Последнее желание

      Магия возвращалась к Эстер быстро, но волнообразно. Жар начал спадать только под утро, пока Ворон отпугивал его своими прохладными оберегающими потоками волшебства. Со стороны казалось, будто она переживает пробуждение силы, как случается у маленьких ведающих, только, в отличие от большинства из них, вряд ли уже забудет испытанные ощущения.       Когда Эстер сонно потянулась рядом с ним, Ворон мановением руки вызвал на прикроватную тумбочку согретой воды из самовара, но тут же вернул ладонь туда, где она покоилась последние часы: на тонкое женское плечо. То самое, ниже которого он не посмел опустить взгляд накануне, успевшее за мгновение без его тепла покрыться мурашками.       Ворон подтянул одеяло повыше, до шеи укрывая Эстер, и осторожно сел на кровати, запуская пальцы себе в волосы. Она ещё не сбросила с себя оковы дрёмы, а потому не могла видеть, как льдистые глаза за прорезью маски потеплели от внезапно брошенного в её сторону взгляда. Мир вокруг менялся быстрее, чем в любой век до сего, и Ворон за эту бесчеловечно долгую ночь наконец-то понял, что окончательно с этим примирился. Время бежало рядом с Эстер иначе, почти безболезненно. Тревожным маяком впереди виднелось 25 ноября, но и эту дату наверняка пережить удастся.       Она медленно подняла припухшие от слёз веки и потерянно посмотрела перед собой. Приподнялась на локтях, оглядывая комнату, и не сразу увидела Ворона, уже притянувшего чернильным облаком белоснежную чайную пару.       — Доброе утро, Эстер.       Он помог ей сесть и опереться на себя, чтобы она могла утолить жажду. Трясущиеся скорее от волнения, чем от слабости тонкие пальцы плохо справлялись с чашкой, а потому Ворон бережно поддерживал ту за донце. Только после этого Эстер смогла произнести ответное приветствие, смущённая и ранимая сейчас, когда он мимолётно коснулся её руки.       — Не пытайтесь пока пользоваться магией, отдохните. — Ворон мягко прислонился каменной щекой к женскому виску за секунду до того, как встать с чужой постели. Бытовые чары быстро организовали на прикроватной тумбе небольшое подобие завтрака или раннего обеда на серебряном подносе, хотя Эстер уже легла обратно, заворачиваясь в одеяло, как в плотный защитный кокон. Ворон ощущал, что она практически восстановилась физически, но на моральную сторону вопроса пока повлиять мог мало. Наверняка перед её мысленным взором сейчас проносились сказанные накануне слова. Приходилось оставить её сейчас, пускай и хотелось этого мало. На тумбочку рядом с подносом легло иссиня-чёрное перо. — Если я понадоблюсь вам, пожалуйста, возьмите его. Вашего ресурса это не затронет, зато я появлюсь немедля.       Она кивнула с видимым усилием, заставив Ворона глубоко вдохнуть.       Глаза знакомо заволокло чернотой, чтобы следующим они увидели перед собой соседнюю комнату, а затем и зимний Петербург.       Ни в тот день, ни в последующий поговорить как следует и не удалось. Перо оставалось лежать на прежнем месте, судя по тому, что верховный ведьмак не отвлекался от своих прямых обязанностей.       Вначале Ворон останавливал горячность каперанга Ланского, а вместе с этим прекращал поиски леди Кроу, которую тот отчаянно требовал увидеть. Это вызывало такое же раздражение, как и в их первую личную встречу. Ланской-младший совершенно не чувствовал грани между сдержанным участием и навязыванием помощи, хотя Ворон со всей накопленной столетиями дипломатичностью доказывал, что Эстер в порядке. Когда дипломатичность стала иссякать, пришлось выражаться куда крепче. Дела Ковена, связанные с расследованием преступлений хрономанта, также не могли ждать, тем более, пока пострадавшая в том числе из-за этого Эстер ещё куталась в тёплую шаль при выходе из комнаты. Стоило ей после впервые покинуть дом Белогора, как уже она закрутилась в водовороте задач, а потому встречи их мало-помалу вернулись на круги своя, если не считать важным выбор дивана, а не двух кресел, для обмена информацией вечером. Но Ворон данный выбор таковым считал. Особенно в моменты, когда Эстер спокойно соприкасалась своими коленями с его и позволяла постоянно, но невинно держать себя за руку.       