Глава 1. Горящие вечера

На заседании совета Дивана при всех пашах и беях султан Сулейман назначил Рустема пашу вторым визирем совета. Этого не ожидал никто. Взгляды, овеянные завистью и ненавистью, посыпались на Рустема, когда ему вручили новый кафтан. Он встал между Лютфи пашой и Аязом пашой, который всего лишь за год успел скатиться от должности великого визиря до третьего. Лютфи пашу обуяло недовольное чувство. Ноздри над черной бородой нервно расширялись и пыхтели, будто у быка. Ему было невыносимо даже стоять рядом с Рустемом, с этой подлой гиеной, что возомнил себя султанским зятем. На совете обсуждался вопрос о Венеции, которая сильно задолжала Османской империи налоги. Лютфи паша молчал, с раздражением наблюдая, как Рустем паша с упоением высказывал свое мнение. Повелитель его внимательно выслушал и приказал сократить поставку товаров в Венецию, как и предложил Рустем паша. Сам Рустем осознавал, что его мечтают в сей же момент растерзать на части. Но он держался стойко, будто всегда стоял среди пашей и занимал важную должность. Всем своим видом он показывал, что тот необходимый человек, коим был Ибрагим паша для султана, теперь он… При выходе из зала заседания Дивана он с иронией остановился у дверей, будто ожидая поздравлений. Поздравил его лишь казначей и главный писарь, остальные же паши бросали взгляды, полные злобы. Лютфи паша тоже прошел мимо него, сдерживая себя от буйных ругательств. «Эх, и ничего так не закаляет и не повышает настроение, как порция людской зависти с утра» — подумал с улыбкой паша и отправился в дворцовый сад, где его уже с нетерпением ждала Хюррем султан. Рустем паша был оповещен о решении повелителя жениться на Фирузе хатун, поэтому думал, что госпожа сейчас даст приказание избавиться от нее самым изощренным способом. Хюррем султан ломала пальцы в ожидании паши. На его удивление султанша не выглядела измученной, нехватка терпения придавала ее образу с бордовом платьем еще более живой и стойкий вид. — Госпожа, — поклонился Рустем. — Послы, надеюсь, благополучно отправились в Персию? — будто с упреком спросила Хюррем. — Да, вчера я им передал ваши распоряжения. — Они должны, должны выведать то, кто же такая Фирузе! Ведь, как она говорит, она — благородная особа! Знаю я таких особ! Когда принцесса Изабелла попала в империю, к вечеру уже каждый торговец знал, что она — принцесса! — Надеюсь, мы добьемся правды, — Рустем паша протянул руку в ворот кафтана, достав оттуда письмо в свертке. — Лала Мурад паша прислал вести из Манисы. По его словам, дела идут хорошо, однако у него есть подозрения по некоторым стражникам, что окружают шехзаде. Услышав это, Хюррем султан резким движением выхватила письмо из рук паши и развернула, быстро вчитываясь в каждое слово. — Мурад паша разве ребенок?! — вскричала Хасеки, от чего служанки, стоявшие позади нее на несколько шагов, вздрогнули. — Я же приказывала ему избавляться от всех подозрительных людей! К чему спрашивать мое позволение? Нужно ехать самой в санджак. Напиши ему, чтобы тех людей не было подле моего сына! — Не беспокойтесь, госпожа. Глубоко вздохнув и немного успокоившись, Хюррем с улыбкой поздравила Рустема пашу с новым назначением. — Видели бы вы лицо Лютфи паши. Чувствую, скоро они с Шах султан начнут действовать. — А мы и не будем дожидаться, пока он столкнет тебя с поста. Лютфи паша — ярый противник борделей, каждый вечер он устраивает погромы и расправы. Пора осуществлять наш план. — У меня есть много людей на рынке. Приказать распускать слух? — Да, пожалуй. Люди верят в то, что им повторяют. А когда это дойдет и до дворца, можно будет ударить, — Хюррем султан улыбнулась так, что ее зеленые глаза заблистали, а ямочки над уголками губ придали ей игривое выражение лица. Неожиданно вдали близ фонтана появилась Михримах султан. На лице Рустема паши появилось воодушевление. Глаза его устремились на нее, и никакая сила не могла заставить их убрать взгляд. — В ее сердце сейчас всё еще Малкочоглу Бали бей… Девичье сердце не так просто, как тебе кажется. Женская натура любит тех, кто о них даже не думает. Так что наберись терпения, паша. Заставить ее забыть равнодушного красавца не так-то просто. — Уж лучше бы вы дали совет, госпожа. — Я тебе в этом не советчик. Но одно скажу точно: будь для нее лучше турка с усами, — усмехнулась Хюррем и оставила Рустема, пройдя со служанками мимо него. В одно мгновение Михримах заметила пашу, заметила его наглый, как ей казалось, взгляд. Он был ей чужд. Даже будучи вдали, он вызывал у нее чувство глубокого отвращения. Подняв голову и окинув Рустема презрительным взглядом, она стремительно развернулась и направилась обратно во дворец. Рустем паша лишь усмехнулся на это. Он всё прекрасно понимал: он ей противен. Противен дочке султана мира, своей будущей жене. И от этого его гордость неимоверно страдала. Надежда его день за днем покидала, и