Пролог

Хюррем султан обуяла дрожь с приходом Афифе хатун. Еще немного и она скажет, что эту мерзкую персидскую шпионку отошлют до самого заката. Терпение, лишь терпение. Сделав поклон, Афифе хатун не взглянула в глаза госпоже, спокойно дождавшись, пока шехзаде Джихангира уведут в свою комнату. — Не молчи, Афифе! — резко вскрикнула Хюррем, сжав ладони в кулаки. — Госпожа… Султан Сулейман хан принял решение… — Афифе замялась, переводя дух. — заключить никях с Фирузе хатун… Хюррем султан сразу осознала произошедшее. Воздух для нее отяжелел, дышать с каждой секундой стало труднее. Султанша схватилась рукой за шею, упав с тахты на колени. Афифе ринулась к ней, обхватив за плечи. Ее потрясли дрожь и прерывистое дыхание, охватившие все тело госпожи. — Госпожа моя, не печальтесь. Этот никях не меняет истины — только вы истинная хасеки нашего повелителя, первая законная супруга, управляющая его гаремом! Ваш сын, ваша гордость, в санджаке престолонаследника — в Манисе! Не дайте этой мелочи сбить вас с ног! — Афифе ласково погладила ее плечи, наклонившись ниже к ее лицу — его будто ждали погребальные одежды… — Я уже на коленях, Афифе хатун… — произнесла Хюррем султан и с яростью сбросила с себя усыпанную драгоценными камнями корону. — Как он мог так со мной?! — вскричала словно в истерике она, прикоснувшись руками к узорчатому ковру. Все это время в ее сердце горела надежда, что Сулейман ее любит, что она ему горячо дорога, что Фирузе — не больше, чем молодая услада. Хюррем проиграла пари, теперь она должна убить себя. — Госпожа, не смейте повторять то, что случилось на вашем балконе! — сказала Афифе, будто уловив ее мысль. — Ваша жизнь — не только султан. Вы — мать, вы — правительница! Не оставляйте же нас, не навлекайте на себя смех и злорадство. Вы еще можете бороться! Ваш путь был устлан горящими углями, ее же путь усыпан тюльпанами! Аллах справедлив, госпожа! Вы тоже будете ступать по райским садам! Хюррем подняла опущенную голову и взяла руку Афифе. Слезы не текли из ее глаз, но они пронзали ее тело изнутри, словно стрела. — Она из моих рук выпьет этот яд! Она будет ступать в адовом огне! — сказала Хюррем и поднялась, быстрой походкой направившись к двери. Афифе вскочила вслед за госпожой, но она ничего не могла сделать, лишь помолиться, чтобы она не навлекла на себя беду. Слухи в гареме расползаются быстро. Вокруг только и стояли удивленные вздохи, страх и интерес за ответ Хюррем султан. Рабыни промывали ей кости за спиной, ядовито говоря, что ее бремя любви и власти подошло к концу, что нерушимая любовь рухнула, коей все восхищались и опасались. И такими же ядовитыми и даже сочувствующими взглядами они смотрели вслед Хюррем султан, которая с гордо поднятой головой шла в покои султана. Все ожидали, что вот-вот рухнут небеса… Сулейман уже ждал ее. Ждал пугающего его разговора. Сидев за своим столом и перебирая бумаги, повелитель не мог ничего прочитать. Он убеждал себя, что его принятое решение единственное правильное и верное перед лицом Аллаха. Но ветер бури, которая вскоре разразится в гареме, уже доходил до его бороды. Подойдя к стражникам перед покоями султана, Хюррем как могла успокаивала себя. Она хотела взять себя в руки, дать волю чувствам позднее, наедине с собой. Но у нее не получалось. Сжигающая ревность и обида заполонили ее сознание. Стражники открыли перед ней двери. Набравшись смелости, Хюррем вошла в покои повелителя, через силу поклонившись. Она смотрела на него, сидящего за столом. Лютая ненависть прожигала и опаляла. Перед Сулейманом предстала она… Его законная супруга, мать пятерых его детей, бесценный друг… Она не