3. Выхода нет

Октавия приходит в себя. Это трудно охарактеризовать как "проснулась", пусть эти слова и очень похожи по значению. Однако люди просыпаются преимущественно спокойно, размеренно, потягиваясь... Октавия открыла глаза. Тупая боль в голове, не слишком сильная, чтобы отвлекаться, точно просто неприятная музыка на заднем фоне при работе. Раз в несколько минут дергающийся левый глаз. Не было усталости, не было сонливости, однако мышцы неприятно напрягались, точно обещая в любой момент зайтись очень болезненной судорогой. Не было ничего. Такое ощущение бывает по пробуждении в период экзаменов или сессии, когда загонял себя настолько, что для сна хватает двух часов, ничего не снится, а внутри только пустота и лед, которые ты создал сам, ставя на первое место учебу. Или же в сильно стрессовых ситуациях, когда ты также отодвигаешь свое "я", далеко не на второй или пятый план, а засовываешь куда подальше самому себе. Потолок. Потемневшая древесина с довольно свежими пятнами золы, точно совсем недавно прошел пожар. Взгляд синих глаз скользит чуть ниже, спускаясь по стене. Те тоже были потемневшими от впитавшегося дыма и "объятий" совсем недавних языков пламени. Помещение было несильно обустроено, будто покинутое, оно и в дни своего использования содержалось в столь же пустом состоянии. От былой роскоши остались лишь остов большой двуспальной кровати с пологом, который истлел и свисал клочьями. Истончившийся матрас. Шкафы с зеркальными дверцами, одно из коих покрылось паутинкой трещин, стоят открытыми, внутри болтается несколько вешалок с редкими поеденными молью нарядами. На туалетном столике — опрокинутая шкатулка для украшений, пустая, лишь на дне валяется одна жемчужная сережка. Одно из окон треснуло, однако устаивало на месте. Пахнет пылью и слабым, призрачным ароматом давно выветрившихся духов. Кажется, этот аромат духов или от нее, или лишь в ее голове. Тонкие темные брови чуть нахмурились, а в голове с тихим скрипом начали вращаться шестеренки. Последние воспоминания, начинавшиеся ссорой с Марком и оканчивающиеся головокружением и ужасом от встречи с девочкой. Тело пробило ознобом. И что, спрашивается, она вообще делает?! Она черт знает где, видимо, все еще в том сумасшедшем заброшенном доме, еще и... На постели? К горлу подкатил ком омерзения, и Октавия дернулась, свалившись с постели на пол. Тонкое, местами прохудившееся одеяло следует за ней, путая ноги, и Вия лишь сильнее ими бьет, стараясь отдалиться как можно сильнее. Руки и спина, обитые об пол, неприятно покалывают и ноют. Девушка окончательно скидывает с себя "нападавшего", резво для только что очнувшейся перекатываясь. Болезненно ойкает - длинные черные волосы, растрепанные и немного спутанные, обнимают хозяйку, лишь путаясь сильнее. Октавия морщится, осторожно выпутываясь и садясь уже нормально на задницу. Темные синие глаза оглядывают окружение, пока дрожащие руки пальцами расчесывают волосы как могут, что достаточно тяжело с их длиной - смоляные локоны спускаются по плечам и тянутся по полу. Благо волосы были густыми и довольно послушными, из-за чего сильных проблем с "расчесыванием" не было; в отличие от причесок, волосы совершенно не желали принимать какую-либо форму, из-за чего из причесок девушка использовала лишь пучок, закрепленный двумя спицами. К слову о спицах... Трефченко оглядывается и находит на небольшой табуретке подле туалетного столика сложенные вещи... Свои. Испуганно оглядывает себя, до того лишь обращая внимание на волосы да окружение. Мягкая шелковая ночнушка едва прикрывает бугорки груди и доходит до середины бедер, оканчиваясь небольшими рюшечками. Лицо искажается в омерзении. Октавия вообще не любила пижаму и ночнушки, тем более такие короткие, тем более, когда она падает в обморок в одежде, а просыпается в ЭТОМ. Спешно вскакивает, бегло оглядывая помещение ещё раз, то ли стараясь выискать камеры, то ли в попытке обнаружить незамеченного ранее наблюдателя. Закрытая дверь и пустота. Рывком срывает с себя тканное ночное