Часть 2. Про кошмары

      Пахло пылью. Леви отставил швабру и тяжело выдохнул. Откуда, собственно, пыль? Она покрывала целую жизнь, точно пепел — землю после сильного пожара.       Аккерман стал чаще обращать внимание на пол. Сейчас доски блестели хлеще дворцового паркета (который, к слову, ему не нравился из-за звонкого стука при ходьбе), а вдалеке Леви заметил трещину и каплю старых синих чернил. Эти огрехи скрывала ножка шкафа, как белила скрывают следы старой оспы. Смотреть на них всегда неприятно, потому Леви, задвигая шкаф, старался о них забыть.       Жизнь не поменялась с очередными похоронами. В корпусе не стало тише: уже просто некуда, все понимают и опасливо переходят с шепота на тон выше.       Наступил четверг, а слова старой женщины зудели внутри с новой силой. Леви становился хуже от таких мыслей: он больше горбился, словно на плечи давили, пил чай с сахаром его глаза темнели.       Сахар — настоящее помешательство. Никогда не любил, отставлял сахарницу с изогнутой ложкой дальше от себя, мол, портит вкус. Теперь же добавлял сразу две горстки и по долгу их размешивал, медитируя или стараясь подремать.       С утра слышались тупые удары топора. Это — Жан с Конни убирали с дороги длинную сосну, перегородившую выезд. Зима была крепкая, а февраль не дал вдохнуть, морозом сковав окна и засыпав снегами верхушки деревьев. Вот они, наверное, и падали. Кланялись все ниже и ниже под большим весом, словно ожидали появления королевы, а после слышался хруст. Не дождались, выходит.        — Метель поднялась, — Армин катал яблоко по столу, оно билось о пустую тарелку, замедлялось. — Сейчас снова придётся расчищать дорогу, — он перевел взгляд на газету, датированную вторником.       Теперь она не радовала, а приводила в бóльший ужас, похожий разве что на тот, какой испытывают перед неминуемой гибелью. Фантазия рисовала огромный корабль и волны такой высоты, что оценить их реальность по иллюстрации из книги Гриши Йегера становилось невозможно.       Жан бросил сахара в кипяток, но не размещал его:        — Да, — выдал с задержкой. — Метель.       Получилось недолгое молчание, за это время ни один не оторвал глаз от стола. Аккерман вовсе глядел себе под ноги, потом брал чашку, делал несколько неприятных колких глотков и снова опускал. Еще слишком горячо.        — Мы все равно никого не ждем, не будем спешить, — Леви ослабил затянутый платок.        — Ага, выйдем чистить на полчаса позже, — беззлобно хмыкнул Жан, но радости в его глазах не нашлось.        — Что там с вашими собаками? — спросил Аккерман.        — Собаками? — опомнился Арлерт, выпрямляясь. Ломкие волосы взъерошились, напоминая сухой куст или сено. — Какими?        — Мертвыми, — сделав акцент на первом слоге, тут же пояснил Леви.        — Ах, вы про Снат? — громкость по новой упала, но, кажется, мальчишку взбудоражили воспоминания о минувших днях.       Армин приоткрыл рот, хотя звука не издал.       Ответил Жан:        — Да, вроде как, перестали находить. Не думаю, что полиция так уж хорошо работает, убирая трупы: скорее всего, убийства вовсе прекратились, — вдруг Кирштайн застыл, а его взгляд дрогнул. Леви захотелось прочесть мысли мальчишки и остановить диалог заранее, потому что видеть тень на его лице было до боли в груди тревожно. — А если этот Кто-то нашел жертву покрупнее кошки?       На него повернули шокированные лица. Армин, откашливаясь, взял в руки газету, а вот Аккерман по-командирски расправил плечи и нахмурился:        — Чушь. О чем таком вы думаете, а?       