Часть 21.

      Дни стали дольше. Каждый час бодрствования Катарина занималась любимым делом — слежкой за большими часами в гостиной. Если сидеть на полу, они казались высокими и даже пугающими. Минутная и часовая стрелки вытягивались и становились похожи на острые ножи, готовые проткнуть выцветший циферблат. Если же находится возле стены, чуть опустив голову, часы обращались дряхлым стариком, с трудом качающим золотой маятник.        Когда стрелка указывала на двенадцать, из небольших окошек должен был выезжать механический заяц. Но часто дверцы заедало. И заяц от безысходности стучал по ним железными лапами, пытаясь выбраться. Рина ему не помогала.        Она сама все это время стояла возле открытой двери. Фалко никогда не запирал ее. А теплыми днями открывал нараспашку. Каждый раз Рина стояла у порога, но не перешагивала его. Будто кто-то насильно держал в доме.        Когда Катарине надоедало смотреть на часы, она смотрела на свой живот. Уходила в комнату, стягивала с себя нечто, отдаленно напоминающее платье, и смотрела. Руки и ноги стали такими худыми, что Катарина пугалась себя. Длинные пальцы с легкостью обхватывали запястье. Пушистые черные волосы лежали на бледной спине спутанными нитями и часто выпадали. Катарина думала, что умирает, когда видела количество волос на гребне. И перестала расчесываться вообще.        Но иллюзия здоровья не означала реальное здоровье. Она поворачивалась к зеркалу боком и с опаской касалась живота. Внутри нее рос плод.        Да, она была ничем иным, как временным хозяином… А то внутри нее — паразитом. Катарина представляла, как несформированный ребенок плещется в кровавой воде внутри нее, как его маленькие корявые пальцы хватают пуповину, как он бьет стенки живота красными склизкими ногами, и едва сдерживала рвоту.        Внутри нее что-то живое. И это ненормально.        Внутри живущего не должно ничего расти. За счет него не должно ничего питаться.       Так она правда нужна для того, чтобы создать что-то внутри себя?        И только за этим?       Катарина стянула с тумбы нож и приложила его к сердцу. Да, сюда… Ударить со всей силы и умереть.        Рина сгорбилась и выпустила нож для масла из рук.        А если она не убьет себя? Фалко найдет ее здесь, всю в крови и… Кто знает? Сосуду не нужно ходить. Катарина посмотрела на ноги. Они тут же перестали держать тело, и Рина упала на пол. Если он вдруг отрежет ей ноги… Нет.        Спасаться в молитвах не получалось. Она раз за разом перечитывала маленькую черную книгу, из которой уже выпадали листы, но дети продолжали называться «благословением божьим». Конечно, все дети, кроме первенца Святой Катарины.        Она ведь так хотела этого ребенка, но по велению Всевышнего в нем сосредоточилась земная злоба. Несчастный младенец, который мог остаться невинным и чистым лишь три минуты от своего рождения…        Невинным и чистым, как все дети.        Катарина снова посмотрела на округлый живот. Невинный паразит со скользкими конечностями.        Порой божья милость выглядит, как подлинное издевательство. Но это все испытание.        Да, испытание!        И если Катарине оно даровано, Рина выдержит. Она не убьет себя, чтобы не убить это что-то внутри себя. Этого ребенка.        Фалко не понимал изменений в настроении Катарины. Она оставалась апатична и недружелюбна, но каждый раз, когда он называл плод «плодом», Рина грозно поправляла: «ребенок». Если ее настроение было лучше, говорила «дитя».        В своем отчете Модьяр записал: «Материнский инстинкт был искажен под воздействием человеческого воспитания».        Холодная осень. Из окна пахнет сыростью и гниющими листами. Ноги мерзнут от сквозняка, Рина ежится, но не движется с места. Последнее время она всегда мерзнет. Даже если Фалко одевает на нее несколько кофт и зимние ботинки. Катарина сидит в комнате и ощущает воздух, проходящий через петли кофты.        Живот сильно болит. Катарина пытается вспомнить, где Фалко хранит морфий. Она могла терпеть любую боль, но не эту.        Дитя хочет разорвать ее изнутри. Конечно, оно же скрывается за сущностью паразита…        Но лучше бы Рина и дальше лежала здесь, в комнате.       Она не хотела обращаться к Фалко. Катарина боялась его так сильно, что это роднило ее с паразитом из живота. У дитя есть смысл издеваться над ней. У Фалко — нет.        — Не кричи ты, — Модьяр ударил по деревянному столу. — В этом только ты и виновата! Седьмой месяц, — он в панике перелистывал рукописные книги одну за другой.        Катарина кусала руку и чувствовала на языке кровь.        — Ты уверена, что не врешь?! Ты правда нормально себя чувствовала? — Фалко отбросил очередной том.        Катарина зарычала, хватаясь руками на простыню и жесткую подушку, давно упавшую на пол.        