ступала дальше. Исхудавшая за несколько дней, с темными кругами под глазами, она испепеляла взглядом с болезненной краснотой все вокруг. — Брак с русской рабыней, с русской ведьмой, твой народ смог пережить. Но чтобы их повелитель сочетался браком с персидской шпионкой, когда вот-вот грянет вновь война с Персией, этого тебе не простят никогда! — громко сказала Хюррем, видя, что Сулейман раздражен. К ее горлу подступал ком, не дававший спокойно дышать. Тяжело вздохнув, Сулейман поднялся из-за стола и подошел ближе к Хюррем. Он старался не смотреть ей в глаза, кои пронзали его душу холодным ударом. — Отныне приказываю тебе смириться с тем, что Фирузе — персидская султанша, спасшаяся во время кораблекрушения. Приказываю тебе принять то, что она станет моей второй законной женой, членом моей семьи. И если с ней что-нибудь случится, всю вину я на тебя положу, Хюррем! Можешь идти, — сказал грозно Сулейман, отвернувшись от нее, спасаясь от тяжелого чувства на душе. — Она ведь обманывала тебя! Скрывала, что она мусульманка! И как ты можешь после этого прикасаться к ней?! — вскричала Хюррем, будучи на грани срыва. Сулейман подходил к своему столу, но Хюррем не сдержалась и приобняла его широкую спину. Ей нужно было его объятие, его запах, его тепло… — Раз ты хоронишь меня заживо, я не поддамся… Долгими разговорами, горячими ночами, нежными письмами и большой любовью я жила все эти годы! Куда улетели твои слова, Сулейман?! Годами я терпела наложниц, рабынь и принцесс, что затемняли твое сердце! Боролась с ними, так ради чего?! Что стоят твои признания, твои обещания?! Что стоит твоя любовь?! — кричала злобно хасеки. Сулейман не выдержал, развернулся и схватил ее за плечи, сдерживая себя от нахлынувшего порыва ярости. — Замолчи, Хюррем! Довольно! — глаза их оказались близко, что казалась, вот-вот они вспыхнут от искры другого. — Неужели ты посмотрел на меня… Мне есть ради чего жить, Сулейман, я справлюсь и с этим! Вот что я тебе скажу. Последний раз я смотрю на тебя, последний раз откровенно говорю с тобой! Больше ты меня не коснешься! — Хюррем сбросила его руки со своих плеч. — Тебе всегда нравилось причинять мне боль… Во мне ее столько, сколько тебе никогда не выстоять, Сулейман! А я выстою! Снова! — сказала Хюррем и быстрыми шагами вышла из покоев, захлопнув двери без помощи стражи с громким стуком. Сулейман остался один, погруженный в свои мысли. После ухода Хюррем он чувствовал себя, словно опаленный жарким огнем. Ее слова он не воспринял всерьез. Спустя какое-то время после таких выходок они по обыкновению вновь наслаждались друг другом. Но теперь все будет по-другому. Сулейман это чувствовал, но не хотел принимать. «Сулейман, что же ты сделал со мной? После всего пережитого?! А помнишь, как ты представил меня покойной валиде султан в качестве своей законной супруги? Помнишь, как тебя захватила болезнь, и я молила Аллаха денно и нощно о твоем выздоровлении?» — думала Хюррем, ступая по коридорам дворца. Остановившись около комнаты девушек, она с грустью осмотрела высокие стены, несчастных свидетелей. «Помнишь нашу первую встречу? Как я упала в твои руки, распахнув глаза и свою душу? Ты закопал это, бросил навсегда в воды Босфора, унесшие далеко-далеко наши воспоминания…» — Хюррем вмиг отбросила свои мысли о падишахе, направившись к широкой лестнице. Хюррем шла, полная рвения встретить Фирузе. Ненавистью своей она заглушала то безнадежное состояние души, что уже должно было повалить ее. Фирузе готовили отдельные покои по приказу султана, где она с удовольствием распоряжалась. Многие рабыни, калфы и евнухи не отходили от новых покоев будущей