На фоне приятной обыденности — неярких стен и завываний за окном — голос Аккермана показался слишком грубым, будто перед ним звероподобный со своей отвратительной мордой и камнем в руке. Но все — фантазия.       Парни смутились. То, что они сказали, было действительно неправильным. Но ведь убийство Эриха не доказано — богиня знает, от кого он умер? Не ножевое, не пуля или сильный удар.       Или был он? А красные точки капитану привиделись? Вовсе сошел с ума в свои тридцать и уверовал в кошмар. Или того пуще — в сверхъестественное.       Жандармы же такие, сами не признаются до раскрытия дела. Сто четвертому остается существовать с рассказами Леви о том дне и продолжать надеяться, что его мысли не спутаны. А они давно потеряли конец в огромном клубке!        — Да, а мы же что, правда? Надо же для себя выяснить! — Кирштайн сжал руку в кулак, но на лице его осталось одна горечь.        — У нас другая работа, — резко встав, капитан повторил слова Зое, едва избежал удара о угол стола, а подошвой шаркнул по неровному полу. — Хотите сделать лучше — положите цветы ему на могилу. Так что хватит думать про всяких зверей, питающихся кровью, — это..! — он вдохнул, словно для храбрости, и забрал обе газеты с собой: и про «дохлых зверей», и про «неожиданное убийство солдата».       Кинул их на стол в кабинете, пообещав выбросить позже. Обед закончился быстро — настало время вернуться к докладам и отчетам.       В столовой солдаты переглянулись, не решаясь высказаться.       Армин наконец отважился, обратился к другу с тихой осторожностью, точно Леви услышит его и немедленно уволит:        — А…Жан, а почему он подумал, что мы говорим о каком-то животном? Я, вот, имел в виду умалишенного..?       Кирштайн повел плечом, повернувшись в сторону двери:        — Капитан последнее время уставший. Да. Наверное, да.       Вечер наступал медленно, а солнце еще поблескивало сквозь корявые ветки деревьев. Леви изредка стучал ручкой по столу, но чаще переписывал цифры из бланка в бланк, а потом переходил в самый низ и из последних сил ставил мелкую аккуратную роспись — две буквы «А» с коротким отрезком справа.       Мысли пришли в норму, Аккерман думал о бумаге, чернилах, вычитании и сложении, как простой гимназист. Даже казалось, что после удара коридорных часов можно будет выйти и ненароком встретить Эрвина. Если не встретить, то остаться уверенным в его существовании в комнате за большой дубовой дверью. Тогда командор вновь поправит сползающий с правого плеча жакет и повернет к главной лестнице с хитрой фразой: «А мы, Леви, и к тому готовы. Переиграем их», не оповестив, конечно, кого именно. Но нет — комната пуста и принадлежит Зое.       Ханджи не впервые задерживается в корпусе полиции. Она любит споры и постоянно приходит разгоряченная, а иногда излишне усталая, волочит ноги тяжелыми гирями. Говоря в ее защиту, всегда выходит правая, даже если позицию имеет шаткую.       Через полчаса ржавые ворота с грохотом стукнулись о забор. Леви решил отложить бумаги и проследить за каретой.       Конь бил копытом о землю и вертел головой по сторонам, огромные клубы пара скрывали его морду. Потом выбежала замерзшая Ханджи, оглянулась и направилась к зданию, потирая руки.       Было в ее движениях что-то неправильное, боязливое. Чего бояться в этой глуши, где не водилось ни медведей, ни волков, Аккерман не понял и задумал к ней спуститься.       Он встретил Зое на пролете меж первым и вторым этажом. Ханджи безумно засмеялась и взялась за его руку, продолжая напугано улыбаться:        — Идем, Леви! — попросила она и потащила его наверх.        — Что такое? — сказал Аккерман, переступая сразу через две ступени, потому что иначе не мог ее нагнать.       