Позор

      Увидев, что палач удаляется, осуждённый вздохнул с плохо скрываемым облегчением. Квазимодо знал, что физически он был очень силён и вынослив, и втайне даже немного гордился этим, и тем не менее он чувствовал, что силы его были на исходе. Однако он выстоял и выдержал всё, что ему причиталось, не порадовав толпу своими криками и мольбами о пощаде.       Дождь уже прекратился, и из-за туч вышло солнце. Квазимодо терпеливо ждал, когда кто-то подойдёт и развяжет его, поскольку перетянутые путами ноги и руки досаждали не меньше, чем разодранная плетью спина. От долгого стояния на коленях горбун перестал чувствовать свои искривлённые ноги, однако ещё больше пугало то, что кисти рук, крепко связанные ремнями и цепями, также практически полностью утратили чувствительность. Сможет ли он после этого браться за шершавые верёвки колоколов и заставлять их петь?       Наконец, один из помощников палача подошёл к осуждённому и взялся за его путы. Однако вместо того, чтобы ослабить их, он просто проверил прочность оков и даже затянул пару ремней потуже, так что пальцы звонаря вконец онемели. Квазимодо нахмурился и обернулся, насколько это было возможно, чтобы посмотреть, что происходит. Увидев обращённое к нему уродливое лицо, помощник палача ухмыльнулся, прочистил горло и смачно плюнул в единственный глаз горбуна. Слюна на несколько мгновений лишила Квазимодо зоркости, поэтому он не видел, как его мучитель поставил на край помоста большие песочные часы, сказал что-то и затем удалился. Впрочем, это было и не важно.       Злость и отчаяние душили горбуна. Так значит то, что он принял за конец наказания, было всего лишь его началом. Его оставят здесь на потеху разъяренной толпе, презиравшей и ненавидевшей его. В былые дни он видел подобное с башен собора. Осуждённых выставляли на разные сроки: кто-то ограничивался получасом, а некоторые стояли на этом позорном возвышении до позднего вечера. Впрочем, иногда за этим следовало что-то ещё, например, клеймление или даже казнь. Несмотря на нелюбовь звонаря к людям, он никогда не находил удовольствия в подобных зрелищах, предпочитая в такие моменты удалиться внутрь собора или к своим любимым колоколам. И корчащиеся в муках осуждённые, и наблюдающие за ними праздные зеваки были ему одинаково противны.       Тем временем, толпа не теряла времени даром. Пока палач работал плетью, она могла бросать горбуну только издёвки, однако теперь в осуждённого, помимо брани, полетели грязь, помои, нечистоты, камни и комья земли. Удары, с одной стороны, были гораздо слабее, чем предшествующая порка, однако палач бил по спине, в то время как опьянённые собственной безнаказанностью зеваки нередко целились в голову горбуну. Квазимодо вздрогнул, когда один из камней угодил ему в лоб, тут же образуя кровящую ссадину. Он был крепко привязан к колесу, что практически лишало его возможности уворачиваться от праведного гнева толпы. Горбун, однако, постарался максимально повернуть и склонить свою огромную голову, прикрывая по возможности лицо, в особенности здоровый глаз. Это, правда, подставляло под удары затылок, но умереть от удара в голову было менее страшно, чем лишиться зрения, а вместе с тем и возможности хоть как-то понимать человеческую речь. Точнее, речь его господина: всё остальное не имело смысла.       Случайный прохожий, хохоча, подобрал камень с мостовой и со всей силы бросил его в осуждённого. Удар пришёлся на грудь горбуна, надломив простой деревянный крест, болтавшийся на чёрном шнуре вокруг его шеи. Крест был довольно крупный для нательного креста, однако господин сделал этот выбор умышленно.       - На вас крест должен быть заметен настолько, насколько это допустимо для мирянина, - объяснял отец Клод, завязывая шнурок вокруг шеи своего воспитанника. – И носите его поверх одежды, когда выходите на улицу. Невежественные люди часто называют вас колдуном и антихристом, - тут архидьякон невесело улыбнулся, – так пусть они видят, что вы христианин, и церковь приняла вас в своё лоно.       Квазимодо казалось, что более действенным способом было бы ударить обидчика в глаз, однако господину, конечно, было виднее. Он согласно кивнул и ни разу не снял крест с того самого дня. А теперь он был сломан. Значило ли это, что Господь совсем отвернулся от него после того, как Квазимодо совершил такой ужасный проступок?       