платьице, некогда белоснежное, но ныне приобретшее чуть серовато-кремовый оттенок. Оно с шуршанием опадает на пол. Трефченко схватывает одежду резко, и две спицы для волос с грохотом падают на пол, благо никуда не укатываются. Женское тело спешно одевается в черное облегающее боди, тянущееся от перчаток на руках, закрывая горло. Свободные штаны неприлично громко шуршат, когда юная предпринимательница едва ли не падает, несколько раз запинаясь, натягивая. Более спокойно надевается немного укороченная белая футболка, за ней - утепленная клетчатая черно-зеленая рубашка, со светло-серым капюшоном. Рвано выдохнула, медленно натягивая однотонные серые носки, а после - тканные сапоги болотного цвета на довольно высокой белой подошве. Переводит дыхание. Еще раз осматривается. Уже более внимательно. Отряхивает руки, поднимает спицы и выпрямляется. Мягко и трепетно расчесывает волосы пальцами, крутит их, закрепляя аккуратно и умело двумя спицами: сверху из смоляного пучка торчит спица с белым лотосом на конце, вторая же - с синей паучьей лилией - торчит сбоку, из этого же пучка. Паника начинает медленно отходить на второй, а то и третий план, уступая место раздражению и желанию свалить куда подальше. Так у нее бывало: логика организма, а-ля, попсихуешь и поревешь, когда будешь в безопасности. И сейчас следовало сначала свалить подальше. Октавия снова отряхивает руки, вытирает о брюки, точно стараясь так избавиться от дрожи. Направляется к одной из двух дверей. За ней скрывается не желанный коридор, а достаточно просторная ванная комната. Темно-синий взгляд скользит по огромной, покрытой паутиной чугунной ванной на львиных лапах. Раковины потрескались, зеркала, расположенные точно напротив двери, покрылись мутной пленкой, в которой смутно отражается ее собственное лицо. Сильный запах сырости, ржавчины и мыльного камня. Трефченко в омерзении морщится и спешно выходит обратно в комнату, направляясь ко второй двери, уж точно ведущей в коридор. Действительно коридор. Коридор, что казался бесконечным. По стенам, обтянутым когда-то дорогой тканью, теперь свисали клочья обоев, обнажая ребра деревянных оснований и балок. В обе стороны тянулись закрытые двери с темными лакированными панелями. Они хранили молчание, но оно было разным — за одними чудилась пустота, за другими — чье-то напряженное, невидимое присутствие. Второй этаж, где находилась Октавия, был не просто этажом, а изящным мостом, парящим в сердце здания. Шагнув уже несколько неуверенно из комнаты в простор, рвано выдыхает, допуская мысль, что оказывается на краю света. Под ногами резко обрывалась реальность, уступая место грандиозному пространству. Буквально. Пол коридора шел метра три-четыре в ширину, превращался в тонкий, изящный поясок полированных перил, холодных на ощупь, скрывая за собой пустоту, спускающуюся огромным холлом первого этажа. Точно по внутренней кромке этого обрыва. Конечно, звучит это красиво это лишь на словах. Все пространство было увито пылью, следами пламени, местами потерявшие несколько досок, несколько стоек перил. Конечно, в этом была и своя покинутая красота: Трефченко, придя сюда бы по своей воле, запланировано, с радостью провела здесь несколько часов, желая изучить все досконально, внимательно, запечатлеть на фотоаппарат каждый угол. Было в этом месте странное сочетание уюта и головокружения, несмотря на рациональные крики подсознания, вопящего сваливать куда подальше. Но стоило сделать шаг вперед, осторожно приблизиться к ажурной преграде перил, как дыхание перехватывает от высоты. Снизу вверх ей смотреть нравилось больше. Полумрак в этом месте был не ночным, а будто вечным, подернутым серой дымкой забвения. Свет скудно просачивался из высоких арочных окон в торце коридора, подчеркивая, а не разгоняя мрак. Лучи луны, создающие ошибочное впечатление какого-то движения во тьме из-за движущейся пыли, падали на ковер, выцветший до неопределенного болотного цвета, местами сгнивший, местами спаленный, проглатывающий шаги. Воздух прохладный, влажный. Пробирается