Очередной вечер не застал врасплох за исключением того, что календарь упрямо грозил датой 24 ноября.       — Здравствуйте! — Эстер резко поднялась с дивана, стоило чёрному туману заклубиться в гостиной. Ворон держал большой и толстый бумажный конверт, который тут же оказался на низком кофейном столике.       — Здравствуйте, Эстер. — Чёрная перчатка уже привычным немного властным жестом подняла её руку к недвижимым каменным губам. Сегодняшние перемещения Эстер по городу снова потребовали присутствия Николая Ланского. — Я принёс всё, что удалось раздобыть.       Пряжа магии опутала конверт, заставляя разнокалиберные листы, лежавшие внутри, повиснуть в воздухе на уровне глаз. Часть из них была с нарративом: различные заговоры, записанные ореховыми чернилами ещё полууставом, железо-галловые отрывки сказок от собирателей фольклора. Часть бумаг была исчерчена фигурными орнаментами, мелкими и крупными рисунками.       — То, что хрономант смог вытянуть из дома старицы, проведшей ритуал над Надеждой, то, что обнаружили при его разборе, — Ворон обвёл свободной рукой группу листов с разномастными изображениями. Другую он не отнимал от ладони Эстер. — Более старые записи нашлись в архиве ведающих, но зарисовки точно с места. Дальше он исчерпал ресурс.       — Это лишь…       — Лишь походит на то, что нам нужно. Но не точь-в-точь, — Ворон устало выдохнул, обходя Эстер со спины. Теперь его предплечье покоилось на её талии, согревая сквозь слои ткани. — Магия, следы которой мы ищем, даже древнее кириллицы.       — И древнее вас?       — Мы с кириллицей ровесники. — Ворон усмехнулся в ответ на её озорной взгляд, на дне которого плескалась едва скрываемая тревога. Уже завтра…       Бумаги послушно влетели обратно в конверт. Эстер развернулась в мужских объятиях, исследуя пальцами тёмные лацканы пиджака. Ворон склонил голову, доверчиво касаясь холодным каменным подбородком чужого виска. Прикрыл глаза.       Молчали.       Всё, что нужно было сообщить, Эстер уже передала зачарованным сообщением несколько часов назад. «Всё в порядке». Приговор, означавший, что ничего нового разведать не удалось. Даже несмотря на попытки приготовиться, несмотря на аудиенции и встречи, всё в любом случае должно было решить наступление 25 ноября.       Ворон неосознанно привлёк Эстер чуть ближе к себе.       К простой истине он пришёл очень давно: человека меняет не время и не обстоятельства. Трижды дурак останется таковым при прочих равных и в двадцать, и в шестьдесят. Мудрец будет мудр в войне и мире. То, что заставляет человека поменяться — это ответственность. Трижды дурак, отвечающий за себя и кого-то, способен стать дважды дураком. Ответственный мудрец не будет расточать мудрость кому попало.       Его собственная ответственность сейчас задумчиво гладила серебряную брошь над мерно стучавшим тысячелетним сердцем. Не иллюзорная и абстрактная, не условные тысячи ведающих, большую часть из которых он никогда не увидит. Настоящая. И её он был вынужден завтра отпустить ради опасного предприятия, хотя и сам станет рисковать в то же время.       — Вы ужинали, Эстер?       — Да. — Она ответила не сразу, будто мысль, бушующая у неё в голове, раскатами грома заглушила его голос. — До сна ещё есть время… вы не хотели бы почитать?       Ворон открыл глаза. Эстер так и стояла подле него, но плечи её чуть опустились. Но то было не проявление печали, скорее какого-то принятия.       — Я был бы… рад. — Рад. Рад, потому что давно не имел возможности побыть в полном спокойствии. Этот вечер являл собой затишье перед бурей, грозой, которую Ворон ненавидел и в прямом, и в переносном значении. Сейчас же перед ним открылась дверь к чему-то доселе запретному: к отдыху. Пускай и всего на несколько часов. — У Белогора прекрасная библиотека.       — Я взяла на себя смелость отобрать несколько книг. — На её щеках заиграл румянец смущения. Будто бы те дни, что они провели как избравшие друг друга люди, ещё не стёрли до конца границы государств с названиями «Эстер» и «Ворон».       Ни один не выглядел удивлённым, когда двое поднялись по лестнице и прошли к гостевым комнатам мимо тяжелой дубовой двери библиотеки. Вместо этой открылась другая. Кроткий огонь камина освещал комнату с белоснежным трюмо и кроватью с тяжелым балдахином. Эстер указала на пару кресел напротив окна, с подоконника которого смотрели несколько книжных корешков.       — Любите русскую поэзию? — Ворон протянул руку к одному из них, вынимая из ровной гряды томик с золотым тиснением. М. Ю. Лермонтов, В. А. Жуковский, А. С. Пушкин. — Не хотите ли, чтоб нашими компаньонами были «Руслан и Людмила»?       — Я была бы… рада.       Они сели в кресла, пускай пространство между ними уже казалось немного излишним. Два подлокотника мешали протянуть руку и провести по плечу Эстер. Впрочем, отсутствие близости телесной не означало…       Она осторожно забрала у Ворона книгу, раскрывая её и укладывая себе на колени. Так свет камина ровно ложился на короткие строчки. Голос Эстер немного дрожал, когда она прочла:       — Для вас, души моей царицы,       Красавицы, для вас одних       Времен минувших небылицы,       В часы досугов золотых,       Под шепот старины болтливой,       Рукою верной я писал;       Примите ж вы мой труд игривый!       Ворон опёрся о подлокотник, закинув ногу на ногу. Его взгляд скользил по Эстер, позволяя любоваться ею в полумраке. Немного сведённые к переносице брови, выдававшие сосредоточенность. Слегка растянутые в полуулыбке губы, замирающие, когда она подбирала верное ударение. Ловко переворачивавшие страницы пальцы… Строфы поэмы летели незаметно, так, что для Ворона стало сюрпризом, насколько скоро томик перекочевал к нему в руки. Настала его очередь.       — Дела давно минувших дней,       Преданья старины глубокой…       Голос Ворона звучал тише и увереннее, как непреклонный морской вал. Ему хотелось читать медленно и мягко, возможно, немного усыпляюще для Эстер. Он видел, как она уставала за эти дни, пожалуй, до конца не оправившись, пускай магия и была полностью стабильна. Завтра случится многое, и лучше бы ей…       — Жених в восторге, в упоенье:       Ласкает он в воображенье       Стыдливой девы красоту…       Спрятавшиеся от мыслей сами по себе произносимые слова внезапно достигли разума, когда слева, где сидела Эстер, раздался тихий шорох. Ворон дочитал три оставшиеся на странице строчки и перевернул её, отводя взгляд ещё больше в сторону.       — И вот невесту молодую       Ведут на брачную постель;       Огни погасли…       — И ночную… — Эстер подхватила строчку, бережно вынимая из мужских рук книгу. — Лампаду зажигает Лель.       Она первая потянулась за поцелуем, пускай Ворон не отрицал и своего желания. Сросшаяся с ним преграда в виде маски, казалось, не помешала почувствовать нежность, с которой Эстер прижалась губами к его губам, ладони, легшие на каменные скулы. Периферическим зрением он видел ранее, как Эстер боролась с собой, но всё же выбрала этот отчаянный шаг. Не будь с ней всё так непросто, Ворон бы и сам спрыгнул в эту пучину, но бездна нашла его сама. Он чуть дёрнул её на себя, вынуждая сесть ему на колени. Руки собственнически легли на самое узкое место спины, приближая. Дыхание постепенно сбивалось, хотя Ворон многое бы отдал, чтобы ощущать больше. Казалось, Эстер и этого было достаточно. Не поцелуя, но идеи поцелуя. Маска нагревалась от её тепла, это было так приятно, словно она вовсе исчезла с лица.       