любая попытка добиться ее благосклонности стала для него унижением. Но он был готов терпеть эти унижения, потому что любил… Лютфи паша вернулся в свой дворец сильно разгневанным. Слуги, видев пашу в таком состоянии, молниеносно скрывались за стенами дворца. Они узнавали о гневе паши по его лицу, оно вдруг становилось пугающим до такой степени, что даже стражники боялись смотреть ему в глаза. Но весь этот гнев проходил при виде Шах султан. Она обладала таким странным умением покорять его раздраженность своим одним лишь деловитым видом. — Похоже, вести недобрые, паша? — с иронией спросила султанша, обедая с Эсмахан на узорчатых подушках. — Рустем назначен вторым визирем, — произнес сквозь зубы паша, кинув тюрбан и кафтан в сторону рывком, которые с опаской подняли служанки. Лютфи паша присел рядом к жене и дочери, взявшись за жаренную рыбу. Шах попросила дочь рассмотреть привезенные ткани из Бурсы, на что Эсмахан согласилась, понимая, что у родителей будет важный разговор. — И что вы теперь намерены делать, паша? — спросила Шах с той же скрытой насмешкой. — Будете ждать, пока они с Хюррем отправят вас вслед за Ибрагимом? — Хорошо бы избавиться от них двоих… — Они оба зависят от друг друга. Не станет Рустема — Хюррем будет бессильна. Ведь больше влияния на султана у нее нет… — Шах улыбнулась от довольного нахлынувшего чувства. — Будем ждать подходящего момента… Приготовления к свадьбе шли размеренным шагом. Хюррем султан не жалела ни времени, ни золота. Будущий дворец Михримах был обставлен до последнего уголка красивой мебелью и коврами. Но только всё это было безразлично луноликой султанше. К приближению торжества она уже не могла видеть никого рядом с собой, кто так нещадно долго делал примерку свадебного платья. Любая ткань и малейшая нить облачали ее в саван… Михримах почти ни с кем не разговаривала. Она замкнулась в себе, прося у Всевышнего защиты и помощи. Ей казалось возможным спастись от горькой участи, но надежда улетучилась за небеса… Совершив большую глупость после всех объяснений и размолвок, султанша в одно утро встретилась с Бали беем в дворцовом саду, унизительно упросив его коротким письмом. Она умоляла бея помочь сбежать. Но на вопрос его, куда же, она ответила молчанием. При старании Бали бей смог бы отвезти ее к своему брату, но ему совершенно не хотелось подвергать свою жизнь опасности из-за прихоти султанши. Он твердил ей как и все, что такова ее судьба и предназначение. Тогда же Михримах не сдержалась и отвесила бею звонкую пощечину, не взглянув в его глаза напоследок. В тот день она решила, что с ним покончено… Покончено со встречами, с разговорами… Но с мыслями о мужчине юной девушке было куда сложнее справиться. Они настигали ее все дни, все ночи, не давая заснуть. И только любимые братья отвлекали ее от собственного заточения. Селим и Баязид в силу своего подросткового возраста понимали ее страдания. Рустем паша казался им страшным и жестоким человеком, который навлечет на Михримах лишь несчастья. А маленький Джихангир не понимал, почему же сестра все время грустит, и пытался развеселить ее, рассказывая интересные истории, прочитанные ему матушкой из старой книги. С матерью своим недовольством и нежеланием она не делилась. Это ее долг — быть женой соратника и помощника своей валиде. Михримах была частью той цепи, что связывало Хюррем султан, Рустема пашу, государство и власть… Ради братьев она пошла на такой противный для нее шаг, чтобы, когда придет время, ее муж смог бы их защитить… Не делилась еще и потому, что состояние валиде ее настораживало. При всей ее ласковости и приветливости к детям Михримах видела таящуюся боль. Они обе страдали от несчастной любви, что их настигла. И тогда она решила: если в ее жизни уже ничего нельзя изменить, то в жизни матери нужно пробить лучик света. За три дня до свадьбы Михримах султан навестила отца в присутствии Фирузе хатун. Не выдерживая злостного взгляда султанши, Фирузе не смогла сдержать свою робость. Она чувствовала унижение, чего Михримах и добивалась. — Недавно вы сказали мне, что исполните любую мою просьбу перед свадьбой. Приходите сегодня к валиде на ужин. Мама и мальчики будут очень рады вас видеть… — твердо и уверенно произнесла Михримах, ставя повелителя в неловкое положение. Он вмиг оказался меж двух огней. Фирузе тотчас же поникла в надежде, что ее расстроенный вид заставит Сулеймана отказаться, ведь она была уверена — Хюррем вновь вступает в борьбу за его сердце. Михримах окутала отца вдохновленным взглядом, который не терпел отказов. Сулейман не задумывался, Хюррем ли ее послала, или же она сама всё устроила. Единственная и любимая дочь просит его. Тут уж ничего не поделаешь, будь ты хоть всемогущем султаном. — Конечно, милая, я приду, — сказал повелитель и растворился в объятиях Михримах, что так нежно припала к его груди. Фирузе смотрела на них и мучилась от собственного