даже под многошерстную одежку брюнетки, заставляя кожу покрываться мурашками. Это была не свежесть, а холод склепа, холод вещей, от которых отказалась жизнь. Октавия неприлично медленно пошла одну из сторон, кое как с трудом усмотрев слабый силуэт лестницы. Ее шаги глухо поглощались уставшим ковром. Под ногой краешек паркета, незащищенный в этом месте ковром, предательски хрустнул, и звук показался оглушительно громким в этой гробовой тишине. Синеглазая замерла, прислушиваясь. Не к шагам, а к самой тишине. И услышала ее многоголосие: тихий скрип стареющего дерева, шепот ветра за окном. Она ненавидит тишину. Идя как можно тише и осторожнее вперед, попутно стараясь не споткнуться, для чего, к слову, обычного "идти осторожно" было недостаточно, девушка продвигается вперед. Октавия уже привыкла к полумраку, царящему здесь, из-за чего размытые силуэты предметов стали точнее и даже приобрели некоторый спектор оттенков. Она приблизилась к краю коридора, неуверенно останавливаясь у лестницы. Широкая, парадная, когда-то бывшая гордостью дома, она спускалась вниз двумя пышными, расходящимися рукавами. Резные перила были покрыты вековой пылью, а один из маршей лестницы на втором этаже, тот, что был напротив, был наполовину обрушен, и на его месте зияла лишь чернота, усыпанная обломками. Октавия остановилась у балюстрады, вцепившись пальцами в холодную, шершавую древесину. Внизу простирался огромный, пустой холл с потемневшим паркетом. Там, внизу, была тьма погуще. И оттуда, снизу, на нее смотрело это место. Молчаливое, полное вопросов, на которые у нее не было ответов. И как-то... Голодно. Словно долго ждало ее. Трефченко передернула плечами, ежась, хмурясь. Куда идти? Вниз, в эту темноту? Или назад, в тупик коридора с его немыми дверями? -Дурдом... - Зашептала девушка, чувствуя непреодолимое желание нарушить эту чертову тишину. Главный Холл – сердце дома, просторное помещение, уходящее ввысь до самого второго этажа, с которого девушка и взирала на все это чудо. Паркетный пол когда-то был цвета меда, но теперь потемнел, вспучился, а в углах и вовсе провалился, обнажая черноту балок перекрытия. Посередине – огромная, некогда роскошная ковровая дорожка, теперь истлевшая и покрытая слоем грязи. На стенах – бледные прямоугольники и овалы от снятых картин и зеркал. Темные синие глаза прищуриваются, высматривая что-то крупное в холле. Не сразу она угадывает в полумраке массивный напольный часовой шкаф. Его циферблат застыл, а маятник бесследно исчез, не спеша восстанавливать ход времени. Октавия поджимает губы, начиная медленно и осторожно спускаться. Стоило сваливать отсюда как можно быстрее. Кто бы это все не устроил, сначала стоило убраться подальше. А потом уже разбираться. Побыстрее. Подальше. Шаги становятся громче – это девушка замечает входные двери и спешит к ним, уже не сильно задумываясь о скрытности. Не мелькает и мысли о том, что до той странной встречи с девчонкой, после которой брюнетка потеряла сознание, этот холл выглядел иначе, выглядел еще более потрепанным, еще более пустым. А сейчас словно помещение было менее потрепано. Но синеглазая на это не смотрела. Она просто спешила к большим дверям. Переступив порог через массивную, но со временем перекосивщуюся на одну петлю дверь, ее встречает не тишина, а гулкая пустота, нарушаемая шелестом. Ночной мрак пронизывает лучи лунного света. Красивое соотношение. Луна проглядывает сквозь пышные кроны нескольких деревьев, стоящих прямо подле большого крыльца. Воздух густой, пахнет старой пылью даже здесь, влажной древесиной и сладковатым, неприятным душком тления. Октавия делает несколько спешных шагов и, запинаясь, едва ли не летит кубарем по каменным ступеням крыльца. С трудом удерживает равновесие, застывая в кольце заросшего сада и полуразрушенной каменной ограды. Чуть дергается, оборачиваясь. Когда-то аккуратная дорожка из каменной кладки давно съехала на обочину, забитая репейником и молодыми сосенками. Вид подобного явления пробуждал в душе ужас и восхищение