Жажда

      Священник было достаточно далеко, лица его ещё не было видно, однако у Квазимодо не было сомнений, что это был Клод Фролло. Архидьякон был на протяжении многих лет единственным звеном, соединявшим звонаря с внешним миром, поэтому горбун, долгие годы привыкший вглядываться в суровое лицо господина и ловить его малейшие жесты, мог с лёгкостью узнать его из тысячи других священников по тому, как он держал себя, по походке, по силуэту, по характерному наклону головы. Завидев фигуру, закутанную в сутану, в тёмных галереях собора, Квазимодо всегда безошибочно определял, был ли это какой-то безликий священник, от которого просто следовало спрятаться, чтобы не попадаться лишний раз на глаза, или его благодетель, единственный человек на всём свете, кому не было всё равно. Если это был господин, сердце Квазимодо радостно сжималось, и он, хромая, бежал навстречу, чтобы, преклонив колени, подойти под благословения архидьякона.       Вот и сейчас радость озарила лицо Квазимодо, испачканное потом, кровью и всеми помоями, которые кидали в него добрые парижане. Как же он недооценивал милость своего благодетеля! Горбун вспоминал, как много лет назад хозяин нередко прогонял мальчишек на паперти, дразнивших и бивших Квазимодо. Затем архидьякон простирал руку над своим воспитанником и уводил его в собор. Там он не только залечивал следы от побоев, если таковые имелись, но и всегда находил для Квазимодо слова утешения. У ног господина всегда было хорошо, спокойно и безопасно.       Видимо, и сейчас господин узнал, что произошло с Квазимодо, и по своему обыкновению смилостивился над ним. Он увидел, что Квазимодо уже достаточно наказан, и пришёл освободить его. Квазимодо думал, как бросится ему в ноги и поклянётся, что усвоил урок и больше и шагу не ступит без разрешения хозяина. Если отцу Клоду угодно, Квазимодо вообще не будет выходить за пределы звонницы, если только господин не велит. А если хозяин до сих пор хочет получить ту девицу, чтобы спасти её душу, Квазимодо тут же кинется её искать и не вернётся, пока не найдёт её. В этот раз он не совершит оплошность и исполнит приказ любой ценой, даже ценой своей жизни - господин больше никогда не будет в нём разочарован.       Тем временем священник приближался – уже можно было разглядеть черты его лица. Взгляд священника был опущен – горбун знал, что хозяин тоже не любит толпу и предпочитает не видеть её. Лицо архидьякона брезгливо скривилось, и Квазимодо почувствовал волну жгучего стыда – он обжигал сильнее, чем удары плети. Конечно, господину, любящему тишину и уединение, было противно находиться в таком месте, куда он был вынужден прийти из-за своего непутёвого воспитанника. Ещё ужаснее было то, что Квазимодо предстанет перед хозяином в таком неподобающем виде – полураздетым, окровавленным и испачканным всеми возможными видами грязи. Господин был очень чувствителен к чистоте – в былые дни Квазимодо не посмел бы подойти к нему в грязной одежде или с неумытым лицом – это точно вызвало бы недовольство архидьякона и справедливый упрёк. Что же подумает он сейчас, когда его воспитанник будто бы валялся часами напролёт в помойной куче?       Квазимодо наклонил голову, силясь зубами уцепиться за края разорванной рубахи и хоть немного натянуть её на плечи. Видя его бесплодные усилия, толпа разразилась очередным взрывом хохота. Вскоре горбун забросил свои попытки и снова поднял свой взгляд. То, что он увидел, заставило его похолодеть от ужаса. Толпа всё так же кричала и бесновалась, но господин больше не ехал по направлению к позорному столбу. Он спешно удалялся прочь.       С отчаянием звонарь смотрел в спину своему покровителю - единственному человеку, от которого он видел добро. Выходит, Квазимодо ошибся, и господин пришёл вовсе не для того, чтобы освободить его. Наивно было бы думать, что хозяин простил его – слишком велика была вина Квазимодо. Возможно, архидьякон простил бы один лишь невыполненный приказ, но надеяться, что он пропустит и богохульство, было очень глупо. Господин был известен своей праведностью и, по всей видимости, больше не хотел иметь ничего общего с человеком, осквернившим и его, и собор, и всю церковь.       