бессилия вмешаться. Они — семья, крепкая семья, в которой ей никогда не будет места… *** Чтобы окончательно не сойти с ума, Ибрагим паша в своем новом поместье принялся разводить лошадей. Просторная конюшня по его приказу лишь за пару дней заполнилась породистыми сильными жеребцами. Каждого из них Ибрагим старался объездить сам. Подолго не возвращаясь в поместье, он наслаждался вихрем свободы на вороном скакуне, объезжая окрестности провинции. Топот копыт, поднимающий столбы пыли, и ветер, обвивающий в порыве лицо, словно заменяли паше ту «погоню», что ждала его всегда в Топкапы. Паше неожиданно стало нравиться одиночество. В минуты спокойной езды воспоминания нахлынывали на него, согревая и терзая душу. Вспоминались победоносные походы султана Сулеймана против неверных, когда целые города и столицы преклоняли колени перед его воинами и военачальниками, среди которых самым опытным был всегда Ибрагим паша. Благодаря ему страх перед османским оружием разнесся по всему миру, благодаря ему Османская империя обрела новые границы и дань с побежденных. И теперь он с иронией думал о том, кто осилит всю тяжесть командования османской армией, кто будет одерживать победы… «Сила и погибель султана в его визирях» — неоднократно приходил паша к такой мысли. Быть с воспоминаниями Ибрагиму было лучше, чем с Хатидже и детьми. Хоть он и не сознавался самому себе, но ему было в тягость находиться с ними. Особенно с Хатидже. Любое ее движение, любое слово словно делались ему в укор. Она все еще султанша, их дети — потомки правящей династии, а он отныне — всего лишь сын рыбака из Парги, пребывающий рабом собственной жены. И это неравенство он чувствовал всем своим нутром, когда находился с семьей. Ему было легко с бескрайнем лесом, что встречал его свежей росой, с людными улочками и пустыми дорогами, но с теми, кто продолжал его любить, смотря на него свысока, было несносно. Гордость и его самолюбие были раздавлены, не давая спокойно вздохнуть. Хатидже султан все это чувствовала. Она всеми силами пыталась вытащить Ибрагима из этой униженности и раздавленности, но вскоре сама пришла в уныние. Султанша писала Гюльфем хатун, своему единственному другу, грустные и жалобные письма, просив совета и сомневаясь в любви Ибрагима. Ужины у них, к счастью султанши, не проходили в тишине. Дети с озорством посвящали пашу в свои занятия и успехи с учителями, в коих соревновались. Ибрагим с ними был в добром расположении духа. Хатидже смотрела на них, улыбаясь и радуясь короткому чудному моменту. Когда же Осман с Хуриджихан уходили спать, между супругами нависало холодное молчание, ранящее обоих. В этот вечер они также сидели напротив друг друга за итальянским столом. Султанша не спускала глаз с Ибрагима, а он не упускал из рук вкусного краба. Набравшись смелости, Хатидже произнесла: — Ибрагим, скажи же, что тебя угнетает? Я уверена, эта ссылка не навечно. Повелитель простит тебя, если ты раскаешься и попросишь прощения. Ибрагим лишь усмехнулся, обтирая пальцы шелковым лоскутком. — Никогда, Хатидже. Никогда! — сказал Ибрагим, подняв деловито вверх указательный палец, и встал из-за стола. У Хатидже заканчивалось терпение. Всё, что терзало ее долгие дни, наконец дало свободу чувствам: — Что же не так, Ибрагим?! Ты всё еще мой муж! И мне неважно, кто ты, сапожник или великий визирь! — она замялась, закрыв на мгновение глаза, — Скажи, а с Нигяр и ее дочерью ты был бы счастлив здесь?! — вскричала она, не сдержавшись. Ибрагим паша ничего не ответил. Он молча ушел, оставив Хатидже султан в слезах. С трудом она сдерживала себя, чтобы не закричать. В голове лишь звучали молитвы, страстная мольба к Всевышнему… То, как Ибрагим к ней переменился, давило на ее хрупкое сердце, не давая спокойно вздохнуть. Паша пришел в свои покои и присел на светлое покрывало кровати, взявшись за голову. «Нигяр, Нигяр… Как она с моей Эсманур? Как они живут с моим отцом и братом? Знают ли они о моем падении? Страшно писать им такое. Но был бы я счастлив с ними? За долгие годы я так и не познал самого себя…» — с этими мыслями он прилег на твердые подушки, заснув от бессонницы только на рассвете. *** Вечером Хюррем султан пристально рассматривала детей за ужином. Они возмужали. Селим и Баязид на глазах становились отважными юношами, Джихангир с каждым днем становился все любознательнее, а Михримах радовала и радовала глаз своей юностью и красотой. В этом дорогом ей кругу так остро и больно чувствовалась нехватка Мехмета. Но его письма, которые он слал регулярно, согревали Хюррем теплом старшего сына. За столом на подушках шел оживленный разговор. В моменты спора мальчиков Хюррем грозила им отказом от состязаний на матраках, и они тотчас же прекращали перебивать друг друга. Даже Михримах не грустила в этот вечер. Скорая свадьба не давала ей повода доставить плохое настроение близким людям. Ее улыбка освещала