А потом ему это надоело. Леви потянул Зое на себя, заставив ее остановиться:        — Что такое, я спросил?       Ханджи повернулась. Позади ее головы появился золотистый нимб из-за лампы, а лицо показалось загорелым. Зое взмахнула рукой, прочертила в воздухе круг и откинула его в сторону:        — За мною следили, — выдала она шепотом и приблизила лицо к лицу товарища.        — Что? — Леви непроизвольно отодвинулся.        — Я трижды налево свернула. И в четвертый для достоверности… Идем, Леви! — и Зое уже побежала вверх, хотя сбилась на последней ступени.       Ханджи пустила капитана вперед и тут же заперла замок, а потом зашторила окна. Воцарилась темнота.       Леви сощурился. Все шло быстро, точно спешила сама жизнь, но Аккерман никуда не спешил! Он поправил пуговицу на рубашке и взялся за штору:        — Да уж о расположении твоего кабинета все знают, — он дернул за ткань, отвел ее в сторону, а потом пошел зажигать лампадку на столе.       Маленького огонька хватило на пару метров, но и с ним Зое не чувствовала себя уютно:        — Так спокойнее, — объявила Ханджи в ответ и вновь полностью закрыла окно.       Леви сел в кресло для посетителей:        — Объясни полностью, куда ты опять влезла? — он вздохнул и собрал волосы назад. Пряди рассыпались по сторонам, нарушая ровный пробор. Леви стал выглядеть более устало, чем прежде, хотя назвать его «бодрым» и «улыбчивым» нельзя было никогда.       Ханджи сбивчиво начала, стрельнув взглядом за спину Леви, а другой раз посмотрев на Леви так, что капитану хотелось отвернуться: пронзительно и дико.        — Мы же отправляли прошение в главный корпус жандармов тогда? Я поговорила с начальником отделения на счет набора бойцов этой весной. У нас, понимаешь ли, десять… В смысле, — голос ее притих. — Девять человек, а с теплом уже надо начать истребление остальной части гигантов. Я думала, он начнет, как раньше, но он, понимаешь, проникся что ли? Святая Сина, не об этом же разговор! — воскликнула она, хлопая по щекам. — В общем, нам дали несколько вольностей на этот счет… Набор пройдет нормально и все в этом роде, я, потом, ладно, договорю? Ехать в Сину было бесполезно, попросили прислать ответ в Снат…        — Чертов Снат, — прервал вздохом, и измучено опустил голову.        — В общем, когда я уже вышла с корпуса, свернула, туда, вниз, к книжному: там расчищено было. Я и не заметила сразу. Вроде как, идет за мной человек какой — в черном, в пальто, в шляпе. Идет и идет. При том идет не в сторону домов, а лавки все я прошла уже. Я повернула тогда, а он — за мной. И холодно так стало, я решила, мол, чем черт не шутит, правда? Да и Эрих, сам понимаешь, кто его…знает, — женщина поймала взгляд Леви и отвела глаза неловко. — Через улицу повернула снова. И он за мной. А что за мной то? Что ему надо то? Я не оборачивалась, а на четвертый раз собралась вся и крикнула: «Надо тебе чего?». Ой, дура-а-а! Но он, наверное, перепугался и зашел уже направо, проигнорировав меня, кабы меня и не было там! У-у-ух! — Женщина завертела головой. — Жуть такая! Как страшилка!        — Думаешь, ему разведчики нужны? — спросил он, замедлившись после первого слова.        — А я не думаю, Леви, — она стала грызть ноготь на большом пальце. — Я понимаю, что ни черта он мне не запомнился. Я не видела его лица. Выглядит, как обычный хилый мужик — вот попробуй найди. Да и кто поверит? Ничего же не было — что сделают? Может, надумала? Нет, правда…       Леви не ответил. Понял, что эта неделя окончательно забрала силы.       Но этой ночью ему все равно приснился сон.