одновременно: когда-то это место было чьим-то домом, пристанищем, самым родным местом, ухоженным, что ассоциировалось с теплом и близкими, а сейчас оно представляло собой лишь покинутое и обветшалое, а местами и обгоревшее нечто. И это дорожки, некогда только уложенные с мыслью «утопчется», где кто-то делал свои первые шаги, сейчас были покрыты мхом, поглощены травой и землей, практически незаметные. По спине пробежали мурашки, а голова неприятно заболела. Сердце заныло, охваченное столь неприятным и странным чувством дежавю. Прочь... Подальше к чертовой матери... Само здание из темного, почти черного камня и потемневшего от времени дерева, в стиле солидного, но не вычурного классицизма. Внушало восхищение архитектурой. В прочем, в большей степени его заглушал ужас и непонимание, лишь сильнее поднимающиеся в душе юной предпринимательницы. Синие глаза уловили резные металлические ворота. Трефченко поспешила к ним, на ходу застегивая клетчатую кофту. Замка видно не было. Октавия четко видела проушину, видела отсутствие замка, щеколды, засова или иной херни, коя могла бы сдерживать ворота, не позволяя им открыться. Вот только сама металлическая преграда решила, что девушке и так неплохо – открываться не желала. Как бы брюнетка не осматривала ворота и калитку – последнюю и вовсе с трудом чудом нашла в ночном полумраке – никаких «перекрытий», мешающих открытию, не было. Однако те никак не открывались. Протиснуться она нигде не могла, перелезть тоже. Брюнетка беспокойно сновала туда-сюда под воротами, и решила обойти по периметру. Кажется, и без того редкие мысли о том, что тот, кто изначально притащил ее сюда, может быть рядом, покинули голову девушки окончательно. Недалеко от дома зияют черные подпалины – обугленные балки, точно ребра вымышленного и уже давно почившего существа, торчат в небо, а на каменной кладке остались сажевые языки. Кажется, некогда это была беседка или небольшой домик-сарай. Вия передернула плечами. Дом был окружен забором со всех сторон без каких либо пробоин. И, возможно, при других обстоятельствах она искренне бы восхитилась красотой и стойкостью этого забора. Но пока он только вызывал ужас и раздражение. Нужно найти выход... Единственное подобие выхода девушка нашла лишь одно. Маленькая пристройка в один этаж с небольшой ненадежной лестницей на боку. И столь удобно оно было расположено для побега – при желании с крыши можно было бы и перепрыгнуть на забор. Конечно, с достаточно высокой вероятностью недопрыгнуть или же навернуться. Решив не рисковать, Октавия осторожно, с негромким пыхтением, но довольно спешно начала поднимать лестницу к себе. Разместила ее одним концом на крыше, а другим – на верхушке забора. Она перебиралась медленно, неуверенно, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Один шаг. Остался один шаг. -Мамочка? Сердце пропустило удар. Кровь от лица отхлынула, из-за чего и так бледное на фоне смольного цвета волос, так еще и в лунном свете, казалось подобно мелу. Пальцы в миг стало ледяными. Синий взгляд медленно сместился в бок, туда, откуда донесся голос. Девочка стояла на траве почти точно под лестницей. Золотые локоны казались светлее в лунном свете, а вот лазурьевые глаза словно светились льдом и пренебрежением. -Неужели ты хочешь уйти..? - Малышка растягивает слова, когда тонкие бровки чуть хмурятся. Но не в детской обиде, а во взрослом раздражении. Ужас охватывает с новой силой, и Октавия солгала бы, сказав, что не перепугалась до полусмерти. Равновесие было потеряно, и девушка зашаталась на и без того хлипкой лестнице. Замахала руками, молясь, лишь бы не упасть. И больше пугала не высота и вероятные травмы, а мысль того, что упадет Трефченко точно под ноги к девочке... Но равновесие сохраняется. истинным чудом, но сохраняется. Она закусывает внутреннюю сторону щеки и, резко отвернувшись, делает спешный большой шаг вперед, чувствуя опору. Не хлипкую деревяшку, а достаточно широкий металлический прут забора. Девушка замерла на несколько секунд, чувствуя себя птицей