Часть 20. Дневник.

      Катарина стояла возле обеденного стола и пристально смотрела на большую коробку конфет. Сладости были свалены в нее горкой — если Рина попробует одну, Фалко точно не заметит!        Рина пригладила пышные кудри. Нет, так нельзя. Она хороший ребенок, не сделает то, что запрещено. Если он сказал не есть человеческую еду, значит, Рина не будет ее пробовать. Даже откусывать. Откусывать и выплевывать. Даже облизывать.        Катарина ткнула пальцем в яркую желтую упаковку с рисунком вишни на ней. Такой красивой, большой, с белым бликом.        — Только посмотрю, — тихо сказала девочка и осторожно забрала конфету из коробки. Она блестела, и Рина считала, что так выглядит солнце. Можно съесть солнце.        Катарина осторожно развернула обертку, все еще считая, что закроет ее обратно, как только увидит глазированный батончик.        Красивый кремовый цвет с рубиновыми вкраплениями. Вишня.        — Он и не заметит, — уверяла себя девочка, откусив маленькую крошку.        Катарина застыла. Вкус прошел так быстро, сладость буквально растворилась во рту. Так вкусно… Вкуснее всего, что она пила.        — Я могу спрятать фантик, — кивнула Рина и засунула в рот целый батончик.        Яркая вишня казалась Катарине чем-то внеземным. Такой особенный вкус, сладкий, немного терпкий. Хрустящее тесто, мягкая начинка.        — Что ты делаешь? — голос Фалко, как утренний подъем.        Рина медленно обернулась, сжав фантик в руках. Он предательски хрустнул. — Я ведь говорил, что вурдалакам нельзя есть человеческую еду, — Моьяр опустился на один уровень с Риной, но та продолжала вжимать голову в плечи. — Я говорил?        Катарина открыла рот, чтобы ответить, но не успела.        — Ты не сможешь ее переварить, — продолжал Фалко, пугающе не моргая. Как неживой. — Сколько ты съела?        — Только одну, — Рина облизнула губы с остатками сахара и не показала солнечного фантика.        Фалко медленно поднялся. Девочке осталось лишь наблюдать, как он открывает верхний шкафчик на кухне…        — Я так больше не буду, — проговорила Рина.        Достает маленькую стеклянную банку с сиропом…        — Правда не буду…        Выбирает одну из ложек. Она опасно блестит. Серебро.        — Я не буду! — выкрикнула Рина.        Ложка быстро наполнилась черной ужасно пахнущей жидкостью.        — Рот, — приказал Фалко.        Рина поджала губы и завертела головой.        — Катарина, открой рот, ты же не хочешь, чтобы я залил тебе силой? Серебро.        Рина всхлипнула и выпила нечто, похожее на горько-сладкую патоку.        Горло тут же обожгло, желудок сжался.        Катарина зажала рот руками.        — Не драматизируй, он так быстро не действует.        Но Катарина чувствовала жар, резко охвативший все ее тело. Голова закружилась, руки затряслись.        — Мне плохо, — пожаловалась Рина, пытаясь схватиться рукой за край его рубашки.        Фалко небрежно отбросил ее руку и отошел, чтобы пнуть в сторону Рины жестяной таз.        — Тебе следует сказать спасибо за то, что я забочусь о тебе. Другие сидят в подвале. Ты хочешь к ним? Я могу это устроить.        Катарина хотела повторить «нет, нет, нет», но в этот момент ее в первый раз вырвало. Густая красная кровь — остатки ужина и завтрака — вылилась на дно таза.        Рина лишь сильнее испугалась, сделала несколько вдохов и расплакалась. Во рту был ужасный гнилой вкус, живот продолжал болеть.        Она почувствовала, как рвота вновь поднимается верх по горлу. Это происходило снова и снова, Катарина могла лишь пытаться держать спину ровной, чтобы не испачкать платье — оно было единственным.        Рина неподвижно сидела на полу, немного раскачиваясь в стороны. Кажется, все прекратилось. Сухие глаза болели, на потрескавшихся губах выступали капли крови. Катарина не вздрогнула, когда Фалко провел ладонью по ее волосам.        — Видишь? Не так и плохо. А если бы ты ничего не ела, не пришлось бы этого делать.        — Я больше не буду, — Катарина хотела разжать руку, но вспомнила, что в ней лежит маленький желтенький фантик, напоминающий солнце. — Я не буду, — повторила она и повернулась, чтобы обнять Фалко.