Когда Эстер отстранилась, Ворон ослабил хватку, ожидая, что за его вольность потребуются извинения. Что она поднимется, оправляя юбку, и пожелает доброй ночи. Но этого не произошло.       Эстер аккуратными практически лишенными дрожи движениями расстегнула пуговицу его пиджака. Затем вторую. И третью. Потянулась к воротнику рубашки.       Ворон поймал её запястья.       — Почему ты это делаешь? — Его голос звучал как-то надломленно.       — Хочу. — Её лицо заливала краска, хотя глаза сияли верной и прочной решимостью.       — Вы слышите ль влюбленный шепот,       И поцелуев сладкий звук,       И прерывающийся ропот       Последней робости?       Он продолжил поэму по памяти, так, как считал правильным. Глаза Эстер загорелись, когда она поняла, что ему практически не нужно было смотреть на текст всё это время, и Ворон не расстроился, что его на том поймали. Он опустил руки, позволяя Эстер самостоятельно расправляться с пуговицами. Она подходила к этому очень осознанно, как ученый, составляющий текст научной статьи. Без пылкости и горячности. С удивлением и принятием.       Первый явившийся перед ней шрам белел сразу под левой ключицей, тонкий и едва заметный. Следующий, уже толще, криво проходил по солнечному сплетению. Спускались к животу третий и четвёртый, вторили линиям чёрных нательных рисунков, отдалённо напоминавших тот, что скрывала за собой маска. Пятый, шестой… Почти все они меркли на фоне розовых «ветвей», идущих от плеча. От места, куда попала молния, протянулась толстая неровная линия, бесконечное множество раз раздвоившаяся и въевшаяся в кожу аж до поясницы. Сейчас Эстер видела лишь малую часть, неудачно отпечатавшуюся на груди той роковой ночью.       Она машинально коснулась шрама, что неровным кругом стягивал кожу там, где с правой стороны заканчивались рёбра. Ниточка тёплой ласковой магии потянулась к этому месту, заставляя Ворона бережно обернуть её чернильным туманом и вернуть владелице.       — Не надо… Он сто лет как не болит.       Эстер слишком знакомо усмехнулась. Видимо, понимая, что почти всю остальную одежду не получится снять в таком положении, она обратилась взглядом к перчаткам. Потянула за тонкую ткань, что касалась её намного чаще, чем голая кожа. Обнажила ряд совсем мелких шрамов и спускавшуюся откуда-то с предплечья линию татуировки. Увидела, наконец, то, что от неё прятали столько времени.       Ворон завёл руку за её шею, огладил позвонки, скользнул чуть выше, где волосы с затылка собирались в безукоризненную причёску и откуда по всему телу её побежали мурашки. Вспомнил тот самый момент, когда подобное произошло впервые. Оторвался от спинки кресла, провел холодным выступом носа маски вверх до подбородка, улавливая, как Эстер вздрагивает от этого движения. Вдохнул едва уловимый горьковатый запах.       Он усадил её на своё предплечье и поднял, вставая с кресла. Магия вырвалась без лишних просьб, перенеся их вдвоём на несколько метров, к кровати. Самое короткое пространственное перемещение, которое только приходило на ум.       Ворон опустил Эстер на покрывало и хотел выпрямиться, когда она протестующе уцепилась за до конца не снятый пиджак.       — Позвольте мне… — Эстер проследила руками линию плеч, забираясь под ткань. Пиджак и рубашка зависли в воздухе на мгновение, чтобы отлевитировать к креслу. Чьей это было прихотью — так ли важно? Ворон следил за её реакцией на себя, на бледные жилистые руки, расчерченные чёрными символами и напоминаниями о старых сражениях, на широкие, столь же задетые пометами магии и времени плечи. Когда она шумно выдохнула, не смог удержаться и спросил:       — Ожидали увидеть перья? — В голосе звучала улыбка.       — Я — нет. — Предположения, кто ещё мог бы того ожидать, не родилось, потому что Ворон ощутил мягкие губы на своей шее, под линией челюсти, где лицо сменялось маской. Его ладонь сама собой нашла верх лифа её платья.       — Эстер… — голос охрип, запросто выдавая все секреты верховного ведьмака.       Она начала опускаться назад, утягивая Ворона за собой. Когда он навис сверху, упираясь по обе стороны её головы, раздался звук, уже знакомый здешним стенам. Так расстегивались одновременно все крючки и застёжки платьев.       — Завтра может случиться всё, что угодно, — Эстер откинулась на подушку. Её волосы, из которых Ворон заблаговременно вынул шпильки и заколки, рассыпались по ней свободным водопадом, приковав к себе внимание. — Прошу…       — Я позабочусь о вас, — Ворон сплёл их пальцы, опускаясь ниже, лоб ко лбу. Глаза в глаза. Давая обещание не только на эту ночь, но и дальнейшие, сколько бы их ни было. Не ему бояться держать ответ даже перед Александром Кроу.       Балдахин опустился под давлением магии Ворона, ревниво скрывая двоих даже от чар охранного плетения. На этот раз он не чувствовал себя негодяем и бесстыдником, хотя без зазрения совести пожирал глазами каждый открывавшийся перед ним в полутьме сантиметр кожи. Обрамлявший шею ожог, округлые полушария грудей, мягкие линии живота и бёдер, до того невидимые под шёлковой камизой. Везде, где он бы хотел оставить поцелуи, но боялся потревожить жесткой маской, он проводил ладонью. Гладил, выводил узоры, приникал магией, тревожа потаённые участки самого совершенного в своих несовершенствах тела. Как давно он не был с женщиной, а оттого взвешивал каждое действие. Увлекался не просто страстью, а целой гаммой эмоций, достойных и тех, что не должны быть произнесены в приличном обществе. Ласкал внутреннюю поверхность бёдер, настойчиво давил на заветные точки.       Случившееся не доставит неприятностей. Напротив, оно должно многое прояснить. Если Фригг ещё не лишила его своего благословения.       После того, как Эстер распалилась окончательно, перестав в смущении прикрывать грудь, Ворон не торопясь направил себя, давая ей привыкнуть к заполненности. Не двигался, впитывая этот момент единения, жар, выискивая у неё на лице признаки того, что всё должно закончится в эту самую секунду. Когда она задышала чуть глубже и прогнулась в пояснице, Ворон глухо простонал сквозь маску от того, насколько стало узко. Толкнулся впервые. И снова. Не отпускал чернильные всполохи, готовый тьмой погасить возможную боль, но Эстер закусила губу и уткнулась лбом ему в плечо, самозабвенно, пусть поначалу неумело помогая каждому движению, тихо вскрикивая, оставляя красные полосы от ногтей поверх побледневших шрамов. Обнимала, притягивая к себе, отказываясь показать хотя бы намёк на сожаление. Была так прекрасна… Ворон остановился, когда осознал близость финала. Войдя на всю длину, опустил ладонь туда, где два тела соединялись. Его бёдра замерли, в то время как пальцы закружили над входом, вымаливая стоны. Когда Эстер зажмурилась и напряглась, задерживая дыхание, чтобы в следующее мгновение содрогнуться, и сам Ворон, чьё возбуждение пульсировало от тесноты, наконец, достиг предела, выходя из податливого тела, убирая магией мелкий беспорядок на простыне.       Он опустился рядом с ней, утягивая в защитный кокон своих объятий, вдыхая запах волос. Голова Эстер нашла покой поверх ветвистого шрама, предварительно несколько раз поцелованного и обласканного. Одеяло укрыло две сплетённых норнами судьбы с одним общим желанием. Возможно, последним для обоих.       Где-то далеко часы звонили полночь. Наступало 25 ноября.