на жердочке: на заборе она стояла, расположив ботинки так, чтобы и пятка, и носок расположились в воздухе, а упирался именно свод стопы. За забором был виден довольно густой лес, окружающий невысокий холм, на котором они сейчас и находились. Но совсем недалеко, примерно в миле от них, виднелась... Деревня? Синие глаза четко уловили силуэты крыш домов. Покачнулась вперед, желая свалить подальше. И лишь когда земля начала спешно приближаться, удумалась хоть как-то худо-бедно сгруппироваться, зажмурившись. Божья помощь или тело воспользовалось школьными рефлексами, но девушка умудрилась приземлиться на ноги, пусть и летела головой вниз. Левая лодыжка болезненно стрельнула при приземлении, а ладони, которыми девушка уперлась в землю, неприятно закололо, словно редкие иглы хвои. Шум стих моментально, даже при закрытых глазах потемнело. И запах... Запах сменился... Октавия распахнула глаза, желая вскочить и драпать отсюда так далеко, как только может. Вот только... Вместо леса на нее смотрел бесстрастный камин. Голова закружилась, а к горлу подкатил ком тошноты. Здесь она очнулась в первый раз. Гостиная. Все то же деревянное помещение, изрядно потрепанное годами. Потемневшее дерево, прохудившееся то тут, то там и пара кресел, ткань коих тоже потемнела, лишь дополняли картину. Точно по центру стены находился большой камин. Вдоль стен – большое количество огромных книжных шкафов, содержание которых сохранилось лишь частично, в большинстве своем облизанные пламенем. Октавия прищурилась, стараясь хоть как-то сфокусировать размывающееся зрение. Хотя даже так казалось, словно раньше помещение было в более плохом состоянии. Слабая попытка подняться на ноги обернулась лишь подвернутой ногой и падением на пол. Плечо неприятно ударилось о древесину. За ним и висок. Голова закружилась с удвоенной силой. Сознание начало стремительно ускользать сквозь пальцы. Трефченко негромко захрипела, ощущая внезапно навалившуюся тяжесть. -Мать твою, откуда она здесь? - Голос доносится словно сквозь пелену. Вия дергается, перепуганная, но в следующий миг сжимается в комочек, хватаясь за голову. Конечно, наличие хрен пойми откуда взявшегося человека, а то и не одного, приводило в ужас, однако мелькнула и счастливая мысль, что она теперь не одна. -Я... Я не знаю, приятель. Хей, мисс..? С вами все хорошо..? Она чувствует слабое и неуверенное прикосновение к плечу. Однако она чувствует, как чужая рука дрогает, когда раздается детский голосок: -Мамочка всегда страдала мигренями. - Голос кажется непозволительно громким, точно раздается в самой голове. Трефченко жмурится, скалится, впивается пальцами в волосы сильнее, будто старается перебить все нарастающую боль в голове и теле тем, как едва ли не вырывает себе волосы. -Т-ты... Кто, нахрен, такая?.. -Эй, Джон, она же ребенок, не груб-... -И как мы тут оказались? -Братишки всегда были громкими... - Задумчиво тянет детский голосок. И головная боль становится сильнее, точно выстрел прошибая виски. И девушка громко шипит, стараясь хотя бы не закричать. - Но я вас так любила всегда. Также как и... Мамочку. Ну ничего. - Детский смех приносит странное успокоение, словно магия. -Да что ты... Несешь..? Октавию чуть подтаскивают к себе, будто защищая. Она чувствует, как в спину не сильно упираются чужие колени, а голову чуть приподнимают. -Скоро вся наша семья будет в сборе. - Сладкий голосок завлекает, уводит куда-то прочь. Октавия морщится, ощущая чужую руку на талии, когда ее пытаются подтянуть ближе. Дрожащими ледяными руками она хватается за нее, чувствуя, как ее хозяин вздрагивает. -Мисс, вы как..? - И так негромкий голос над ухом кажется почти неслышным из-за звона. -Херово. - Лишь едва слышно хрипит сама Трефченко. -Но пока мы ждем папочку, вы можете походить тут. - Малышка хихикает. - Вспомнить, как нам тут было хорошо. Вспомнить наш дом. - Сладкий голосок внезапно становится грубым и холодным. - А мамочка наказана. Новая волна боли накрывает непозволительно резко, и девушка, беззвучно вскрикнув, обмякла.