Пролог

Она не хотела умирать,

но кто сказал, что по ту сторону – хуже?

Жизнь в сером Лейквуде всегда была паршивой. Постоянные дожди, холод с озер, сырость и грязь – Мишель выросла в нищих трущобах и не имела цели в жизни. Она смотрела на буклеты для туристов и криво улыбалась. «Штат Колорадо – лучший штат США!» Ага, как же. Она возвращалась в обветшалый фургон и пинала камни грязными кроссовками. Заклеивала на них подошву уже три раза, если будет четвертый, то на обуви будет больше клея, чем ткани. Мишель не знала, где ей отрыть пару баксов на банку супа, а тут речь о кроссовках. Хорошо, что ее подруга Бриттани, такая же бедная, но более оптимистичная девушка, работает в секонде, и удается перехватить пару шмоток за бесценок до того, как их выложат на прилавок. Жизнь среди озер пахла болотом и топью. Конкретно жизнь Мишель пахла отстоем и копотью с пережаренных сосисок, которые даже псы бы есть отказались. В лучшие деньки Мишель шутила о том, что она не стала наркоманкой только потому, что у нее нет денег на дурь или порошок. Еще чего! Это еще минимум десять баксов. И то – муки в себя засунуть. Ну нет, она бы лучше испекла пустые лепешки. Родители, правда, выбрали не лепешки. Детство Мишель больше походило на настоящие сказки братьев Гримм. Там, где Алиса в стране Чудес – это сожженная девочка, а в сказке «Девочка и змея», девочка умерла, от того что змея ее укусила. То есть предала. То есть девочка оказалась слишком доверчивой и «попала на радугу». Иногда Мишель думала, что Ад не так плох. Что здесь, на это «земле открывателей» гораздо хуже. Там хотя бы получаешь за свои грехи и периодически кормят дерьмом, а здесь она расплачивалась за долги родителей и… тоже питалась некоторым дерьмом. — Ну что ты пришла? — Мишель махнула рукой в сторону птицы, чтобы спугнуть голубя с ветки. Жирный какой. Жаль, что съесть нельзя. Голуби – это крысы с крыльями. — Я еще не сдохла, пернатая. Голубь уркнул и повертел головой. Глупое создание. Мишель села на ржавый стул перед своим фургоном и закурила. «Лаки Страйк» становились все паршивее, но на другие не было монет. Там более, что эти сигареты – стиль детективов девяностых, которые так любил ее отец. Мишель закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Пара солнечных деньков сменятся сезоном безостановочных дождей. Парни все равно будут играть в футбол, девчонки все равно будут ходить в топиках, а кроссовки Мишель снова разойдутся. И почему ей не переехать в какой-нибудь солнечный Лос-Анджелес и не попытаться переспать с режиссером? Или уехать в засушливый Техас и там устроиться на автомойку. Тереть бампера сиськами за хот-дог. Мишель рассмеялась. Ужас-то какой. Да и фургон ее не доедет даже до соседнего городка. Она открыла глаза тогда, когда вместо горького вкуса никотина в ее рту уже тлел фильтр. Да, пора бы переходить на электронные, сосать виноград и думать о лучшей жизни. Но единственное, что отец точно донес своей дочери – зависимость должна убивать. «От любой зависимости нужно испытывать мучение и боль, и возвращаться к ней только ради горечи. Те люди, которые заливают алкоголь сиропами и изменяют стандартной сигарете что-то со вкусом – просто слабаки, так как они не могут пострадать за свои удовольствия. А сигарета – это самая романтичная зависимость, ведь она ради тебя горит, а ты ради нее умираешь». Так он говорил. Слово в слово. Романтик чертов. Она открыла глаза, когда услышала шелест листьев. Всегда счастливая Бриттани с двумя наполненными пакетами в руках вышагивала по грязи так, будто это подиум. В одном пакете еда (скипетр), а в другом одежда (держава), а все вместе она выглядела как одно красивое римское завоевание. — Привет, мышка! — Бриттани ярко улыбнулась и, подняв пакет, потрясла им из стороны в сторону. Этот звук консервных банок томатного супа ни с чем не спутать. И немного просроченного сыра, который можно растопить. Деликатес! — Пытаешься загорать? Твоему мертвому лицу поможет только гроб. — Ха-ха, Бритт, ха-ха, — саркастично отозвалась Мишель и встала со ржавого стула. — Мы в гроб ляжем вдвоем от такой