султанши, уже ожидая Хюррем султан, словно наизусть зная ее повадки. Будто никого не заметив, Хюррем вихрем вошла к Фирузе, застав ее с деловитом видом подле камина. Служанки, укладывавшие вещи, замерли в поклоне с приходом госпожи. Хюррем спокойно усмехнулась на ухмылку Фирузе, держав себя в руках. Жестом она повелела всем выйти и присела деловито на тахту, разложив руки. — Вы пришли сюда, чтобы исполнить договор? — спросила с улыбкой Фирузе, присев напротив нее. — А ты разве победила меня? Победила любовь султана ко мне? — с губ Хюррем не сходила усмешка и самодовольный вид. — Не успокаивайте себя. Всё кончено. Признайте это, наконец. Вы ничего не вернете. — Он поступил как настоящий мусульманин. Прелюбодеяние не должно просто так оставаться. Да и согласись, нет ничего приятней для воина, чем овладеть женщиной врага. Я бы отослала персам твою голову… — сказала Хюррем и поднялась, начав расхаживать по комнате. Заглянув в стоящие сундуки с дорогими тканями, Хюррем позвала калфу, чтобы эти сундуки перетащили в покои Михримах султан. Фирузе промолчала, лишь усмехнувшись. — Повелитель мне новые подарит. Забирайте еще. Хюррем будто не услышала ее. Она хотела прямо сейчас изорвать ей все волосы и выколоть глаза. «Держи себя в руках…» — приговаривала султанша себе под нос. — Мне стыдно с такой, как ты, иметь какое-то дело, — Хюррем подошла ближе к ее тахте. — Так что не смей обвинять меня в трусости. Я хочу лишь тебя предупредить, — Хюррем с большой хваткой вцепилась в ее горло так, что Фирузе не могла от нее отбиться. — Как быстро ты вознеслась, так стремительно ты и упадешь. Я знаю, что ты шпионка. И я открою всем глаза. А пока наслаждайся — тебе осталось недолго… — Хюррем отпустила ее горло, обтерла ладонь об ее плечо и вышла из покоев, слыша задыхающийся кашель. При ее выходе никто не ринулся к Фирузе на помощь — либо из страха, либо из неуважения. Встретив подле своих покоев обескураженных Сюмбюля агу с Афифе хатун, Хюррем грозно произнесла: — Готовь карету, Сюмбюль, править лошадьми будешь ты! — Помилуй, Аллах, госпожа! Куда же мы?! — всполошился евнух. — Сюмбюль! — сказала Хюррем с таким выражением лица, по которому Сюмбюль знал — еще слово и не сносить ему головы. Хюррем вошла к свои покои взять кошель с монетами, как вдруг увидела стоящую около ее кровати Шах султан. «Тебя еще не хватало» — ненавистно подумала Хюррем. — Госпожа, что вы тут делаете? — Плохие вести быстро разлетаются. Сочувствую тебе. Шехзаде Мустафу не без твоего участия сослали в Амасью, Ибрагима пашу сняли с такого важного поста и сослали в Семендире. Но вот пришел час расплаты, Хюррем, за твои деяния. Все возвращается нам вдвойне, что мы посылаем другим. Не надейся, что и от Фирузе тебе удастся избавиться. Она под крылом повелителя… — лукаво проронила Шах, не спуская с Хюррем взгляд. Поджав губы так, что жилки на шее напряглись до предела, Хюррем подошла к сестре султана, вздернув подбородок. — И это говорите мне вы? Та, что живет во дворце своей сестры, ест и пьет из ее посуды? Идите же и радуйтесь этому, госпожа, пока и ваш муж не отправился вслед за Ибрагимом пашой в какую-нибудь дальнюю провинцию, а вы вслед за ним. Вы же не хотите этого? — Хюррем наклонила к ней голову и чертовски улыбнулась. — Думаешь, обручила Михримах и Рустема пашу, теперь он всесильным будет и защитит тебя? Бедная девочка… Она еще не знает, что ее ждет с такой матерью и мужем. — Понимаю, что вам нечем заняться, ибо в вас бежит кровь Династии, так позвольте мне заняться своими делами, — Хюррем бесцеремонно открыла небольшой шкаф и вытащила оттуда шкатулку с мешочками монет и