всех. Неожиданно двери в покои отворились, и в них зашел сам повелитель. Некое смущение закралось к Сулейману в душу от того, что он не знал, как отнеслись дети к его скорому второму никяху. Ожидая от них отторжения, Сулейман встретил их оживление и улыбки. Михримах засияла, что отец сдержал свое слово. Но лишь Хюррем было не до радости. Сдержанная улыбка скрывала ее негодование и обиду, закипевшие в груди. Присев вместе с повелителем за стол, дети продолжили разговор. Сулейман посвятил их в свои дела, рассказав про отношения с Венецией и вспомнив недавнюю охоту. Хюррем же отвечала однословно на вопросы султана о приготовлениях к свадьбе и делах гарема, но ее лицо выглядело радушным и приветливым, в то время как сама султанша с трудом сдерживала себя от колких высказываний. Дети должны знать, что у их родителей все хорошо, не смотря на любые неурядицы. Так и прошел их вечер, полный скрытой обиды и искренней радости. Больше всех радовался Джихангир, казалось, его беспощадный горб превратился в крылья доброты, которыми он всех окутал. Хюррем не могла не радоваться этому, забывая на мгновения про свою боль. Пожелав отцу спокойной ночи, шехзаде и Михримах поцеловали его руку и направились в свои покои. Джихангира отвела одна из служанок Хюррем султан, уложив его в постель. Последней к повелителю подошла Михримах и окинула его таким взглядом, который словно говорил: «Все в ваших руках». Подходя к дверям, она взглянула на родителей, пребывающих в смущении, и с полным надежды настроем отправилась к себе. — Что же ты тут остался, Сулейман? Не хватает женской ласки? — съязвила Хюррем, пристально осыпая его глаза жарким огнем. Но султан будто не заметил ее тона. Заложив руки за спину, он спокойно сказал: — До меня дошли известия о твоей недавней ссоре с Фирузе. Почему ты не придала значение моему приказу? Почему позволяешь себе унижать ее?! — голос падишаха становился все тверже. — Теперь ты не одна госпожа в гареме. Будь благоразумней! — говорил он так, будто прошлого их разговора не было никогда. Но он ошибался. Фитиль уже горел. Пороховая бочка на грани взрыва. — Это ты будь благоразумней! Не давай больше пустых обещаний своим наложницам… «Я сам не свой, я слепо тебе подчинен…» — произнесла Хюррем наигранным любящем голосом. — Куда это улетело, Сулейман? Куда? — Ты забываешься… — повелитель не менял спокойного состояния духа, зная, что такие слова в его присутствии недопустимы. Но он горел вместе с ней в догорающем огне, чувствуя на себе жалкие остатки любви своей Хасеки. Он терпел. И бог лишь знает, почему он ее терпел. — Я хочу, чтобы в моем гареме царил порядок и уважение, как во все времена в османском дворце. Ты мусульманка, Хюррем, так прими многоженство и зарой свои обиды! Вмиг Хюррем позабыла о своей клятве, данной в гневе, что больше не заговорит с ним откровенно. В тот день еще не всё перегорело в ней настолько, чтобы стальное равнодушие окутало ее с головы до ног. Ее возмущение, колкость и горячность были словно попыткой вернуть прежнее тихое счастье. И Сулейман чувствовал это, чувствовал по ее кричащему упрямству, что он ей дорог, как и всегда. Железо бы вмиг раскалилось рядом с ними, ведь огонь перед пеплом самый жаркий. — Многоженство?! — спросила она, сверкнув изумрудным взглядом и подойдя ближе к Сулейману. — Да, я мусульманка! Но я до сих пор не понимаю османских мужчин! Как можно делить любовь? Я выросла в тех краях, где муж и жена — одно целое, а брак их заключен небесами… Ох, эти зеленые глаза, сквозь которые просвечивались яркие искры, не поддающиеся погашению. Но Сулейману пришлось их погасить дуновением ветра… — Учти, если не будет смиренности… Ты надолго не останешься здесь! — Ради детей я на все готова… Однако, знай, что и Фирузе здесь надолго не останется! — крикнула Хюррем и перевернула стол с пустыми тарелками, чьим мимолетным звоном прервала сон Джихангира. Изумившись ее поступку, Сулейман в ярости прихватил ее за локоть и отвел подальше от разбитого фарфора. — Это был последний раз, Хюррем султан! Последний! — сказал он и быстрым шагом направился из покоев, не обернувшись. Хюррем мигом присела на тахту, сложив руки на груди и пытаясь прийти в себя. Только пару секунд спустя она заметила, что Джихангир не спит и неторопливыми шажками идет к ней под уговоры служанки идти спать. Хюррем отпустила ее, посадив Джихангира рядом с собой. — Мама, не печалься, прошу тебя, — проронил он, оказавшись в объятиях матери. Хюррем поцеловала его в лоб и с большим комом в горле через силу рассказала ему добрую сказку, где шехзаде и его верный олень исполнили свою мечту. Она как могла отвлекала себя. «Про ссору он узнал! Трусиха! Подлая трусиха!» — думала гневно Хюррем, представляя, как Фирузе жаловалась повелителю. Смириться Хюррем было нелегко, как бы она себе не внушала, но вот уважать Фирузе — не по ее правилам. Вскоре душа перестала кипеть. Спящего