еды. Это лучше, чем ничего. И лучше, чем драться с бездомными за крысу. Мишель была благодарна своей подруге, ее шуткам и улыбке. Наверное, Бритт в Лейквуде даже хуже. Она приехала из знойной латинской Америки, чтобы смуглой кожей и яркими глазами покорить рекламные биллборды, но ее встретил прохладный туристический город. И теперь глазами она улыбается не с обложек, а с прилавка. Частая кончина для тех, кто приехал «покорять штаты». Мишель развела огонь в огромной жестяной бочке, в которой бездомные обычно греют руки, положила сетку сверху, и поставила две банки супа на разогрев. Электричества в фургоне не было. Равно как и воды. — Может все-таки снимем комнату напополам? — взмолилась Бритт, доставая одежду из второго пакета. Украла, пока грузчики выкидывали коробки с барахлом в секонд, где она работала. — Ну раз папочка оставил мне хотя бы фургон, то грех этим не пользоваться. — Это просто жестяная коробка на сдутых колесах, Мишель. Ни воды, ни телефон подзарядить, ни в туалет сходить. Живем как в джунглях, только без красивых амазонок и прекрасных накаченных аборигенов, — Бритт кинула в подругу аляпистую майку годов так восьмидесятых, когда фургоны были в моде. И венерические заболевания тоже. — А кроссовок нет? Или ботинок? Что-нибудь с подошвой, — не желая продолжать беседу о переезде, Мишель закопалась в пакет. Там были шорты с небольшими дырками, которые можно подлатать, одна блуза с остатками тоналки, пару маек, бюстгальтер, который не подходил ни одной из девушек, а обуви не было. — Сучка Трисс начала внимательнее следить за поставками и товаром, камеры смотрит, так что обувь украсть практически нереально. Вот ей заняться нечем! Сама же ворует из своего секонда. Я должна выглядеть привлекательно, чтобы ворожить покупателей. — Мужчин, в основном, — поправляет Мишель и получает легкий удар в плечо. — Надо будет как-нибудь отвлечь эту Трисс. Или накачать и снять с нее обувь. — Первое: это ужасно и противозаконно, Мишель. Второе: эта курица носит только танкетки. Мы утонем в грязи, пока до фургона дойдем. Мишель разочарованно отвернулась к банкам супа. Отвратительная жизнь, отвратительные долги и ужасный город. Вот бы все сгорело к чертям! И почему именно она? Казалось, что Фортуна Мишель вечно где-то ходит-курит и не обращает внимание на свою хозяйку. Или как правильно? Черт знает. Мишель не везет. И это ее главная проблема. У нее были безответственные инфантильные родители, которые с фургоном оставили ей пару кредитов. У нее были проблемы в школе из-за грязной одежды и спутавшихся волос, у нее нет никаких шансов на образование и высококвалифицированную работу. Что. Есть. У. Мишель? Пара банок супа, пара маек, раздолбанный фургон и Бриттани. Быть может, даже больше, чем у сумасшедшего Джо, живущего в Северном озере на краю Лейквуда, но это не очень обнадеживало. Мишель громко вдохнула, взяла вздутые банки с супом и, подав одну подруге, они уселись на ржавые стулья. Солнце рыжими оттенками продирало деревья, прохладный влажный ветер бил в нос, зеленые листья мерно качались. Единение с природой, черт подери, очень вдохновляло. Она покачивалась на стуле, думала о паршивости жизни и неожиданно ветер подтолкнул ее сильнее назад. Мишель попыталась уцепиться за воздух, грудь обжег горячий томатный суп, который вылился из банки, Бриттани вскочила и потянулась вперед, и… …и Темнота. Глухой удар. У Мишель закатились глаза. Боль от супа провалилась в небытие и отдавалась эхом по телу. Это смерть? Если да, то Мишель хочет премию Дарвина за самую глупую смерть: суп плюс ветер, плюс раскачиваться на стуле, плюс острый угол фургона. Бритт давно говорила, что торчащую железку нужно стесать, но теперь она впилась в затылок. Боли нет. Есть легкие, полные воздуха, но Мишель будто не может или не хочет дышать. Быть может, по ту сторону не хуже? В конце концов в этой жизни ей приказано страдать, так что можно пропустить ее. Быть может, Мишель в прошлых жизнях, если они есть, ужасно нагрешила? Быть может, что Бог, если он есть, наоборот, смилостивился и забрал ее? Ох… а что же будет делать Бритт?