Часть 1. Мертвец

      Черный туман окутывает всю комнату. Она кажется мне безграничной — куда бы ни потянулся, не коснешься стены. Словно ты за Марией, где-то в темном ночном поле, но сверху нет ни звезд, похожих на разбрызганное молоко, ни пустоликой луны, то ли желтой, то ли белой.       Осознание приходит не сразу. Добирается, словно ведет льдом по спине, заставляет вздрогнуть. Подземный город. И не просто он, огненный и бурлящий, а тихая крошечная комната в подвале.       Клетка, запрятанная ниже истинного дна, не опасна. Только ржавые прутья наводят страх. Ведь я знаю, Что за них схватится. Я знаю, Что внутри. Оно снова загремит цепью и сделает два осторожных шага, показывая маленькую руку, оставшуюся в памяти почти мраморной. Но лишь сейчас могу назвать ее мрамором — тогда думал по-другому: «мертвая».       А девочка не была мертвой. Схватилась за решетку и посмотрела так, точно умер Я: широко открыла глаза, до морщин на лбу, а у самой губы от холода и страха затряслись.       Вижу это и каждый раз ухожу на ватных ногах. Ни разу не сказал ей слова.

Прости?

      Леви стоял у гроба, вглядывался в лицо покойника. Оно напоминало мартовский, еще не талый снег, хотя до марта целый месяц. Все здесь было неправильно: фальшивый траурный марш на фоне, рыдания вдовы, причитания и очередь выстрелов в воздух, что всегда опаздывала на один залп, будто намеренно не уважая умершего. Для разведчика его смерть сталась слишком приглядной: мужчина не имел видимых повреждений — обе руки, сложенные на груди, две ноги, палками упирающиеся в лаковую доску, целая ничем не пробитая голова. И герб разведки возле сердца. (Бессмыслица).       Ноты подлетали вверх, опускались плавнее и давили грешной торжественностью на Аккермана. Его голова склонялась ниже под грузом ответственности, начинала болеть. Подарок покойнику — белые лилии — Леви из рук не выпускал. И они тоже тяготили.       Взгляд в пятый, а может, и десятый раз, ведь стоял над гробом Леви долго, задержался на белесом стоячем воротнике мертвеца. Потому что капитан — один из немногих знающих. Знающих, что за тканью две красные незажившие раны. Аккуратные, проткнутые иглой или когтями, совершенные.       Но какое животное бросится на шею?        — Леви, цветы, — поторопила его Ханджи, стоящая позади.       Ее грубоватый голос стал непривычным и излишне резким. Вдруг показалось, что на бетон высыпали кучу камней.       Леви выпрямился, расправил плечи и положил цветы на одну большую стопку. Резные алые гвоздики перекрывали чистые лилии, принося на похороны тот оттенок, о котором вспоминать не хотелось. Еще недавно разведкорпус выходил на битву за Марию, отчего похоронил всех, оставив доживать полумертвыми десятерых. Уже девятерых.       Пули перестали прорезать небо свистом, вместо них завыла вдова. Ждала, наверное, дебюта: занавес открылся, и она бросалась на гроб, темный платок упал на ее костлявые плечи, вовсе крошечная коса, облысевшая, моталась из стороны в сторону, придавая женщине особую тоску.       Зое, сжимая узкие губы, бросила на вдову мимолетный полный скорби взгляд и догнала Аккермана:        — Все хорошо, Леви?       Мужчина не поднял на нее глаз, тихо вернулся к нескончаемо-длинному кладбищу. Ровные могилы уходили далеко за горизонт, и всякая принадлежала разведывательному корпусу: старые с треснутыми камнями, новые, без просевшей земли, с крохотными холмиками.        — Мы все были поражены смертью Эриха, — Ханджи постаралась завести разговор, но про покойника Аккерман знал больше.        — Это не случай — убийство, — Леви встал среди сослуживцев, а Зое замерла по правое плечо.       Похороны подходили к концу, вот-вот закопают гроб и ослепленные эмоциями люди разъедутся по домам. Разведчики же — в корпус, потому что за смертью одного не станется траура. Пусть в ней была умышленно-странная деталь.        — Ты обеспокоен именно этим фактом? Оставь расследование полицейским, может, и найдут чего. Наше дело в другом, — Зое выглядела подавленной, как любой солдат, но Леви того не разделял.       В нем возрастал страх: он же знает. Знает и не может поверить самому себе! Убийца не животное и не человек, но сказать такое сравнимо с первоапрельской шуткой.        — Ханджи, у него две блядские дырки на шее, — Аккерман наклонил голову в сторону, нахмуренный. — Что они найдут?        — Леви, — Зое хотела взмахнуть рукой, продолжив разговор в привычной манере, но отвлеклась на очередной крик вдовы.       Мысли вились червяками в его голове целую ночь, но истощенный Аккерман все равно не хотел этого знать.       Он видел Эриха посреди улицы в луже собственной крови и отчетливо слышал: «Даже жандармы не раскроют такого дела! Но шило в мешке не спрячешь!»