бумагами. — Всего доброго, — только и сказала она удивленной Шах султан. Сюмбюль ага гнал лошадей из рук вон плохо. То выпадали поводья из рук, то лошади бежали совсем не на ту улицу величественного Стамбула. Хюррем султан не могла себе позволить думать о Фирузе в карете. Султанша смотрела из окошка на торговые лавки купцов, на красивые ткани и различные яства и пряности. Она думала о своем фонде, о своих богоугодных заведениях, чья постройка полным ходом шла Мимаром Синаном. Заехав на невольничий рынок, у Хюррем султан всё сжалось внутри. Сколько обездоленных мужчин, женщин и детей… Сколько поломанных судеб, сколько слез и горя в голодных глазах и сколько равнодушия и насмешек в глазах купцов и покупателей. Хюррем ненавидела их — всех тех, кто посчитал себя вправе продавать людей, как скот. «И сколько же веков понадобится, чтобы понять, что любой человек свободен и не бесправен, как вещь» — думала Хюррем, закрывая платком лицо. Сюмбюль ага остановил карету возле недостроенных зданий. Хюррем вышла из кареты и бросила взгляд на них — виднелись большие крыши школы и каменной больницы для женщин. Вокруг шныряли угрюмые плотники, но, завидев Хюррем султан, они расступились, дав дорогу госпоже. Хюррем подошла у Синану — главному архитектору Стамбула. Вокруг на него на пыльной земле были разбросаны чертежи, а сам он, потирая свою пышную седую бороду, внимательно их дорабатывал маленьким карандашом. Поинтересовавшись, как идет стройка и как долго она продлится, Хюррем услышала лишь радушные восклицания, что всё будет исполнено в свой срок. Хюррем протянула ему мешочек с монетами за хорошую работу, на что Синан ответил бескорыстным благодарным поклоном. Затем Хасеки султан отправилась в столовую для бедных, находившуюся неподалеку. Сюмбюль ага не поспевал за своей госпожой, глядя вслед ее порывистому стану. — Госпожа, куда же вы так торопитесь? — спросил Сюмбюль, жадно глотая воздух. — Хочу забыться, — сказала она тихо, будто ответив самой себе. Большая деревянная постройка встретила их также радушно. Десятка два бездомных стариков, сирот, вдов обедали сейчас в этой столовой, благодаря Бога, что не дал им умереть голодной смертью. Раздавала еду Разие хатун — управляющая этим заведением. Посетители обратили внимание на женщину в дорогом одеянии, начав между собой перешептываться, та ли эта султанша, что кличут ведьмой. — Разие хатун, — Хюррем подошла к большим кастрюлям и чанам с едой, от которых несся аппетитный запах. — Есть ли нужда в чем-то? У поваров? — Слава Аллаху, султанша, все хорошо. За день больше сотни человек наедаются здесь, и всё благодаря вам! — говорила миловидная черненькая женщина, наливая в тарелки суп. — Вы находите работу тем, кто нуждается? — Да, госпожа, вот уже одиннадцать пристроили. — Прекрасно. Поговорив с Разие хатун еще немного, Хюррем подала ей два мешочка с монетами и бумаги с ее печатью, чтобы закупить продукты. Попрощавшись с Разие и уже подступая к выходу вместе с Сюмбюлем, Хюррем услышала радостные восклицания из-за столов: «Долгих лет Хасеки Хюррем султан! Долгих лет Хасеки Хюррем султан!» Хюррем повернулась к людям с улыбкой и кивнула в знак благодарности. Сюмбюль ага с недоверием смотрел на людей в лохмотьях, в чьих глазах читались непонятные помыслы. — Вези на окраину города. К лесу, — сказала Хюррем Сюмбюлю, подходя к карете. Он не стал задавать вопросов, молча сев на козлы. Дорога была долгой. На смену грязному и безжизненному невольничему рынку вознеслись красивые фонтаны и мечети, переливаясь с лучами солнца. «Как можно неподалеку от невыносимого горя любоваться красотой мечетей? Как можно молиться