание. Никогда за всю свою жизнь Айбарша не дозволяла себе опустится до такого низкого действа, как это. Но сейчас у нее не было сил остановиться. Слезы текли из глаз, она больше не обманывала себя тем, что такого не может быть. Если бы я не уснула, если бы я была сильнее, я бы спасла их. Почему? Почему? Почему умереть должны были они?! Она не могла дышать. Легкие горели огнем, всё, что она могла видеть и слышать, это звук непрекращающегося ливня, небо затянулось настолько густыми тучами, что, казалось, мир погрузился в тьму. Перед глазами стоял разрушенный аул. Она бежала в нем, вспоминая всех тех, кто там жил, тех, кто ее приветствовал, любил. Почему я такая слабая? Почему я хоть на минуту не могу быть сильной?! Цепи дробили ее кости, давя на все ее существование. Она сама разрывала свою кожу до мяса. Пытаясь добраться до того, что было внутри нее. Наконец понять, что заставляет ее жить? В чем смысл ее существования?! Ее руки до сих пор помнят, как она вытаскивала из-под обломков здания тело младенца. Младенца, чьи первые вздохи в этот мир принесла она сама. То, что осталось от него, это холодное тело без сердца в нем и первый его смех, утонувший в гуле ужасной реальности. Она подняла его тело на руки. Если первый раз она боялась его уронить, то теперь боялась его спустить. Дитя, что ярко улыбался ей, лежал в ее руках без половины лица. По нему ползали морские падальщики, съедая то, что когда-то было жизнью в крошечном его проявлении. Она дрожала, руки и ноги не двигались, сердце задавила в мучительном боле. Горло рвало от сухости, слезы заслонили глаза, она больше не могла сдержать крик. Она кричала до хрипа, доводя легкие до крови. Сердце танцевала в мучительном танце, пока перед глазами лежали белые простыни, пропитанные в алый цвет. Скажи мне Магия почему я до сих пор Феникс? Почему ты не замечаешь этого? Она так сожалеет того, что тогда, в той холме, даны все же не разорвали ее тело настолько, чтобы дойти до той истины, что сделало ее Фениксом. Может, тогда она не ошибалась бы. Может, тогда она не была бы такой слабой. Минута, час, день, она не знала, сколько прошло времени, пока внезапно она не осознала. — Что я вообще тут делаю? — спросила вдруг она саму себя. Лежа на земле, Айбарше стало до дрожи смешно. Что она тут, черт его дери, делает? Жалеет себя? Плачет об ушедших? Усмешка растянулась на ее лице. А с какого момента это стало дозволено Фениксам? С какого перепугу она себе такое дозволяет? Кем она себя возомнила? Человеком? Усмешка превратилась в смех, а смех в хохот. Ее разрывало от собственной шутки, пока своим же ушам не стало от этого противно. Но смех не прекращался. Тело трясло, сгорбившись, она схватилась за живот. Боль табуном прошлась по всему телу. Слезы, которых она надеялась больше не будет, опять увлажнили глаза. Смех не прекращался. Она горела и внутри, и снаружи. Это было невыносимо, в горле было слишком сухо, она разрывалась, рот наполнил металлический теплый вкус. Смех не прекращался. Надежда на то, что она задохнется кровью и наконец перестанет смеяться, не увенчалась успехом. Она смеялась через кровь. Тело сводило судорогами, перед глазами танцевали темные круги. Смех не прекращался. Она тонула в боли. Она не могла это больше терпеть. Руки сами потянулись к шее, начиная его сжимать до синяков, до крови, лишь бы смех прекратился. Из сдавленного горла вышел только хрип. Улыбка счастья растянулась по ее лицу. Она перестала смеяться. Но как улыбка растянулась, так она и спала, лишь ладони остались на шее, перестав их сжимать. Силы покинули ее. Пустота прибралась к каждой части ее тела. Лежа на своей алой блевотине, смотря на бескрайнее небо, Айбарша ни с того ни с сего вспомнила о беседе, хотя даже скорее о разговоре с Ксавье, который у них был у веранды особняка последнего.        — Знаешь, новое имя это как начать жизнь заново. Перестать быть старым собой хотя бы на время. »Освобождение от мыслей» если сказать по-простому. — Сказал тогда Ксавье, в то время — Кастель. Перемешивая в руке бокал Эли, он посмотрел на нее, ожидая реакцию. — Чего, бля? С хуя ли ты поднял эту тему? Оправдаться пытаешься? — не поняла она его в ту пору, но ее хмельное и пытающееся мыслить лицо Кастеля рассмешило. Она тогда чуть не разбила бутылку эли, которую держал в руках, об его голову, но сдержалась, ибо было любопытно, что еще скажет другой на этот счет. — Нет, просто стало интересно, не посещают ли тебя мысли о том, чтобы начать все заново? Не хочешь ли ты хоть на время стать кем-то, кто