Несколько дней назад.

      Как это обычно бывает зимой с февральскими нескончаемыми вьюгами, вся разведка была в корпусе. Они сидели в разных частях помещения, словно и не знали друг друга, сходясь три раза в день в столовой. Там, за едой с приятным пряным запахом, можно было перекинуться несколькими словами, прежде чем вновь, споткнувшись, убраться к себе.       Все стало чужим. В здании десять солдат и наемные рабочие, помогающие с бумагами и финансами (незаметные серенькие люди, бегающие лишь в кабинет и вечером, с полной темнотой, за ворота).       Они и ходили раздельно, не пересекаясь с разведчиками, будто с больными, а может, наоборот, слишком высокими и неприступными, чтобы дать им больше, чем квартальный отчет.       Сто четвертый часто скучал и занимал себя делами, отвлекающими от пустых коек за закрытыми дверьми.       Леви же занимал себя тоской. Чистил сапоги, чистил нож, чистил двор от снега. Казалось, и душа его могла стать беленькой-беленькой, а на деле добивался разве что пота и содранной кожи на пальцах.       Неподъемным и объемным грузом были смерти товарищей и главная — Эрвина. С уходом командора поблекло и солнце. Аккерман лишь тогда на похоронах осознал: светило всегда отдавало бескровной бледностью. Мир освещался Смитом, его зычным голосом и морскими глазами.        — Капитан! — Жан, откидывая тяжелую дубовую дверь, вошел на спутанных ногах.       Кирштайн путался в полах шинели и спотыкался через шаг, все стряхивал с меховой объемной шапки хлопья снега и пах морозом:        — Ничего нового? — продолжал он весело, и голос его подскочил к самому верху.        — Ничего, — Леви сделал шаг назад, пропуская Арлерта.       Армин о снеге не заботился: остался, не замечая на волосах воды, что капала на плечи и стекала по шее за ворот.        — Мы купили газету, — объявил он в задумчивости, расстроенно проводя по влажной бумаге ладонью. Некоторые буквы на ней уже стерлись.        — Зачем? Нам и так доставляют две, от них никак не избавимся, — Леви взял протянутый сверток и без спешки развернул.       Аккерман не любил эти издания за излишнюю напыщенность с громкими заголовками, на деле оказывающимися уловкой, не то чтобы Леви часто обманывался и такого остерегался. Просто писали всегда про то, о чем уже давно знал по слухам и рассказам Зое, а преподносили новой стеной…       На первой странице красовалась большими жирными буквами надпись: «Дохлые звери заполонили Снат!», — и Леви даже скривился, пораженный тем, насколько сально это написано.        — Вы решили коллекционировать всякую дрянь? — сразу последовал вопрос.        — Да ну, что вы, в самом деле?       Жан уже снял шинель и вытряхнул ее в открытую дверь, наученный опытом раннего января, когда сугробы только появились и Леви заставлял мыть пол не реже раза в день.        — Мы рассказывали вам, помните? Что в Снате...        — Когда мы были там с письмом, — помог Армин, перебивая последний вопрос. — Я же заметил тогда много дохлых кошек и собак.        — Будто потравили! — Жан пошел со всеми дальше, к ненадежной широкой скрипящей лестнице с дырквми меж ступенями.        — Но не травили, да. Иначе бы у рта была пена, так? — рассуждал Арлерт с умным видом, с которым рассказывал про океан или пустыню.       Леви слушал их со скептицизмом старого профессора или, на худой конец, старика, хотя стариком не являлся. Зачитал про себя с непонятным выражением несколько предложений, нарочно пропуская слова: «Местные жители жалуются на трупы животных… На собаках были ошейники…предположение о болезни, но… Доктор Шмидт… Полиция привлекла… Работы по устранению останков ведутся с четверга этой недели».        — Я думал было, что какой сумасшедший или дети забавляются, — Армин наклонил голову в сторону, глядя на лампу в далеком коридоре, точно на ответ. — Это же так бывает?        — Да, бывает, — Жан ударил в ладоши и потер их друг о друга, отогревая после холода. Щеки его горели цветом спелых яблок. — Помню, пацаном бегал, видел, как соседский мальчишка с отрубленным кошачьим хвостом носится…        — Но так крови-то не было! — всплеснул рукой Армин и только тогда осознал, что все еще не снял шинель, а рубашка его начала мокнуть и липнуть к телу неприятно.        — Задушили? — неожиданно раздался низкий голос Леви.        — Вполне, — повел плечом Жан, опуская сложившийся в гармошку рукав кофты. — Хотя, что там за шерстью увидишь? Ни следов, ничего по случаю. Не думали же мы тогда подходить к дохлым псам: мы что же, дураки?       Краснея, Арлерт поежился: от желания посмотреть на пятую встреченную убитую кошку его отвлек как раз таки Кирштайн.        — А теперь не только мы заметили. Вон — и газета, и полиция.       Леви остановился, вчитываясь в детали, но статья не показалась ему содержательнее диалога с бойцами. Совершенно пресная, но с теориями от жителей. Особенно явно выделялась про монстра, пьющего кровь из домашней скотины. Будто когда-то там, давно, еще до падения Марии, находили обескровленных коров и коз. А сейчас повторяется, значит, зверь вернулся и надо его добрить, как духа — молоком, маслом, мясом.       Вот только он жил столько лет без крови, разрушая быль и превращая ее в сказку.       Через пару дней, в понедельник, Леви тоже удалось побывать в Снате. Не самый богатый район: без фабрик, но с величавой, напыщенной церковью, что сияла издалека своими крестами, как металлические зубы во рту нищего.       Падали, правда, не было: одни чернеющие в снегу дома, невеселый рынок без ярких вывесок и противная слякоть.       Минуя мутные лужи, Аккерман старался ступать по снегу. А в другой раз морщился, видя, что вода оставляет грязь на ботинках       Настроение в целом стало мрачное, но выбора не оставалось: в Снате был ближайший корпус Военной полиции, что давно просила прийти с докладом. Зое не могла — Зое командор, теперь такая несвойственно-широкоплечая и величавая, словно замена Эрвина. А сто четвертый не понимает — их нельзя, загрызут, как мышат.        — Да что же это делается-то! — голос шел из светлого переулка, и Аккерман только и мог что видеть женщину лет сорока, размахивающую пухлыми руками из стороны в сторону.       Она все изменяла мат на что-то смешное и приближенное и часто вздыхала, на выдохе продолжая тираду.        — Отойдите-с, отойдите, — второй голос принадлежал мужчине в форме.       Сам того не заметив, Леви свернул в тот переулок, морщась отражаемого окнами солнца.       Высокий статный полицейский с крупной вытянутой головой все мигал овальными уставшими глазами. Шаги у него были размашистые, он отбрасывал снег в стороны носками блестящих сапог, расчищая себе путь, и редко поправлял съехавшую фуражку:        — Отойдите-с, говорю вам. — тянул он. — Вы кем будете?        — Средь бела дня! — все охала горожанка и натягивала серую шерстяную шаль на плечи.       Леви перевел взгляд на снег. В него впиталось столько крови, что хватило бы на крупного мужчину. Пятно уже не расползалось, но багровело, напоминая незатушенный костер: эти языки пламени пожирали мешковину, накинутую сверху на мертвеца. Картина показывалась до того отвратительная, что Леви помутило, точно он сейчас смотрел прямо в гроб, но искал в нем живого.        — Разведчик? — вкрадчивый голос позади заставил резво обернуться.       Там был второй полицейский, намного ниже первого, но шире его в плечах и с лопоухими ушами.       Аккерман приподнял бровь, и с тем уголок его губы потянулся в сторону, отражая непонимание и недоверчивость. Жандарм будто издевался сейчас, видя на спине Леви огромные крылья, что «несут человека в свободный мир», хотя в итоге привели к неизведанности и краху.        — Капитан Макбрайд, — представился он, протягивая руку. — Посодействуете?       Леви ответил на рукопожатие неохотно и слишком быстро для уважительного обращения, но Макбрайд, того и не заметив, натянул кожаную перчатку и сунул ладонь в карман шинели:        — У нас тут… Гм, ну, идемте, не стойте, — он направился вперед лениво и вразвалку, словно вес его был таким большим, что ноги уже не держали и стали двумя палками, негнущимися в коленях. — Происшествие, — он остановился напротив трупа, и вгляделся в руку, торчащую из-под мешковины. — Опознаете?        — Что?       Леви остановился в двух шагах от крови, боясь ступить на нее, как на треснутый лед. Подумал: сам должен вниз провалиться, хотя все это — глупости, и под снегом мерзлая земля. А на мерзлой земле — снова — труп.       Тогда же Аккерман заметил, что рука эта была одета в грязно-зеленого цвета плащ. И такие мешковатые, мнущиеся плащи носили только военные и в отставке.       Мысль в голове зародилась верная, но поддаваться ей Аккерман не спешил, а следующие мгновения и вовсе показались ему настолько долгими, что пора проверить время.       Макбрайд сдернул полотно, показывая лицо мертвеца: его несомкнутые бледные губы и глаза, широко открытые в испуге, будто последние, что видел убитый, был настоящий монстр. Сразу рисовался титан, непропорциональный, неуправляемый, огромный.       ...Но где здесь взяться титану?       Рубашка была в крови, пальто было в крови, платок, скомканный в нагрудном кармане, тоже. Фиолетовый такой, с золотистой гравировкой герба…       Но внимание Леви сразу привлекла необычная рана. Как укус — два глубоких следа на шее. Таких неправильно-ровных, сделанных толстой иглой.       В горле пересохло, дыхание давно отсутствовало, и новый вздох стал неприятным и громким.       Капитан шагнул назад, почти подворачивая ногу, обернулся, чтобы не упасть, а лицо покойнику уже закрыли. И подтвердить, точно ли это не его ведение — два укуса — Леви не мог. И от того в душе разгорался стыд и непонимание.        — Незавидная. Думается, животное какое подрало, — полицейский отошел от покойника. — Составим-с протокольчик?.. Узнали ж?        — Узнал, — проговорил Леви несвойственно-хриплым голосом и тут же откашлялся в кулак.       Убитого звали Эрих. Аккерман помнил о нем все и ничего сразу, мужчина этот был наполовину не отсюда и никак не мог собраться полностью. Никогда не выделялся среди других, совершенно средний: начиная с возраста, а было ему тридцать, заканчивая интеллектом. Волосы его были слишком темными для блондина, но слишком светлыми для русого, а глаза и вовсе меняли цвет на солнце с голубого до зеленого, и описать его точно не удавалось.        — А это все не с проста-а-а! — зашипел голос, и его обладательница выцепила капитана разведки из дурмана.        «Какого черта», — он тут же разозлился , сбросил костлявую сухую ладонь с плеча.        — Видел, солдат, видел?       Голос старой сгорбленной женщины был похож на скрип входной двери, а сама она напоминала ржавый изогнутый гвоздь: укуталась в платок и надела на голову рыжую шляпу с полями, кажется, дырявую.       Леви сразу решил: на сегодня ему хватит потрясений, весь понедельник уже затмил последующую неделю. Разбираться с сумасшедшей женщиной не входило в его планы. И Аккерман собирался снова обратиться к капитану полиции, но тот стоял спиной и перебирал желтую бумагу, насвистывая нечто веселое, похожее на рождественскую мелодию (а в календаре — февраль!). Это еще сильнее разозлило Аккермана, чьи мысли спутались и распутываться не желали.        — Да он же не животным убиенный! — продолжала она. — Кабы проклятья на вас не было: на вас вурдалак покусился! Я же тут с начала, да, укус, да, он! Да!        — Что ты несешь, а? — военный отмахнулся от женщины, будто смог выстроить защитную стену меж ними.       Но она повертела головой по сторонам и остановила выпученные глаза на нашивке Леви.        — А что ты вразумил, солдат? Жила я в деревне, так бегала у нас девка — точный вурдалак! Вся бледная, днем на улицу не выходящая! Под Снатом же солнце, а церкви нет! Нечисть! Даже жандармы не раскроют такого дела! Хотя шила в мешке не спрятать!       Она говорила не двигаясь, а потом зашептала молитву и, извиваясь, махнула рукой на труп:        — Кабы сам не стал вурдалаком! Не веришь, да, в вурдалака? А я им говорю — они тоже не верят!        Леви решился отойти и забыть про женщину, но она, схватив Аккермана за рукав, развернула его и, глядя ровно в глаза, произнесла:        — В Маркте оно! Задобри! А то всех вас!        — Да что ты привязалась?!