на коленях Джихангира унесла служанка, с испугом взглянув на перевернутый стол. Чтобы не мучиться ночью от беспощадных мыслей, Хюррем достала из своей шкатулки письмо, присланное под вечер из Семендире. Зная, что оно от Ибрагима паши, султанша с большим интересом впивалась в каждое слово, улавливая его насмешки и иронию. «Мы оба в изгнании из сердца повелителя, за которое когда-то ломали друг другу кости» — не выходила из ума эта строчка, кричащее невыносимой правдой. Принявшись писать ответ при слабом свете лампады, Хюррем не заметила, как вся ее угнетенность и раздражение вмиг улетучились. «Признаюсь вам в моем замешательстве, как же мне теперь к вам обращаться? Паша, Ибрагим, Паргалы или, быть может, презренный раб? Не буду сыпать соль на кровоточащее, ничего не изменит истины — при всех ваших заслугах вы так и остаетесь пашой, который потерпел отчаянное поражение… Надеюсь, вы еще не сошли с ума со скуки и безнадежия, или же у вас есть на уме новый план, как вернуть свое влияние? Я с удовольствием бы взглянула на пушечный выстрел из рогатки. Раз вы желаете знать, что происходит во дворце, так я вам скажу. Михримах вот-вот выйдет замуж за Рустема пашу, который, как мне кажется, еще не испорчен высокомерием и тщеславием. От него султан не получит насмешек в спину, будьте спокойны. Однако вы с ним очень схожи — на него обрушился такой же шквал ненависти и зависти пашей, как и на вас с наступлением бремени вашей власти. Быть может, вы огорчитесь, но вы с Хатидже султан пригрели в Топкапы трусливую змею. У нее не хватает духа, чтобы решать дело лишь со мной. Успокойте свою госпожу, что я не причиню вреда ее сообщнице, но возвыситься до высот, коих она не достойна, я не позволю, и именно вы меня поймете. Мне кажется, что наша с тобой вражда потеряла смысл. Лишь жажда мести за прошлые дела дает о себе знать. Повелитель нашел нам замену, но мы то знаем, что нас не заменить. Твое письмо стало глотком свежего, хоть и не слишком приятного воздуха. Как же ты справляешься? Ты потерял старого друга, я — мужа. Как заполняешь ту пустоту в душе, как заглушаешь свою обиду? Что ж, так и быть, пишите мне. Бывшая возлюбленная султана бывшему великому визирю» Поставив печать, Хюррем с улыбкой погасила лампаду и встала из-за своего столика, не понимая, откуда в насмешках паши она нашла словно его утешение и поддержку. Желая забыть этот вечер, Хюррем укрылась одеялом и встретила беспокойный сон, просыпаясь несколько раз за ночь от неприятных сновидений. Михримах султан долго не могла заснуть. Беспокойство за валиде быстро исчезло, пришел страх, который терзал ее вот уже долгие дни, а сейчас в особенности — ведь завтра наступит ночь хны. То, чего она так страшилась, было уже на пороге. Брак с ненавистным ей человеком. Слезы нахлынывали на султаншу каждую ночь, лишь немного облегчая ее страдание. Она так молилась, чтобы новый день не пришел никогда, но он пришел, встретив ее ласковыми лучами рассвета. В этот день в столице проходили заключительные торжества, длящееся вот уже две недели. Тысячи людей были накормлены, угощения на улицах лились рекой, музыканты и акробаты веселили сонных зевак и знатных прохожих. Шелковые цветные ленты в руках танцовщиц приковывали взгляды и золотые монеты. Звенящее веселье и музыка не давали Стамбулу грустить, однако сплетни и гнусные разговоры приобрели новую быстролетную силу. С уст не сходил Рустем паша, которого уже пророчили в великие визири, а также и Лютфи паша, о ком говорили тихо, но с таким рвением, каким не прославляли султана Сулеймана хана. Слухи о том, что Лютфи паша избавляется не только от куртизанок, но и от красивых правоверных мусульманок, росли как на дрожжах. Будто бы за отказ сблизиться с ним он четвертовал их и бросал в Босфор. И многие верили в это, добавляя красок в разговоры. Всю столицу охватила еще одна новость — султан Сулейман хан сочетался законным браком с Хасеки Фирузе султан. Узнав по слухам, что она из Персии, народ выказал нескрываемое волнение и возмущение на людных улицах. По приказу султана Афифе хатун велела раздать в гареме девушкам угощение. Хюррем не стала возражать — ничего не могло затмить превосходства свадьбы ее дочери. Рабыни с опаской вкушали угощение, боясь навлечь на себя гнев Хюррем султан, но вскоре им были розданы золотые монеты и двойное жалование в честь Михримах султан, от чего они и думать забыли о новой Хасеки. Несколько часов Михримах готовили к обряду в ночь хны — последнюю ночь в родительском очаге. Она была спокойна. Тяжесть наступающего замужества переносилась стойко, она не давала волю подступавшим слезам. Видя достоинство Михримах, с коим она держится, Хюррем охватила гордость и уверенность в правильности ее решения. Несчастную невесту утешит лишь благоверный муж… Вечером покои султана и Хюррем встречали гостей. Паши сквозь зубы поздравляли Рустема пашу с наступающей