Аллаху, когда за стенами слышен крик и плач?» — не укладывалось в голове у Хюррем. Воспоминания нахлынули на нее ласковой волной. Ее милый дом в простой деревеньке, детство среди бескрайних лугов, скромной церкви с милыми куполами и других сорванцов-ребят. Родные просторы, леса, поля, сладкая летная ягода и душистые травы, запах парного молока… Всё это где-то далеко… Далеко и безвозвратно… Когда карета наконец остановилась, перед Хюррем близ дороги раскинулись могучие деревья. — Жди меня здесь, — сказала султанша и сняла с ног башмачки. — Куда же вы?! — проронил в изумлении Сюмбюль, но всё было напрасно. Султанша уже не слышала его. «Пройдись босиком, все горести земля заберет…» — вспомнился Хюррем далекий голос матушки. Мелкая трава приятно щекотала стопы. Размашистые деревья словно были не рады ее видеть, направив на ее рыжие локоны порыв прохладного ветра. В лесу пахло хвоей и благоуханием диких цветов. Лучи солнца с трудом просачивались сквозь вековые стволы, дотрагиваясь до лица султанши. Нет, турецкие леса не могли равняться с могучим русским лесом, где стройные березы водили хоровод со статными тополями, чей пух жарким летом кружил в окошки дальних селений. Пройдя еще немного, Хюррем увидела маленькую речушку, что текла совсем бесшумно. Она присела на морщинистый валун и дотронулась рукой до тихого течения. Вода неслась кристально-чистой, что даже озорные рыбки виднелись в ней во всей красе. Набравшись духа, Хюррем запела, как много лет назад девчата на сенокосе:

Ходила княгиня по крутым горам, Ходила она с горы на гору, Ступала княгиня с камня на камень, Ступала княгиня на люта змея…

Голос ее лился не позабытой русской душой, такой же свободный и бесстрашный. Но при всей этой легкости, при всех хороших воспоминаниях, у Хюррем не уходил камень с души, что так давил и тянул вниз. «Всевышний мой, зачем же ты давал нам любовь, которая вот так закончится? Прости мои грехи, грешна я пред тобой. Сколько девиц я погубила, чтобы удержать любовь? И какой в этом теперь толк?! Погасло, всё погасло. Так зачем я буду мешать вновь растущему костру? Я была слепа из-за любви к себе, считала, что счастье падишаха только в моих руках. Теперь я понимаю, что тяготила его. Я хочу, чтобы он был счастлив, Всевышний! Ниспошли радость и отраду моему повелителю, пусть забудет он горести и печали! Я не должна рушить его счастье…» — подумала Хюррем, обратив свой взгляд к небесам, и закрыла лицо руками, предавшись долгим слезам. Но они были легки, будто очищали ее душу и придавали сил. Быть может, и лес, и земля забирали ее страдания себе. «Как я могла быть готовой проститься с жизнью?! Я нужна моим детям, тем, кто любит меня и уважает. Отныне ничего меня не заботит, кроме будущего моих детей!» — пронеслось в голове у султанши, и она сняла изумрудное кольцо с пальца, то самое, что подарил ей Сулейман много лет назад в знак своей любви. Хюррем бросила его в воду, наблюдая, как оно упало средь мелких камушков. «Будь там, моя любовь и боль…» Вечером Хюррем султан собрала в своих покоях всех служанок Фирузе и евнухов, что стояли у ее дверей. Хюррем сидела на тахте, бросая пронзительный взгляд на каждого из них. — Я требую от вас полной верности мне. Ваша новая госпожа — пустое место. Сколько бы она не дала вам золота, знайте, я дам больше! Я хочу знать все ее замыслы, поступки, все её встречи и всё, что сочтете необходимым мне сообщить. За предательство вы ответите по всей строгости. — Она сегодня идет к повелителю, султанша, — произнесла белокурая служанка. Хюррем кивнула, поджав губы, и приказала им уйти. После них в покои зашли все повитухи и лекарши, служившие