Фалко шикнул и рассыпал на железный стол инструменты.        Удар скальпеля, упавшего лезвием вниз, и долгий провал в памяти.        Рутцен на протяжении десяти лет вспоминала, что же было в том маленьком забытом отрезке. Ту боль можно было поставить себе в оправдание. И ненавидеть Фалко. Шрамов на теле все равно не осталось.        Каждый день, выходя из ванны в белую дымку, Рина вытирала запотевшее зеркало рукой, смотрела на свою мертвецки-бледную кожу. Ни одного следа, даже белой полосы. Никаких доказательств тому, что произошедшее с ней реально. Поворачивалась боком, клала руку на плоский живот и не верила, что внутри нее могло расти дитя. И всякий раз, идя мимо леса и слыша плач, Катарина затыкала уши. Это не ребенок, не ребенок, не ребенок. Заяц в капкане, заяц в капкане, заяц в капкане…        — Фалко! — Катарина с трудом поднялась, сделала пару шагов и поскользнулась на своей же крови. — Куда, Фалко, куда? Почему он не кричит, Фалко? Он не дышит? Фалко…        — Сиди здесь, испачкаешь коридор кровью, — шикнул он и захлопнул дверь.        Рина бросилась на нее, будто могла выбить, будто имела какие-то силы, но с каждым ударом сползала вниз. От движения боль во всем теле лишь усиливалась. Кожа на руках стала практически прозрачной.        Катарина тяжело и быстро дышала, смотря на трясущиеся ноги и новую лужи крови под собой.        Рина прикусила губу и прислонилась головой к двери.        Фалко…кажется идет вниз. Шаги на лестнице. Дверь. Подвал.       Сколько с того момента прошло времени?        Он вышел в гостиную, когда солнце практически скрылось за облаками.       Катарина спрыгнула с дивана и подбежала к нему, точно раненая лань.       Фалко держал на руках маленький белый сверток из полотенец. На нем медленно багровели капли крови.        Рина потянула руку к запеленованному дитя, но Фалко оборвал это всего одной фразой:        — Там уже не на что смотреть. Но, если тебе хочется, — он коснулся края полотенца, Рина резко отвернулась. — Я лучше покажу тебе записи, которые сделал. Это познавательнее куска мяса.        — Куда ты его денешь? — Катарина вжала голову в плечи.        — Брошу свиньям, наверное, — буднично продолжил Модьяр. — Мне сказали, что они съедают с костями…        — Нет! — выкрикнула Рина и вцепилась в его руку. — Я должна похоронить дитя! Похоронить по законам священных книг! Я его родила, значит у него моя вера!        Фалко выдохнул:        — Прекрати эти сказки. Ты раздражаешь, когда говоришь о…        Но Катарина продолжала кричать: «Отдай, отдай, отдай!».        Она становилась все громче, а ее хватка на мужской руке — сильнее. Фалко действительно испугался, что она разорвет ему кожу, и выпустил тельце из рук:        — До чего у тебя дурной характер!        Рина прижала полотенца к себе и сделала несколько шагов назад. Оглянулась на дверь. Выйти на улицу, чтобы раскопать неглубокую яму, казалось ей невозможным.        Фалко выдохнул:        — Не переживай ты так. Думаешь, это единственный в твоей жизни выводок? Попробуем еще раз.        Катарина вздрогнула и вновь шагнула назад, переступив порог.        Фалко стоял в тени дома, и его лица было не видно.        Катарина повернулась к лесу и несмело направилась вперед. Жухлая трава колола ноги, но Рина не замечала этого. Она смотрела вперед, на высокую сосну. Прошла заржавевшие качели, сухой куст черники и вышла за забор. Правая рука была мокрой и холодной — пропиталась кровью, проникшей сквозь полотенце.       Катарина встала напротив широкого дерева и посмотрела вверх. Крона врезалась в серые облака.        Закопать и прочитать молитву. Она вернула взгляд на дом. Фалко, стоящий в дверях, ушел в сторону гостиной.        Рина снова посмотрела на сверток. На корявые корни. На опавшую листву. На черный и страшный лес.        Вырыть яму и прочитать молитву. Прочитать молитву, чтобы небеса не прогневались. Чтобы ребенок попал в лучшее место. Чтобы его невинная душа ушла в загробный мир.        Фалко не смотрел. Отвлекся. Снова корни дерева. Листва. Лес.        Корни. Листва. Лес.        Корни. Листва. Лес.        Попробуем еще раз.        Катарина прижала руку ко рту, чтобы не вскрикнуть. Резко опустилась на колени. Набросала на сверток жухлой травы и земли.        Только последний березовый лист укрыл пятно крови, Рина тут же сорвалась с места — побежала. Только вперед. Как можно дальше. Быстрее с каждым новым шагом.        Острые ветви царапали лицо и цеплялись за платье. Катарина рыдала, но продолжала бежать, закрывая лицо руками. Солнце иногда жгло кожу, что заставляло не чувствовать ступней и боли в теле. Только холодный осенний ветер, будущий зимний мороз и огромный стыд.