***

      Вокруг полная темнота, одна лишь слабая свеча горит над большой поржавевшей клеткой. Внутри нее, на полу, ребенок: девочка поджала ноги и обняла колени хрупкими руками. Ее лица почти не видно, все скрыли пышные спутанные кудри. Девочка посмотрела скорбно и уныло, ища в пришедшем спасения. Вспомнились нищие, что бегали под ногами с протянутой рукой: «Подайте, подайте!». Ее взгляд был назойливее и страшнее, добирался до души и сверлил в ней отверстие для себя и для «подайте».       Она наконец поднялась, не отряхнув грязного платья, и взялась за прут.        — Тебе самой не надоело? — неожиданно выговорил Леви.       Всякий раз он не мог найти слов, а теперь сам задал вопрос. Стало только волнительнее: значит, и она ему ответит.        — Ты обещал помочь мне, — сипло, но детским голосом, произнесла девочка. Она постоянно приоткрывала рот, словно ей было неудобно с острыми зубами. — А я все еще здесь.        — Нет, — он мотнул головой, и челка закрыла лоб. Мужчина вернул взгляд к полу. — Прошло почти двадцать лет.       Ветра не было, хотя Леви ощущал приливающий к голове холод, пронизывающий череп и достающий самого мозга. Ту его часть, где покоились воспоминания о детстве и юношестве. И, конечно, о ней.        — Ты идиот, Леви, — вновь отозвалась девочка. — Допустим и так: меня нет. А почему я тебе снюсь? Неужели все эти двадцать лет совесть мучает? Нет других поводов?        — В этом и дело, что есть, — он стал ходить взад-вперед сгорбленный, ставший меньше, чем был. А ребенок не отрываясь следил за мужчиной. — Снишься мне уже неделю и не прекращаешь.        — Больше нравилось, когда снилась раз в полгода? Успевал забыть? — она усмехнулась, и усмешка была похожа на ту, что выдает Зое после неудавшегося эксперимента. — Неужели подозреваешь вурдалаков? Нет, правда, Леви, кто тут сошел с ума? Армин или ты?        — Прекрати ты уже! — прошипел он, лохматя волосы, словно от того мысли должны были посыпаться у него из головы.       И стоял бы Леви один, в тишине, посреди долгого «ничего».        — Кенни же говорил тебе не вдаваться в подробности, почему не слушаешься? — она прислонилась к клетке всем телом и почти повисла на ней, желая выбраться наружу. — Ты сам спустился в тот подвал, ко мне. И теперь обязан мне помочь.        — Кому? Тому, наверняка мертвому, ребенку-не-человеку? Или ебаному сну? — он бросал вопросы один за одним и продолжал находить ответы в лице малышки за прутьями.        — Скажи честно, ты пошел вниз, потому что тебе было любопытно или все же жалко меня? Ты правда хотел спасти меня или просто солгал дяде, о том, что не видел, лишь бы избежать наказания?        — Какая разница?! Мне было тринадцать, а теперь мне чертовых тридцать, и у меня мертвый солдат и Ханджи — мне не до этого!        — Но ты же знаешь, что старуха была права. Ты же знаешь про вурдалаков. Ты же видел меня, да? Зрение не обманывает тебя, — она потянула за край рта, показывая белые, фарфоровые, кукольные зубки. И два ровных клыка. — Помнишь?..       Леви проснулся среди ночи и тут же поднялся.       На столе лежат газеты в ровный ряд. И каждая заходит уголком на другую, кричит о связи, о мистике, о нехватке жизни и неминуемом продолжении. Это история пустила корни, но пугала другим вопросом: «Как давно?».       А вдруг это — наказание?       О, Сина, Леви с каждым днем сильнее сходит с ума, потому что иначе не объяснить его будущее решение. Он намерен — да, уже сорвал плащ с вешалки — отправится в ту деревню.       Он жил и забывал. К каждому вечеру забывал, а ночью, во сне, девочка приходила. Всегда одинаковая, а в это раз говорящая. Фантом почувствовал страх и усилил напор. Ребенок достучался.       Девочка с острыми клыками может быть рада — скоро на них покажется кровь.       Леви застегнул последнюю пуговицу и спешно сбежал со ступеней корпуса.