женитьбой, сидя с ним за одним столом. Сулейман был доволен зятем. И пусть все европейские правители со смехом будут язвить, что турецкий падишах выдал единственную дочь за своего конюшего, Рустем был для него самым достойным кандидатом в мужья. Сам Рустем чувствовал поддержку падишаха, от чего вид его был победоносным и окрыленным в парадном кафтане. Во время обряда гости с сожалением смотрели на Михримах, которой наносили на холодные ладони яркую хну под печальную песню. Под алым платком и роскошным алым нарядом, обшитым золотыми нитями, незаметно лились слезы, тихо падавшие на бледные щеки. Вокруг нее звучали молитвы под треск горящих свечей. Но уже никакое взывание к Богу не могло принести ей утешение. Поздравить дочь пришел и падишах вместе с Фирузе. По традиции она с самого начала должна была присутствовать на церемонии, но новую Хасеки султана попросту бы выкинули за шиворот. На поздравление отца Михримах ответила слабой улыбкой, а на рядом стоящую с ним Фирузе даже не взглянула и не придала значения ее короткому пожеланию. Заметив это, Хюррем усмехнулась. Фирузе не вызывала у нее ничего, кроме скрытой усмешки. «Ты можешь требовать от меня уважения к ней, но как ты будешь требовать его от других?» — думала она, соприкоснувшись взглядом с Сулейманом. Она знала, что их ждет первая брачная ночь, и от этого ее сердце сжималось в твердый камень… Наследующий день о церемонии обряда никяха была извещена вся столица, гонцы неслись с этой новостью в дальние провинции. Рустем паша сочетался браком с дочерью властелина мира, с луноликой Михримах султан. Радостная толпа с воодушевлением встречала карету султанши, направлявшуюся в свой новый дворец. Но Михримах будто не слышала их радостные возгласы. Всё в ее разуме затуманилось от затухшей непокорности и желанию спастись. Она словно перестала принадлежать самой себе, чувствовала себя вещью, которой распоряжаются и приказывают. — Добро пожаловать, госпожа, — сказала радостно Гюльбахар хатун, миловидная черноволосая служанка, встречая Михримах у каменных ворот дворца. Султанша не ответила и не разделила ее радости. Она лишь окинула недобрым взглядом просторный сад и огромный дворец. Мощные стены, окрашенные бежевой краской, будто давили на нее неистовой силой, заглушая стремление разрушить их. В течение всего дня Гюльбахар показывала султанше все комнаты, гостиную и все вещи, что ей отныне принадлежат. Ступая по мягким коврам и по чистому мрамору, Михримах будто бы ступала по огню, опаляя стопы. Матушка постаралась на славу, кругом царила роскошь и красота, но до того чуждая Михримах, что она ничего пристально не разглядывала. От своих новых покоев она была не в восторге. При взгляде на кровать, которую Рустем паша будет делить с ней, на Михримах вдруг нахлынуло чувство глубокого отвращения. Чтобы немного расслабиться и забыться, султанша приказала приготовить ей баню, что Гюльбахар в сию секунду исполнила. Рустем паша не спешил ехать во дворец к Михримах. Находя всё новые дела в Топкапы, Рустем неторопливо орудовал пером в своей комнате, подписывая бумаги. Чувство свадебной отрады слишком быстро покинуло его, напоминая, что ему предстоит тяжкое испытание в борьбе с упрямством и нелюбовью Михримах султан. Он получил всё, о чем мечтал — и достойное место в Совете, и руку дочери султана. Теперь же надо удержать это любой ценой… Придя с аудиенции у падишаха на заходе солнца, Рустем пригласил к себе одну девушку из гарема, недавно получившую свободу. — На днях будь готова, хатун. Мои люди дадут тебе знать, когда настанет подходящий момент, — говорил деловито Рустем за столом, сложив руки в замок. — Не беспокойтесь, паша, я вас не подведу, — быстрым голосом проронила девушка. Рустем протянул ей мешочек с монетами, и девушка с трепетом взяла его в руки, поклонившись паше. Оставшись один, Рустем все еще не торопился к молодой жене. Больше всего он теперь хотел, чтобы она была счастлива, но знал, что пока главный источник ее несчастий — он сам… Только когда звезды усыпали темное небесное покрывало, Рустем приказал готовить ему карету. По пути он размышлял о будущем, которое представлялось ему не таким счастливо-заоблачным, как совсем недавно. Чувство вины окутало его под легкую тряску и ржание лошадей. «Все-таки паршиво себя чувствуешь, когда разрушишь чужую мечту. И чего я ждал с такой наружностью? Я полностью пойму ее, если она через пару дней всадит мне кинжал в спину.» — думал он, усмехаясь. «Но я достаточно прожил на этом свете, чтобы знать — все совершаемое приносит благое… Так что незачем себя корить» — успокоил он себя и устремил взгляд в кромешную темноту окошка. В мгновение ржание усилилось, и испуганный кучер потянул за поводья, остановив лошадей. Не понимая случившегося, Рустем оставался на месте, надеясь сквозь темноту что-нибудь разглядеть. Но услышав звук бьющегося железа, Рустем схватил свой