не ты? Не завидно ли тебе смотря на чужую имя и понимать, она лучше твоей? Скажи мне Феникс Теи — Айбарша. Что стоит твое имя? Вопрос не ждал ответа, как и она не стремилась на него ответить. Ведь ответ был очевидным. Ничего. Ее имя не стоило ни гроша. Но она боялась, что если она это скажет вслух, то это сбудется. Чувство боязни должно быть чуждо ей, ибо Феникс не должен чувствовать страх, но она это не контролировала и оттого бесилась. Кастель болезненно ухмыльнулся. Он понимал ее чувство. Сам проходил схожее в своей жизни. Вот посему они так хорошо сработались, они понимали друг друга с полуслова, но была у них одна большая разница. Кастель добился того, чего хотел, когда она — нет. — В таком случае, как тебе имя — Кафка? Предложение Ксавье тогда остался в воздухе, так и не дойдя до нее. Но сейчас? Что она сейчас теряет от нового имени? Она и так в другом мире без возможности попасть назад. Она истощена, на ногах стоит только из-за упорства. В ее руках нет больше скрытых карт. Она не имеет за душой ничего… Хотя тут вопрос: имела ли она когда-то что-то, что можно потерять? Есть ли в ней что-то, что она может считать своим? Скорее всего, нет. Как бы больно ни было это признавать, она как блудный дух, не имеющий места привязанности. Угнетенный вечно жить ради других. Горло сжимало, даже признание в мыслях звучало жалко. От безысходности хотелось кричать. Имею ли я право требовать себе хоть что-то? Достоин ли я чего-то? Голоса в голове, спрятанные глубоко в ее сознании, кричали «нет», и она хотела согласиться с ними, пойти по легкому пути. Встать на ноги и притвориться, убежать, стать обратно идеальным Фениксом, но… Что останется от нее в таком случае? Было ли в ней что-то изначально? Голоса кричали «да, ты была с самого начала Фениксом, так прими же свою участь и иди по ней гордо» правильный Феникс согласился бы, но… Слезы начали течь по лицу, в этот раз ее рыдания были тихими. Айбарша не хотела. Хотя бы в своем голове она хотела в этом признаться. Она все равно не сможет это сказать вслух, но! В мыслях, она хочет жить. Ведь даны говорят, «Мечтать не вредно» да? Тогда в этом мире она будет — Мечтать. То, что наполняло ее тело, не было решимостью, не освобождением, не свободой… Это было сожаление. Как иронично. Феникс, носящий в мир спасение, состоит лишь из сожаления. В этот раз она опять рассмеялась со своей шутки, но этот смех был влажным, перебивающимися в моментах на рыдание. Перед глазами в бескрайнем небе плавали рыбы. Может быть, хотя бы в этот раз у нее все получится? Давай, давай же Айбарша, сыграем еще одну роль. Сыграем роль того, у кого есть выбор. Для нее было обычным делом обмануть себя, заставить верить в ложь, плести паутину, где заложником являлась она сама. Этот случай не отличался от других. Когда она закрыла глаза как Айбарша, то открыла их уже как Кафка. В небе над ней продолжали плыть облака.

***

Кафка сидела на земле, критично себя осматривая, то, что она в себе видела, никак ее не обольщало. Одежда, что с виду была похожа на наряд жриц, и пойми только каких! Боже, только зря потратила ткань! Его же теперь даже не исправить. Спрашивается теперь, зачем она ради этого вылезла в долги к зубным феям, а? Удрученно вздохнув, она схватилась за голову. В этой одежде она так и кричит: «Эй, смотрите на меня! Я не из этого мира! Приди и поймай меня». Ужас! Она в этом еще ходила в течение трех дней! Как ее еще не поймали? Тупые, что ли? Даже если она хотела порассуждать о нелестных мозговых возможностях здешних стражей, у нее на это не было времени. Она должна придумать объяснение всему, начиная от рогов, заканчивая тем, почему у нее сменилось имя, и придумать надо побыстрее! Уперев щекой на ладонь, Кафка начала расставлять все в голове по полочкам. У нее всегда соображалка работала мгновенно, спасая ее во многих ситуациях. Сейчас она тоже не подвела и выдала решение в одночасье. Если про имя можно промолчать и дать им самим придумать оправдание, то с рогами и хвостом это не прокатит. Постукивая пальцем по асфальту, она задумалась, что будет, если она соврет о своей расе? Конечно, могут быть проблемы с тем, что тут окажется различающий от нее аналог, но если взять то, что, по сути, можно сопоставить в любом случае? В голову приходила только одна раса. Колдуны. Нет, конечно, она может стать добродетелем или же знахаркой, но для этого у нее недостаточно знаний, чтоб сойти за своих, а колдуны — это универсально. Да и она все равно работает с Джубами, так почему бы не воспользоваться