Вдруг Квазимодо понял, что ему очень страшно умирать. Раньше ему казалось, что он не боится смерти: несмотря на то, что у него были господин, собор и колокола, жизнь давалась ему тяжело, а смерть во многом виделась как избавление. Однако он совсем не хотел умирать вот так, на виду у толпы, в луже помоев и нечистот и, главное, когда отец Клод отвернулся от него из-за его недостойного поведения. Надо было выжить хотя бы для того, чтобы найти хозяина и вымолить у него прощение. Пусть господин только скажет, что простил его и не держит на него зла, а что будет дальше, уже не столь важно.       Однако дышать становилось всё сложнее. Квазимодо внезапно заметил, как пересохло его горло. Он пытался вспомнить, когда он пил в последний раз – кажется, это было очень давно, ещё вчерашним днём. Мука от жажды раньше не была ему знакома. Хотя господин был очень умерен в еде и питье, он никогда не держал своего воспитанника впроголодь. Квазимодо всегда был сыт, а воды получал столько, сколько ему хотелось. Иногда господин даже позволял ему пить вино. Но сейчас пределом мечтаний была кружка воды, пусть даже горькой и затхлой. Как назло, вышедшее из-за туч солнце стояло в зените, ещё сильнее усугубляя муки осуждённого. Квазимодо попытался слизать пот, струившийся по лицу, однако от этого стало только хуже.       Он не знал, сколько ещё продлится его наказание, а сознание уже начинало затуманиваться. Однако если во время порки Квазимодо мечтал впасть в забытьё, то теперь он боялся, что может и не очнуться. Этого нельзя было допустить: без прощения господина умирать было никак нельзя.       Он окинул взглядом толпу. Господин уже уехал совсем далеко, его не было видно, однако, кажется, зрителей только прибавилось. Квазимодо знал, что они ненавидели его, как и он ненавидел их, но выбора не оставалось. Для того, чтобы выжить, нужна была вода. Набрав в грудь воздух, он прокричал хриплым голосом: - Пить!       Острая боль ножом резанула по пересохшему горлу – это слово далось горбуну с большим трудом. Не слыша своего голоса, он не знал, достаточно ли громко он произнёс свою мольбу. Он даже не был уверен, что сказал нужное слово. Квазимодо знал, что с утратой слуха его речь стала очень невнятной, и мало кто, кроме господина, мог понимать то, что он говорит.       Тем не менее, толпа оживилась, однако совсем не так, как того хотел Квазимодо. Никто не спешил облегчить муку осуждённого, но количество бросаемых камней резко увеличилось. Сил, чтобы уворачиваться, уже практически не было. Очередной ловко брошенный булыжник сломал торчащий жёлтый клык горбуна, но у него не было сил даже для того, чтобы выплюнуть осколки изо рта.       Какой-то старик подошёл очень близко к позорному столбу. Квазимодо узнал его, это был один из прихожан собора. Мелькнувшая надежда тут же погасла – вместо того, чтобы подать воды, он стал пытаться дотянуться до звонаря своей клюкой, чтобы ударить его. Помост был высоким, поэтому удар пришёлся по ногам Квазимодо – впрочем, уже давно онемевшим.       Горбун чувствовал, как его сознание начинает заволакивать туман. Ему казалось, что он испытывает жажду от того, что только что отзвонил к заутренней. Он поработал на славу, поэтому, несмотря на утреннюю прохладу, ему хотелось пить. В этот раз он забыл взять с собой на колокольню кувшин с водой, как он нередко делал, но это было нестрашно– сейчас он вернётся к себе в келью и утолит жажду.       В лоб прилетело тухлое яйцо, и видение окончилось. Вонючая жижа медленно стекала по лицу, но у Квазимодо не было сил даже прикрыть разбитые в кровь губы. Они ненавидели его, но они же были христиане. Они не должны были дать ему просто так умереть у себя на глазах. Может они просто не поняли, что именно он просил. Надо было попробовать ещё раз. - Пить!       Зрители продолжали смеяться. Компания школяров во главе с Жеаном Фролло стала швыряться навозом, причём весьма метко. Что будет, если он попадёт в раны? Впрочем, истерзанный горб и плечи уже давно были покрыты тухлятиной. Над Квазимодо кружили мухи. Он не слышал их жужжание, но чувствовал, когда они садились на него.       Квазимодо с горечью думал, что, обладай кто-то из этих людей хоть мельчайшей крупицей той доброты, которой обладал господин, он был бы спасён. Но зевакам доброта была чужда, а господин уже ушёл.       Силы покидали его. Кричать становилось всё сложнее и сложнее, гортань была будто бы из раскалённого железа. Собрав последние силы, горбун, задыхаясь, прохрипел: - Пить!       Квазимодо снова увидел, как толпа зашевелилась. От неё отделилась цыганка в причудливом наряде. Уверенным шагом она стала приближаться к позорному столбу. Квазимодо вздрогнул. Несмотря на то, что взгляд его уже давно был затуманен от боли, он узнал её. Это была она.