кинжал, что всегда был под поясом рубахи, и вышел из кареты, пристально оглянувшись. Стояла настоящая бойня. Двое стражников, что следовали за ним, отважно расправлялись с разбойниками, которые напали молниеносно и первым делом убили кучера. «Неужели за мной?» — пронеслось в голове у паши в тот момент, когда один из нападавших получил от него крепкий удар в голову. К счастью, свет неполной луны давал разглядеть страшную картину. Одного из стражников нещадно убили, проткнув мечами. Второй с Рустемом пашой защищались, как могли. Подняв у убитого разбойника меч, Рустем разрубил им одному из них руку и в нарастающей ярости пронзил грудь. Но он не успел спасти своего верного стражника. Уже лежавший на земле разбойник ударил его в спину мечом, спустя мгновение испустив дух. Рустем паша остался один среди троих головорезов, нанятых по чьему-то приказу. Утерев с лица холодный пот, Рустем встретил их нападение с криком, искусно владея мечом. Мигом один из мерзавцев оказался поверженным, двое продолжали атаковать. Разобравшись с одним, Рустем и не заметил, как грудь его загорела нещадной болью. «Ранили. Ну что ж». Собравшись с последними силами и с трудом увернувшись, паша покончил с обоими, обтерев об их спины меч. Кругом лежали трупы, запах смерти завис в воздухе. Придерживая раненое место на груди, Рустем оторвал ткань от рубахи разбойника и приложил к окровавленному месту. До дворца оставалось немного. Лишь нужно преодолеть близкий поворот дороги. Рустем с большим трудом и ругательством распрег лошадей и взобрался на одну из них, оглядев печальным взглядом убитых. «Только бы не оказаться вместе с ними» — подумал он и, тяжело вздохнув, погнал лошадь, держав одной рукой поводья, а другой придерживая рану. Казалось, вот-вот он потеряет сознание. Лошадь шла неторопливо. Одно ее резкое движение могло бы стоить паше жизни. Крепкая его хватка поводий ослабевала каждую минуту. Михримах султан вот уже битый час дожидалась своего унизительного момента. Служанки нарядили ее в красивое белоснежное платье с ажурной вышивкой и белый платок, закрывавший печальное лицо. Сидя на кровати, она вздрагивала от каждого шороха, остерегаясь прихода паши. Но его всё не было. Это давало ей шанс, на который она мало надеялась. Не подумав о вещах, о драгоценностях, Михримах решила бежать в сию же секунду, не дожидаясь противных ласк Рустема. Натянув платок на лоб и открыв лицо, Михримах вышла из своих покоев, оглядевшись по сторонам коридора. Быстрыми шагами она направилась к выходу, беспрепятственно проходя мимо стражи. Что они могли сделать свободной султанше? Уже будучи в саду и запыхаясь, Михримах в последний раз оглянулась, не бежит ли кто за ней. Но все служители дворца спали в такой поздний час. Султанша улыбнулась этому и прошла сквозь незапертую дверь в каменных воротах. Сердце ее бешено стучало. Она не задумывалась, куда она пойдет, где найдет убежище. Только сбежать. Ей казалось, что шорох ее башмачков был слышен далеко-далеко, ведь он так резал слух. Но вскоре ей послышалось что-то гораздо сильное, чем быстрые шаги. Топот копыт обескуражил ее. Вмиг Михримах перестала что-либо смыслить, страх пробрался плотно в кожу. Щурясь от невыносимой боли, Рустему показалось, что уже ангел в белом одеянии встречает его на пороге Рая. Но свет луны дал ему развидеть в ангеле собственную жену. Не разжимая зубов, он улыбнулся ее внезапному появлению, остановив коня. Михримах узнала во всаднике Рустема пашу и вздрогнула. Назад дороги не было. Холод покрыл ее тело, словно мертвеца. С трудом спустившись с лошади и не убирая руки от раны, Рустем подошел к Михримах, с улыбкой смотря на ее испуганный вид. — Куда же вы? Какая нелепость! Вы хотели опечалить меня, а я вас напугал… — произнес тихо он и слегка пошатнулся, готовый тотчас упасть. Что-что, а женскую жалость нельзя заглушить ни ненавистью, ни отвращением. Михримах подоспела вовремя обхватить пашу и положить его руку к себе на плечо. Вмиг красивое платье перепачкалось кровью. Шаги паши становились всё слабее и слабее. Султанша звала на помощь, но никто не откликался. Чувствуя на себе тяжелое дыхание паши и его рык от невыносимой боли, Михримах шла с ним до ворот, не убирая от него рук. — Знайте, что если я сейчас умру, то это будет лучшая смерть — умереть в ваших руках, — говорил он напыщенно, словно в бреду. — Вы встретите смерть и по-лучше, — сказала Михримах, словно угрожая. Все ее отвращение и желание побега вмиг исчезли, беспокойство за жизнь паши впилось в нее, придавая ей сил. Михримах недоумевала, куда же все подевались. На парадном крыльце стражи не оказалось, паша уже почти потерял силы, нависнув всей тяжестью на хрупкую султаншу. Остановившись на мгновение и взглянув на Рустема, пребывающего еще в сознании, Михримах глубоко вздохнула и продолжила ступать вместе с ним, чьи ноги почти что не двигались. Ступив на ступеньки