связями? Будем надеяться, что они ее не сдадут. А рога и хвост можно с легкостью преобразить в странный, но приемлемый аксессуар. Одежду для этого можно взять у Жемчуга. У него должны остаться какие-то ее экстравагантные наряды. По сути, проблем, кроме истощения, она может решить хоть прям сейчас, но вот истощение… Нях, это проблема для будущей Кафки. Наконец она подняла задницу с земли. Отряхиваясь от пыли, все же платье целое состояние стоит, даже если оно уродливое, Кафка сразу же заметила звук топота чьих-то ног. Выпрямившись, она с любопытством посмотрела на перекресток улицы. Ожидание не продлилась долго, через минуту дорогу заполнили даны с вилами. Если бы она не знала, что тут нет магии, то пошутила бы, что они так на сжигание лжи-ведьмы идут, но так как шутка не актуальна, она промолчала, решив дождаться толпу. Она могла убежать прямо сейчас, но где в этом веселье? Ухмылка растянулась на лице, пусть и она его быстро спрятала, когда толпа ее заметила. Игра началась. — Кто ты?! Вот что ждет любой актер, начало реакции зрителя. Кафка резко свалилась на землю. Имитировать рыдание было просто, да и с прошлой истерики на ней остался прекрасная декорация! — Прошу! М-молю, помогите м-мне! Моих детей забрали пираты! — рыдая через пальцы, молила она. На самом деле данов обмануть легко. Только знать, как надо. В большинстве случаев роль матери всегда смотрится выигрышно. Конечно, если только ситуация к этому предполагает. Что ожидалось, народ, что в начале были к ней враждебны, застыли в оцепенение, у многих с детства учат, что тема матери — табу, который нельзя переступать. Проще говоря, роль матери возвышают до абсолюта и делают ее неприкасаемой. Не удивительно, что они сейчас не знают, что с ней делать, ведь она чужачка, но в тоже время мать. Наблюдать за их борьбой со своими убеждениями было довольно уморительно, хотя уже те, кто более сердобольный, бросив свои вилы, побежали к ней успокаивать. Ну что за милашки! — Ты точно мать? С виду тебя так не назовёшь, — спросил у нее более разумный. Он даже не прогибнулся под взглядом других возмущенных женщин. Какой уверенный, но какая жалость, она актриса высокого разряда с опытом больше трехсот лет. Какому-то мушке ее не напугать. — Что? Ты!.. Ха, виновна ли я в том, что я мать-одиночка?! Что я должна была делать, если больше чем!.. Это работа меня никуда не брали?! — крик полон горе и всхлипов, и все. Огуречик готов. Мужчине не нужно даже осуждение от своих, он без этого понял, какой он гандон, ведь как он мог? Наехать не только на женщину с детьми, но и мать, которая работала в сомнительных местах, чтобы прокормить своих детей! Какой подлец! От унижения мужчина уполз в конец толпы зализывать свои раны, а к ней подошли еще больше народу, обещая, что, когда они будут прогонять пиратов, они обязательно помогут найти ее детей. С виду Кафка всех сердечно благодарила и мило улыбалась, пока внутри танцевала победный танец! Сука, наконец-то она выберется из этой улицы! А то одни разрухи или пустые улицы! Это не очень хорошо влияет на ее восприятие и мысли.

***

Добраться до остальных оказалось на самом-то деле легче, чем она думала. Два квартала. Их разделяли только два квартала… Какого хера она тут выебывалась, изображая из себя мать Терезу, если она могла немного пораскинуть мозгами и самой найти остальных? Собственная тупость чуть не ослепила ее, и она чуть было не проморгала момент, когда толпа окружающих ее вдруг пропала и обосновалась рядом с лежащим на земле мэром. Кафка минуту наблюдала за ними, после чего, пожав плечами, двинулась к своим. Ей меньше работы будет. — Рыбка! Ты вернулась! Первым кто ее заметил оказался Луффи, она хотела поприветствовать его жестом «салют» как мальчик, бросив карту (?) из рук кинулся к ней в объятья. Кафка растерялась, но отработанные за годы рефлексы не дали мальцу упасть. Держа в руках улыбающегося солнечного мальчика, она ощутила дрожь по всему телу. Не придав этому значения, она улыбнулась ему в ответ. — Ага, прости, что заставила ждать. Слова текли один за другим, одно лицо она меняла на других, когда к ней в пробежку начала кричать штурман, она отшутилась. Сочинить, откуда у нее раны, тоже было легко, заставить их верить в ложь тоже было легко, играть роль живого было до дрожи легко. Счастливое лицо дало трещину, когда к ней покрутился жемчужина. Как бы ложь не плести, правда всегда разобьет его. «Кто ты?» Но вот в чём загвоздка: она знала, что это игра, правда для неё больше чем декорацией. Кафка. …