Правда, к своему стыду, у горбуна не было ясного понимания того, за что именно его наказывают. Раньше всё было проще. Если господин считал нужным подвергнуть своего подопечного какому-то взысканию, он всегда подробно объяснял, в чём тот провинился. Квазимодо был благодарен за это – так у него была возможность приложить все усилия, чтобы не повторить свою оплошность в дальнейшем. Сейчас же всё было как в тумане. Очередной комок грязи ударился о помост, и Квазимодо стал в очередной раз вспоминать тот роковой вчерашний день.       Горбун не сомневался в том, что сильно согрешил – и перед Господом на небе, и перед господином на земле. Шутовская процессия, в которой он принимал участие, была, конечно, богомерзкой – несмотря на свой скудный ум, он догадывался об этом с самого начала, однако почему-то не остановился. А когда господин гневными движениями срывал с него мишуру и ломал его шутовской посох, было уже поздно что-то менять. Оставалось только на коленях молить своего благодетеля о пощаде и уповать на его милость, изо всех сил пытаясь разобрать быстрые жесты и движения губ господина в стремительно надвигавшихся сумерках.       Дальше всё становилось ещё сложнее. Квазимодо, как ему тогда показалось, ясно понял приказ – доставить цыганскую плясунью господину. Он с радостью кинулся исполнять волю своего благодетеля – услужить отцу Клоду было всегда счастьем для звонаря, но сейчас к этому примешивалось и стремление любым способом загладить вину за своё неподобающее поведение. Однако и этому не суждено было сбыться. Глупая девка испугалась и стала оказывать сопротивление, наделав, видимо, много шума, так как на пустынной улице мгновенно появился отряд вооруженных стрелков. Из-за их вмешательства всё посыпалось прахом. Квазимодо яростно сопротивлялся, однако в ходе потасовки получил удар чем-то тяжёлым по голове, отчего в голове сильно помутнело. Очнувшись, он обнаружил, что связан и, очевидно, арестован, но, самое страшное, девка сбежала, что означало, что приказ господина не был выполнен. Отец Клод также ушёл, видимо, вконец разочаровавшись в своём воспитаннике.       Но за что же именно его арестовали? Возможно, мерзкая девка вообразила, что Квазимодо её похищает, и нажаловалась ночным стражникам. Глупая! Он должен был отвести её господину, доброта которого не знала границ. Хотя горбун не успел и не посмел спросить хозяина, зачем именно ему нужна была цыганка, он догадывался, в чём было дело. Вероятно, господин по своей великой милости хотел окрестить её, как когда-то окрестил Квазимодо, и спасти её душу. У Квазимодо даже была мысль постараться объяснить всё судье, однако он вовремя прикусил язык. Вплетать в эту историю честное имя своего благодетеля было бы чёрной неблагодарностью, заслуживающей ещё одной порки.       Или же дело было в том, что Квазимодо неправильно понял волю своего господина? Всё эта проклятая глухота! Обычно горбун неплохо читал жесты и движения губ архидьякона, но тут господин гневался на него, поэтому не делал обычных пауз. Вдобавок становилось темно, что тоже затрудняло понимание. Кроме того Квазимодо, преисполненный стыда, то и дело опускал голову, так что мог просто не заметить какие-то жесты.       Могло быть и так, что Квазимодо наказывали за то, что он не выполнил приказ хозяина. Конечно, прежде господин сам разбирался со своим воспитанником, если тот совершал проступок, а не привлекал суд и городскую стражу, но, возможно, даже его святому терпению пришёл конец. А быть может архидьякон просто не хотел больше иметь дело с богохульником.       Квазимодо содрогнулся, осенённый ужасной догадкой. И как он не догадался раньше! Конечно, его арестовали, судили и теперь и наказывали за богохульство. Выговор от отца Клода, полученный на площади, был только началом. Вздох отчаяния вырвался из уродливой груди Квазимодо, изрядно развеселив толпу. Как же глуп он был! Из-за минутной слабости он был теперь не только избит, изувечен и опозорен, но и лишён доброго расположения господина, а возможно и должности звонаря. По лицу горбуна струился пот, смешанный с кровью, однако он похолодел от ужаса. Жизнь без собора, колоколов, а, главное, без милости господина, - это было хуже, чем ад.       В лицо звонаря (хотя был ли он ещё звонарём?) прилетела тряпка, смоченная в нечистотах. Квазимодо яростно замотал головой во все стороны, пытаясь освободиться от неё, однако это было не так просто. Вдруг Квазимодо резко остановился и замер. Навстречу горбуну верхом на муле ехал его господин.