крыльца, Михримах увидела на них упавшие алые капли. Воспитанная во дворце среди роскошных нарядов и обедов, она словно впервые увидела такое и зажмурилась, отворив с усилием двери дворца. И только в просторных коридорах ее крик о помощи был услышан. Гюльбахар с парой служанок и стражников примчались в ужасе, чуть не закричав, увидев пашу. Его взор затуманился, глаза смотрели непонимающе. Стражники помогли дотащить пашу до его покоев, а Гюльбахар устремилась за лекарем. Михримах же не знала, куда деться. Испуг и потрясение еще не проходили, но она уже была полной решимости узнать, кто же сотворил такое с пашой. Стражники уложили пашу аккуратно на кровать, пустившись вслед за служанками на поиски повязок и горячей воды. Пока их не было, Михримах присела на край кровати и утерла лоб паши от капелек пота своим платком, чему удивилась. «Что же это я делаю? Ведь я поклялась ненавидеть его до конца жизни!» Рустем паша слабым взглядом наблюдал за ее движением рук, не теряя сознания и тяжело дыша. «Ничего человеческого ей не чуждо…» — проскользнула его довольная мысль. Через пару минут стражники привели лекаршу, что жила совсем рядом, очень запыхавшись от бега. Попросив Михримах султан освободить ей место, толстая лекарша с помощью служанок сняла с паши кафтан и рубаху, оголив окровавленную широкую грудь. Михримах зажмурила глаза от неприятного зрелища, но еще и от оголенного тела паши. Даже волосы на его груди вызывали в ней отталкивающее чувство, но она стойко пересилила его, желая знать имена предателей. Но откуда ей было знать, что паша больше не в силах говорить в эту ночь… Лекарша промыла рану и с большой аккуратностью зашила ее. Рустем паша не чувствовал боли, он закрыл глаза и тихонько дышал, не подавая признаков жизни. «А если он умрет?» — Михримах не понимала, радость или огорчение приносит ей эта мысль. С одной стороны, она избавится от него, а с другой — валиде потеряет самого верного и надежного соратника. Скрепя сердцем Михримах строго произнесла: — Паша должен жить, хатун! Никто не должен знать, что с ним случилось. — Все будет хорошо, султанша. Вам бы не мешало выспаться… — сказала лекарша, делая перевязку паше. И действительно, не в силах больше смотреть на действия лекарши, Михримах последний раз взглянула на лежащего пашу и направилась в свои покои. Но сон не одолевал ее беспокойства. И все же, перестав думать о своем неудавшемся глупом побеге и состоянии паши, султанша вскоре заснула, укрывшись одеялом. Проснувшись ближе к полудню, Михримах торопливо оделась и, даже не причесавшись, пошла в покои Рустема. Вместе мертвого тела она увидела Гюльбахар хатун, которая кормила с ложечки ослабленного пашу на кровати, одетого в чистую рубаху. Увидев Михримах, паша не колыхнулся, а лишь оскалил зубы в ухмылке, будто говоря: «Смотри же, я живой». Гюльбахар оставила супругов наедине, забрав поднос с запашистом супом. — Кто это совершил, паша? — спросила Михримах холодным голосом, стоя напротив кровати. — Для начала присядьте ко мне, мой голос тих, боюсь, не услышите, — и даже с таким серьезным ранением паша не потерял ироничного тона. Цокнув языком, султанша присела рядом к нему на постель, смотря на него с упреком. — Сперва вы объясните мне, куда вы собрались бежать вчера? — скрытая его насмешка над ней раздражала Михримах. — Вы оказались в таком безнадежном положении, что я пришла спасти вашу жизнь. Так кто напал на вас? — голос Михримах становился настойчивее. — Сначала я подумал, что это вы подговорили Бали бея, чтобы он нанял головорезов. Но то, как вы вчера кинулись спасать мою шкуру, переубедило меня. В вас нет столько коварности, сколько у других представителей династии. Остается Шах султан и Лютфи паша, — сказал Рустем, слегка поднявшись на подушках. При упоминании Бали бея Михримах опустила глаза и сжала ладонь в кулак. — Вы уверены в этом? — спросила она, не показывая, что задета больная струна ее души. — Это состязание, госпожа. Кто быстрее от кого избавится. Они ударили первыми. — И вы оставите это просто так? — Удивительно, что вы хотите оставить вдовой вашу тетушку. — Я хочу, чтобы зятя султана оставили в покое! — сказала Михримах и встала с кровати, направившись к двери, но Рустем остановил ее. — Мне нужно перед вами извиниться. В нашу первую брачную ночь я оставил вас одну… — проронил с усмешкой он, на что Михримах не ответила и громко захлопнула за собою дверь. Рустем паша, как ребенок, не переставал улыбаться. Ему даже пробивал смех, но свежий шов не давал ему смеяться, причиняя резкую боль. Он все помнил и чувствовал, как ночью Михримах протирала ему лоб, помнил, как оперся на ее хрупкое плечо, как видел ее настрой помочь ему. «Нет прекрасней женщины в моменты ее жалости. О, Аллах, спасибо тебе за эту рану…» — подумал он и задремал легким сном. А Михримах султан тем временем приказала готовить ей карету. Ее ожидал визит к Шах султан...