***

       Солнце было высоко. Леви сидел на кровати в одном ботинке, так и не обув другой, потому что держал маленький ежедневник.        Аккерман перевернул страницу дневника. Пока он содержал только коротенькие детские записи. Было трудно прочесть их, вначале приходилось расшифровывать почерк.        На двадцатой странице записи стали длиннее, но буквы продолжали скакать в разные стороны, в отличие от мыслей маленькой Катарины.

«Сегодня Фалко поругался с кемто.

Мне было не много страшно, по тому что

Фалко был грустный. Он обнял меня

и сказал «только ты понимаеш что я делаю».

Может быть ктото его наругал?

Я чувсвую себя не приятно будто

его руки еще на моей спине.

Я стояла под дождём но ощущенее не прошло»

«Он вырываит листы если я

пишу не ровно. мне было обидно,

но сейчас я не злюсь на него.

но фалко сказал что вурдалаки не могут обижатся.

сказал что это жажда мести.

Не думаю что хочу вырывать листы из ево тетрадей.

наверно это скрытые мысли потомучто

он всё ровно меня наказал. Было почти не больно.

       Еще пара коротких сообщений: о новой кукле, скрученной из носового платка, и красивом звездном небе, «похожем на глазки».

«7 — встала

7 и 30 — покушала

8 — играла на улице

9 — пила кровь»

       Медленно, но записи поменяли свое направление. Вместо распорядка дня появлялись мысли Рины.

«Я решила что достаточно взрослая.

Сегодня же убиру все рисунки со стены.

Я давно не играю в игрушки, они для маленьких.

Вместо этого я много читаю. Книги Фалко не интересные,

только медецинские. Я попросила купить мне что то другое.

Он разозлился. Наверное книги дорогие»

       Из-за книг пропали многие ошибки. Рина начала анализировать свою жизнь и приходить к выводам.

«Фалко говорит, что я принадлежу ему, он меня купил.

Как покупают вещи (Я сама их не покупала,

но думаю у людей это случается часто). Но ведь я отличаюсь и от кошки

и от собаки и от свиньи. Я могу думать, я могу говорить.

Неужели я правда такая особеная как он говорит?

Тогда почему для особеного нет особеных правил?»

       Леви прищурился. Нет, дело не в почерке. Он был практически идеальным. Аккерман хотел найти между строчками детского письма ответы на все свои вопросы. Потому что та, кому они были адресованы, больше не заговорит.

«Мне кажется, я побеждаю. Фалко выглядел таким удивленным,

когда я сказала, что не буду пить человеческую кровь.

Просто не буду и всё. Он ответил, что вампиры

без нее не живут. Но он врёт»

       Из-под страниц что-то выпало. Леви нагнулся и поднял старую темно-желтую выцветшую упаковку от конфеты. В дневник, кажется, раньше было много вложено, будто Рина не могла оставить бумажки и вырезки из газет в ящике. Словно она не боялась держать их лишь здесь.

«Абсолютная глупость! Ненавижу его! Он снова резал вурдалаков,

они ужасно орали! Я спустилась и прокричала ему,

чтобы он хотя бы использовал морфий! Неважно, если я монстр!

В нем самом нет и капли человеческого! Я уже неделю бьюсь над тем,

чтобы не пить человеческую кровь. Фалко давно пора понять,

что я не ребенок и не буду делать то, что он хочет.

Когда он вернётся из университета — скажу еще раз. И все запишу!»

       Кажется, Рине было около четырнадцати. Она не упоминала о своем дне рождении, Леви оставалось судить по чернильным буквам. Идеально ровным, без клякс, полностью выверенным даже в подобные эмоциональные моменты.

«Я с ним поругалась. Он сказал, что теряет прекрасного

смышлёного ребенка. Дурак! И что это означает? Что я тупею?

Очень сомневаюсь. Сказал, что тогда сделает другого ребенка.

Ну, пусть ищет. Сошьет себе из остатков мертвых вурдалаков

или вроде этого. Пусть крадет младенца прямо из-под роженицы и обращает.

Посмотрю, как это понравится гвардии»

       Леви усмехнулся. Нрав знакомой ему Катарины уже показался. Но нервная улыбка быстро сошла с его лица, он даже не успел перевернуть страницы.

«Сколько бы я не молилась, все внутри крутит от волнения.

Я бы хотела поговорить об этом с кем-то, но могу лишь записать.

В последнее время Фалко очень странный.

