Как вода в преисподней

Первый раз Иант видит ее в составе той самой фиоррской делегации, которую вместе с ними умудряются чуть не упокоить мидландцы. Женщина — миниатюрная, с мягкими чертами нуашийка — стоит рядом с Бартоло Ластрой, вездесущим порученцем Адриана Фиенна, и кажется абсолютно безмятежной, пока ребята Ианта приближаются к долгожданным гостям. Этот визит все еще вызывает больше вопросов, нежели радости, а Иант и вовсе чуть не сыпет проклятиями, когда честь встречать людей Фиорры выпадает его отряду — подозревает ловушку или еще какую пакость. Да и попросту понимает: дипломат из него, как из козы — призовой рысак. Но от нуашийки, тем не менее, почему-то не может отвести заинтересованного взгляда. Замечает, что у нее удивительно светлые для островного народа глаза и славная лукавая улыбка. И что в ворот ее темной туники уходит большой шрам от скверного глубокого ожога — на такое Иант в последние годы насмотрелся, с чем-то перепутать сложно. Чуть погодя, когда Ластра представляет спутницу и называет ее Нимой, Иант узнает, что перед ним — стихийная чародейка. Это кое-что проясняет, но и удивляет не меньше. Магов в лерийской земле рождается очень мало, так что Иант не имеет особого опыта общения с ними. А еще отсутствие тех — вечное слабое место повстанцев, по которому Мидланд, разумеется, не преминет приложить их лишний раз. Так выходит и в этот день — но тут на их стороне внезапно оказываются удача и знание местности. И, вероятно, гениальная предусмотрительность Адриана, о чем Ианту думать не хочется, но приходится. Как бы там ни было, чародейка ставит барьер, защищающий от огненных заклятий, и этот день все же не становится для них последним. После же, пока Иант разъясняет Ластре кое-что об отлове крыс, она садится в дальнем углу ставшей приютом их компании пещеры и тихонько засыпает, обхватив колени руками. Иант просто так оставить этого не может, да и парням приказывать не приходится. Устроив так и не проснувшуюся (сколько же сил она вложила в свое заклятье?..) чародейку на кипе плащей, своим он накрывает ее сверху. Во сне лицо Нимы совсем юное и еще более нежное. Такую легко представить во дворце какого-нибудь восточного владыки, вышивающей по шелку или поющей при свете луны в ажурной беседке. Не играющей в догонялки со злой смертью и тем, что, порой, куда страшнее смерти. Иант сказал бы, что такой женщине здесь не место — вот только здесь не место слишком многим из тех, у кого вообще нет выбора. Чародейка же, кажется, прекрасно знает, что делает — и сегодня всем собравшимся тут стоит вознести за это горячую хвалу небесам. Поэтому Иант просто одними губами произносит: «Доброй ночи», и поправляет край плаща. На мгновение чувствует желание перенести руку чуть выше — чтобы разгладить пальцем едва заметную морщинку меж тонких черных бровей. Качает головой — ну и чушь же лезет на ум. До старости, вроде, еще далеко (и вряд ли придется дожить) — потому, похоже, просто дуреешь в своих скалах, брат!.. Но на следующий вечер, уже в их лагере, он ловит себя на мысли, что снова тянется к Ниме взглядом — даже когда она уходит подальше, заговаривая с местными женщинами. А потом те решают устроить танцы — и гостью тоже тянут в свой круг. Это должно выглядеть нелепо: на ней походная куртка и тяжелые сапоги, да и их плясок нуашийка знать никак не может. Но для Ианта почему-то таким вовсе не кажется. Она гибкая, быстрая, а когда их взгляды вдруг сталкиваются — он видит в них неподдельную радость. Кто там называет чародеев холодными и высокомерными?.. Ему вот становится поразительно — и странно — тепло рядом с одной конкретной чародейкой. А потом она вдруг опускается на землю у костра, совсем близко. И — все еще разгоряченная, почти смеющаяся — протягивает Ианту баклагу с вином, от которого блестят ее полные губы. Пламя освещает гордое и нежное лицо, обрамленное черными прядями. Глаза, в которых застыл немой вопрос, искристые и почти прозрачные — будто ледяной источник в раскаленном полдневному аду. Иант кивает Ниме и с благодарностями протягивает руку, не уходя от прикосновения тонких пальцев — напротив, на миг задержав те в своих. Ему хорошо, хотя отнюдь не спокойно — но это беспокойство нисколько не схоже с горячкой боя или томительным ожиданием. И, пожалуй, сейчас он будет просто наслаждаться моментом — все равно тот бесконечно краток и случаен. …Случаен? О, как громко станет он смеяться над собой тогдашним спустя какой-то год! И после даже не станет клясть судьбу, все расставившую по местам — ведь здесь она решила лучше.

***

Иант смотрит им в спины — и чувствует, как согнувший его собственную в последние дни непомерный груз становится чуть легче. Уходят, все-таки уходят — еще не в безопасности, еще не под защитой Фиорры — но уже на пути туда. Да благословят Трое соланнские тропы и эллианскую хитроумность!.. Нима идет последней — и он неотрывно ласкает взглядом ее черные косы. Пусть простит ему Воин подобную слабость, она невелика. А потом сердце замирает: Нима вдруг оборачивается, что-то коротко говорит идущей рядом девочке, оставляя ту на попечение ее подружки постарше, и стремительно бросается к Ианту. Подбегает, хватает обеими руками за перевязь, заставляя нагнуться. И все еще не вымолвив ни слова — едва ли от того, что запыхалась, и ей не хватает воздуха. — Нима, мы же говорили… Им без мага… — наконец осмеливается он. И тут же его щеки касаются сухие растрескавшиеся губы — коротко, почти неласково. Но почему-то — едва ли не горячей, чем в уединении их общей спальни. — Молчи. Я знаю. Но могу я хотя бы попрощаться со своим мужем так, как хочу?.. Иант просто кивает и утыкается Ниме в плечо — да благословят Трое смелость, которой не достает ему самому. В темноте перед глазами — образы совсем недавнего прошлого. Сумрак гулкого и пустого зала соланнской цитадели; полустертые фрески на стенах, огоньки свечей и пар от общего дыхания в стылом воздухе; неожиданно строгое лицо венчающего их Сетоса. В ушах — слова одной на двоих клятвы: — Как речные воды неукротимо стремятся в море… — …так и я всегда обещаю стремиться к тебе, сколько бы преград не разделяло нас. — Как земля держит на себе все сущее в нашем мире… — …так и моя любовь к тебе будет основой всего, чем отныне наполняется моя жизнь. — Как одно пламя рождается от другого… — …так и мои силы умножаются во сто крат, пока ты со мною — телом ли, мыслью ли. — Как вершины священных гор — выше всех под небом и солнцем… — …так и любовь к тебе станет выше всего прочего, отныне и до последнего моего часа. — Я найду тебя, — шепчет Нима, когда он поднимет глаза. — Я найду тебя, во что бы то ни стало!.. — Мы встретимся, — отвечает он, заключая ее в еще одно — последнее — объятие. «В этой жизни — или в иной».