во дворце и не понимавшие, зачем их пригласили. Не церемонившись, Хюррем сразу сказала: — Новая ваша госпожа Фирузе не должна родить. Я вам приказываю избавиться сразу же от ее приплода, как только это станет известно одной из вас… На лицах женщин всколыхнулась испуганная гримаса. — Как же так госпожа? Это ведь недопустимо! — вскричала пожилая лекарша. — Главное, что я допускаю! — сказала Хюррем и кивнула Сюмбюлю, чтобы он раздал им золотые монеты. — Храните мой приказ в тайне и исполните, если будет нужно! — она взмахом руки заставила их выйти. — Удивляете вы меня сегодня, госпожа, — сказал рядом стоящий Сюмбюль. — Я думал, что вы тяжелее это перенесете. — Я устала страдать, Сюмбюль. Тем более, я не хочу кого-либо облекать на радость. Что случилось, то случилось… — вздохнула она тяжело, сжав руку в кулак. — И всё же! Уж лучше избавиться от Фирузе, чем ждать, пока она понесет. — Не хочу больше опускаться до такого. Пусть повелитель развлекается. Новые наследники — вот что по-настоящему опасно. Одного Мустафы хватает на наши головы… — Ох, госпожа, всё равно ума не приложу, что дальше буде-ет! — взвыл Сюмбюль, взявшись за голову. — Над вами потешаться станут, над вашим могуществом и над вашими словами! Неужели Фирузе сильнее прошлых простушек, чей след простыл навсегда? — В то время, когда я от них избавлялась, Сулейман любил меня. Посмеются лишь над моей любовью, о которой я говорила, что она нерушима. Но я не позволю Фирузе добиться хоть капли уважения в гареме! Да и к тому же, Сюмбюль, у нас с тобой есть дела поважнее, чем персидская кошка. Хюррем султан расспросила его о приготовлениях к свадьбе Михримах, которая должна состояться вот уже через две недели, расспросила о вестях из Манисы от шехзаде Мехмета, который с большим рвением старается наладить дела в своем санджаке. Отпустив Сюмбюля, Хюррем еще долго не могла заснуть. Она сидела у камина, укутавшись в накидку, беспрестанно думая о Мехмете. Вот уже несколько ночей ее не покидает мысль, что ей нужно съездить в Манису и навести порядок в его гареме. Хюррем старалась не думать о Сулеймане, она была готова всё пережить — и насмешки, и злорадство других. Ничего она изменить не хотела. Быть может, тот нещадный огонь уже погас, что горел в ее душе и испепелял других своим пламенем… Но разве можно так просто выкинуть из души то чувство, которое долгие годы давало ей силы? Хюррем думала и о Ибрагиме. Не о прошлых склоках, не об угрозах, просто о том, как он сейчас в Семендире. Ее душу должно было охватить торжество, что он так далеко от столицы, что он лишился доверия падишаха, но его не было. Султанше не хватало паши, его лисьей ухмылки. И она улыбалась, осознавая это… *** Карета Ибрагима паши птицей мчалась в Семендире. Повелитель сослал. Не простил. Не простил за гордыню, за тщеславие, что обуяли его и ослепили. Пашу ждала казнь, жестокая казнь, но он жив. Сердце его бьется вопреки мертвой душе. Уж лучше бы его казнили. Он едет в Семендире никем — ни великим визирем Османской империи, ни главнокомандующим, ни бейлербеем, ни другом повелителя — лишь зятем султана, с которым отныне никто не хотел иметь дела. Презренный раб, живущий отныне на содержании своей жены Хатидже султан в своем новом поместье, его новой преисподней. Это — его наказание, это — его пытка… Хатидже султан как могла старалась приободрить его. Но все было тщетно. За десять дней пути от Ибрагима не слышалось ни одного полноценного высказывания, ни крика, ни недовольства. Лишь молчаливый взгляд в окно и пугающее уныние. Паша все думал. Думал о его врагах, которые пребывают сейчас на седьмом небе от счастья и