Он будто охвачен той идеей о ребенке всерьез.

Что происходит? Я стараюсь не выходить из комнаты,

он правда странно смотрит на меня.

Так странно, просто отвратительно смотрит»

       Леви перевернул страницу. Пусто. Еще несколько — пусто, снова белый лист. И вдруг крупная надпись. В середине рваная дыра. Катарина явно вела ручкой снизу вверх, чернила разбрызгались по листам.

«болит живот болит очень страшно хочу к маме маме мама мама МАМА»

       И девять пустых страниц.

«Почему он это сделал? Я наверно умру»

«Сегодня нет сонца пасмурно он снова это сделал»

«чтото не так. в зеркале не так»

«украла нож но не сердце боюс промахну»

«тяжело ходить я устала сильно как мертвая не ужели я виновата»

«сонце»

«дошдь»

«облоко»

«нет»

«меня не»

      Верхушки елок касались красного заката и рвали мягкие облака, как дети рвут вату из мягких игрушек, потроша их ради смеха.       Катарина вытянулась вперед, всматриваясь в далекие иглы, думая о том, насколько же они остры. И можно ли иглой убить того, кого не погубит даже нож?       На улице не холодно, но Рина мерзнет: мурашки покрыли ее кожу сыпью, шерстяная кофта упала с плеч.       Фалко подошел сзади. Провел шершавой сухой рукой по ее шее, убирая темные кудри на грудь. Одел на Рину кофту, лежащую на полу.       Сел перед Катариной на колено, непонимающе, изучающе всматриваясь в нее водинистыми глазами. Сожаления не было — какое сожаление перед болеющим котенком? Даже если этот котенок твой. Даже если с пушистой мягкой шерсткой. С другой стороны, так лучше, в своих страданиях он мил и прелестен, даже его слезы сладкие.        — Тебе не лучше? Что болит? — спросил он, коснувшись ее бледной щеки.       Катарина опустила голову, полностью и излишне поддавшись. Она положила руку на неправильно-круглый будто от дрожжей вспухший живот:       — Нет, — произнесла шепотом. — Отойди, я смотрю на солнце.        — Рина, ты видишь там солнце? — улыбнулся он, повернувшись к деревьям. — Закат на западе, а там — восток, — Фалко встал и оставил ладонь на ее плече.       Один его вид заставлял юную Катарину ощутить полное бессилие, неглубокую яму, в которой она лежит на спине и не может подняться. Рина не связана, к ее ноге не прикрепляли гири, но не удается даже двинуть пальцем. Катарина просто смотрит вниз на босые чистые ноги, на подол длинного белого платья и старается не замечать выросшего живота.        — Через пять минут ужин, — озвучил Фалко. — Ты не голодная?       У нее не было сил ответить, она не могла сбросить с плеча его руку. Не хотела закрыть высохшие глаза, потому что видела в макушках елей что-то правильное. Не такое, как всегда. Резкое. Не похожее не себя. На него. На кровь. На белое платье. На плод. На стеклянный фужер. На клыки. На крик. На упыря. На ее тонкие серые пальцы с короткими ногтями. Ими уже не написать в дневнике.        — Я не голодная, — произнесла она, еще сильнее сбавив в громкости.       Фалко пришлось к ней нагнуться. Он снова убрал волосы с лица Катарины:        — Ты заставляешь меня волноваться. Не хочу поить тебя насильно, ты можешь подавиться.        — Я не хочу человеческую кровь, — Рина не двинулась. Ее глаза напоминали слабую дымку от свечи, которую только что задули.       Тогда Фалко схватил Катарину за щеки, заставив обратить на себя внимание. Не понимая, что оно уже обращено на него. Ее жизнь вращается вокруг него. Она существует для него.       Катарина не испугалась и не двинулась, намеренно уставившись на далекие ели. И завороженная ими разрыдалась от горечи и сильной обиды. Она продолжала задыхаться в своем горе, в недосказанности из-за полного истощения мыслей и разума. Задыхаться, оплакивая то, что когда-то было в ней, но теперь утоплено в грязной луже, как бывают утоплены бумажные кораблики. Никому не нужные и одноразовые, но названные «Смелый», «Счастливый», «Свободный».        — Хорошо, — сказал Фалко, проведя по ее разгоряченному лбу, а потом и по щекам, чтобы стереть слезы. — Я прикажу поймать для тебя зайца. Что не делай, ты все равно никогда не бываешь довольна.       Рина последний раз вздохнула:        — Прости.