***

       Мысли с трудом задерживались в голове. Леви казалось, что он упускает слишком много фактов.        Все произошедшее… Если бы Леви знал! Если бы она рассказала, если бы рассказала хотя бы часть того, о чем написала детской рукой.        — Капитан, здесь поворот? — раздался громкий голос Жана.       Леви резко повернул голову:       — Да.        Особняк Ковацс почернел от дождя. На сером камне были подтеки, окна в разводах не блестели, сад без растений укрывали лужи. Леви быстро шел по дороге от ворот, за его плащ постоянно цеплялись корявые розовые кусты. Он небрежно обламывал их, отмахивался от длинных ветвей ивы и закрывал глаза от солнца. Сегодня оно было особенно ярким.        В этот раз ему никто не открыл. Пришлось самому толкнуть дверь и протиснутся в появившуюся щель.        Особняк был переполнен огнями. Горели все свечи: люстры, лампы, канделябры. Леви выглянул в сторону. Слуг не видно. Но слышно множество перебивающих друг друга голосов.        В гостиной собрались все Ковацс. Исаак стоял возле окна и не переставая стучал носком туфли о пол. Гаяния нетерпеливо укачивала Мария, но мальчишка не собрался спать, испуганно глядя на Велтена, ходящего кругами.        Он выглядел вовсе плохо. По подолу длинного пальто не счистили капли грязи, мятая рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук ослаблен и выправлен из-под черной жилетки.        — Марселла, ты уверена?        Селла скрестила руки на груди. Горничной, завивающей ее локоны прямо в гостиной, пришлось резко одернуть руку — едва не обожгла госпожу.        — Да, дядя! Так сказала не дворовая девка, а королева!        Леви выглянул из-за спин слуг, в волнении застывших в дверном проеме.        — Ну, если с судом все пройдет гладко, — вступил Исаак. — Проблем возникнуть не должно. У нас на руках все доказательства.        — Ты составил… — Велтен несколько раз щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить слово.        — Два акта и алиби, да. — Исаак ненадолго прикрыл глаза.        Правда, Гаяния прервала короткий отдых от криков и страшных мыслей:        — Но журналисты наверняка купили информацию. Если выйдет еще одна статья о ее смерти в… нормальной газете…        Со второго этажа по лестнице бежала Кармель. Она тяжело дышала, по пути надевая длинную шубу. За ней неспеша следовала Руфина.        — Мы сейчас туда поедем, — Кармель махнула рукой.        Исаак нахмурился:        — Только не бегай так по улицам! Ох, Святая, ты упадешь!        Но Кармель лишь вертела головой:        — Нормально, хорошо, — она открыла небольшую бархатную сумочку. — Ой, деньги!       — Они у меня, — Руфи дернула Одри за шубу.        — Какая ты чудесная! — воскликнула Кармель и стала протискиваться меж слугами, направляясь к выходу.       Горничные, повара и садовники расступились.        Велтен удивлённо раскрыл глаза:        — Капитан Аккерман? Ваша голова уже срослась?        Леви неосознанно коснулся бинта.        — Вы очень вовремя, мой друг, — спешно продолжил Велтен и, обернувшись, крикнул в темноту: — Дарий, нужна еще одна лопата!        — Я с солдатом, — произнес Леви.        — Дарий, две лопаты!