злорадства. Все известия из дворца неслись за его каретой следом. Ибрагим знал о назначении Лютфи паши великим визирем и от этого возненавидел его до крайности. Он знал и о том, что султан принял решение заключить никях с Фирузе хатун. Как бы он хотел увидеть лицо Хюррем султан в тот момент, когда она узнала эту новость. Ибрагим думал о Хюррем, но не о том, как она тешет себя победой над ним. Он не сознавался себе, но он скучал по ней. Скучал по тому колющему ощущению, что она доставляла всегда своим появлением, по ее опаляющему взгляду. Он представлял, какие бы слова сказал ей на прощание, что он обязательно вернется на свое место по праву. Они словно оба питали друг друга возвышенной силой, которая и помогала их противостоянию. Ибрагим не мыслил себя в тихой жизни. Он не сможет, не сможет думать о насущных проблемах, не сможет обустраивать свой новый дом. И как же он раньше не замечал, на сколько он зависим от власти, от вечного контроля за всем и вся. И то, что теперь этого нет, приводило его в большое уныние. Его характер, его закалка — не для жизни в провинции и в тиши. И вот наконец их встречал огромный город. Ибрагим не принимал его всерьез, ведь это не было Стамбулом. Он не разглядывал дома и мечети вместе с детьми, он устремил взгляд на свои руки, которые больше не подпишут приказов. Их привезли в дом бейлербея, который объяснил им, где находится поместье, жалованное повелителем Хатидже султан. Оно стояло почти что на окраине города. Особняк из белого камня не вызывал у Ибрагима никакого восторга. Ему был безразличен сад с фруктовыми деревьями, куда со смехом побежали Осман с Хуриджихан. С их приездом из особняка выбежали несколько подготовленных слуг, чтобы разгрузить вещи. Хатидже султан принялась отдавать приказы насчет сундуков. А Ибрагим паша вошел в дом, оглядев всё вокруг неброским взглядом. Просторные комнаты, египетские ковры на полах. Первое, о чем он попросил своего нового управляющего — принести ему бумагу и перо. Уединившись в одной из комнат, он принялся писать письмо Хюррем султан. «Божьего благословения вам, султанша, ведь оно так вам теперь необходимо. Хочу доставить вам радость — в новом моем доме нет посторонних, кои бы досаждали мне каждый день, а у вас, как мне известно, теперь есть. Не смею смеяться над вами, однако прекрасно представляю, как теперь будет тяжело Хасеки Фирузе султан. Я понимаю ваше теперешнее положение. Мы оба в изгнании из сердца повелителя, за которое когда-то ломали друг другу кости. Смею вас просить — пишите мне. Бывшая возлюбленная султана бывшему великому визирю. По-моему, неплохая переписка. Мне известно, что это вы довели до повелителя сведения той злосчастной встречи с послом. Что ж, я должен забрать свои слова назад. Маленький голубь оказался проворнее орла, но не забывайте, что и орел вскоре распахнет свои крылья. Бывший великий визирь» Ибрагиму не было унизительно так писать. Ему уже было не важно — в каком свете предстать, главное — знать подробностей всех мелочей из Совета, из дворца и из Стамбула, хотя он был уверен, что ответом на его письмо Хюррем султан пошлет ему лишь голову свиньи. Матракчи Насух эфенди писал ему совсем не то, что нужно. С теми визирями, с которыми поддерживал хорошие отношения, он теперь не хотел и встречаться, ведь они уже втоптали его в землю и закопали, радостно помянув. И только верный враг, который знает тебя до селезенки, не может считать тебя побежденным. Паша был уверен, что Хюррем мучает бессонница от того, что он все еще дышит. Ведь она знала прекрасно, что даже униженный, лишенный всех званий и богатств, Ибрагим паша остается Ибрагимом пашой…