Родительский день.

— Скоро родительский день, — говорит Татьяна за общим завтраком, — буквально послезавтра. Людмила Степановна отметила этот день в настенном календаре красным карандашом. Фея педантично пометила все важные даты на весь год заранее — дни рождения девочек, начало и конец каникул, День Большой Стирки, Генеральная Уборка, Большой Поход по магазинам — на каждой неделе были оставлены аккуратные пометки. — Не мой день, — ровным тоном произносит Нина и вытирает салфеткой нос и глаза. Татьяна и Настя переглядываются: — Ты пойдёшь с нами. Мы не оставим тебя тут одну сидеть. Не думаю, что мама Анна будет против твоего присутствия. Настя только молча кивает. Она несколько дней о чём то напряжённо думает, временами так внимательно разглядывает сестру, что у той лоб между бровями начинает нестерпимо чесаться. — Так. Вы можете это как-то мне объяснить?! — Настя держит в руках толстый томик и открыт он на странице с портретом Злой Ведьмы. — Я же видела фотографию этой женщины в нашем фотоальбоме. Кто она мне?! Анна бледнеет, щёки покрываются красными пятнами. Сергей Петрович наливается бордовым. Нина застыла с ложкой во рту — Анна, Сергей Петрович, Настя с Таней и, примкнувшая к ним, Нина отправились вместе в кафе-мороженое и заняли угловой столик. Анна просто не успевает — только проглотила большой ком в горле и собралась с силами, как её опередили. Татьяна. Она спокойно смотрит в глаза сестре: — Твоя тётя Вероника. Моя мама. — Угу?! — Нина чуть не проглотила ложку вместе с мороженым от неожиданности. Вытащила погнутую алюминиевую ложку изо рта и со звоном уронила обратно в вазочку. — Злая Ведьма твоя мама?! — Только она не виновата в том, что тогда, в тот самый день, произошло, — грустно говорит Татьяна, — тяжёлые роды, послеродовая депрессия, поссорилась со своим мужем, моим папой, я им обоим всю ночь спать не давала. Вот и сорвалась. Так получилось… — Откуда ты столько всего знаешь о том дне? — спрашивает у Тани Сергей Петрович с подозрением. — Директор рассказал? Татьяна демонстрирует перстень: — Он здесь. — Кто?! — у Сергея Петровича, Анны, Насти и Нины выходит хором и выражение лиц одинаковое — шок. — Папа… — вздыхает Татьяна. — Я его спасла, но так хорошо спасла, что его теперь никто отсюда спасти не может… Я могу с папой общаться — телепатически. Он вам, дядя Сергей и тётя Анна, привет передаёт. — С ума сойти… — выдыхает Сергей Петрович и трёт себе кончиками пальцев виски. — Так что — пива он с тобой не скоро сможет выпить, — ехидно улыбается Татьяна, — и вместе футбол с хоккеем за рюмкой кофе обсудить. Там никакого телевидения — зато есть-пить не надо. Кстати, Злая Ведьма — это прозвище, которое моя мама получила после школьной театральной постановки по Бауму. Злая Ведьма Запада. А вовсе не потому, что натворила каких то ужасно злых дел… Павел Гроттер так громко хохочет, просто ржёт аки конь вороной, что Татьяна, скривившись, трёт себе ладонями уши. В ответ на недоумённые взгляды, вздыхает и спешит пояснить: — Папа говорит, что в школе мама была известной хулиганкой и даже странно, что Владимир Фёдорович Черноморов-Пырх, наш директор, не заработал инфаркт или не стал заикой после всех её выходок… — Вероника… — Анна смотрит на племянницу так, словно Татьяна внезапно отрастила рога и запела под гармошку на немецком про милого Августина, — она… — Я же была совсем мала… — вздыхает Татьяна, — не контролировала себя, что делаю. Она жива, но тоже… Татьяна снова демонстрирует перстень и опять тяжело вздыхает: — В зеркале. Я поговорила с директором и он разрешил вам обо всём рассказать. И тоже неизвестно, как мою маму вернуть из Зазеркалья. Мол, я её туда засунула — мне и вызволять. Когда стану постарше, поднаберусь опыта, тогда и… — То есть легендарная Злая Ведьма — моя тётя… — вздыхает уже Настя. Татьяна хмурится: — Только никому! — Оно мне надо? — недовольно морщится Настя. — Все будут пялиться. Они и сейчас пялятся, но если узнают… — Тем более, с твоим, подруга, темпераментом… — говорит Нина Татьяне. — Что ты успела натворить? — спрашивает Анна. Она строго сдвинула брови и буквально сверлит племянницу сердитыми глазами. — Василиса Павловна с моей мамой в одном классе училась и видно они что-то не поделили, — Татьяна уже вся красная от смущения, — Василиса сказала при мне про мою маму что-то не очень лестное и… — На ремонт класса ушёл целый месяц, — говорит Нина облизывая ложку, — Василису снимали с берёзы три часа, в больнице она провела пару недель, заикание вроде прошло, голова почти не дёргается, зато у нас теперь новая учительница по природоведению. Настя тихо прыскает, Анна сердито косится на дочь, но воздерживается от комментариев. Сейчас женщину волнуют другие вопросы: — Я… мы… можем увидеть то самое зеркало? — Привет, сестра. Сергей. — Татьяна думает, что мама сейчас особенно похожа на большую серебристую рыбу. Вероника заметно волнуется и её волнение отражается на странном пространстве в котором она сейчас заключена. Анна не смогла потом объяснить, что её подтолкнуло. Интуиция? Женщина порывисто поднялась со своего стула и в один миг оказалась у странного зеркала, большая ладонь легла на прохладную, почти ледяную поверхность, дыхание Анны коснулось стекла по которому начала распространяться тонкая, в самом начале почти незаметная, паутина трещинок, тихое, поначалу, потрескивание перешло в громкий, потом просто оглушительный, треск и стекло обрушилось потоком осколков, которые начали стремительно таять, как куски льда на раскалённой сковороде. Вероника буквально выпала на Анну прямо из рамы — это всё, что осталось от зеркала. — Ну, здравствуй, сестрёнка… — прошептала Вероника. У Татьяны перехватило горло и Нине пришлось придержать подругу за талию. Татьяна чуть не свалилась в первый в её жизни обморок. — Может и папу… — Татьяна нервно сглатывает и протягивает на дрожащей ладони перстень. Вероника пожимает плечами: — Почему бы и нет? Объединив мою, твою, Насти и Нины магии и магию Анны… — Мою магию?! — Анна таращится на старшую сестру, которая сейчас выглядит, как младшая. — Наша бабушка была лесной колдуньей, — говорит Вероника, — не забыла об этом, сестра? Ты вытащила меня из глубин магического зеркала, сделала то, что оказались не способны сделать могущественные колдуны, которых приглашал директор, а за эти годы таких попыток было немало, и сомневаешься? Директор кивает — раму от зеркала унесли в лабораторию и саму Анну Черноморов-Пырх намеревался обследовать. Как и Веронику. — Почему бы и нет… — вздыхает Анна. Перстень лежит в центре круга, две женщины и три девочки стоят сцепив руки, Черноморов- Пырх загораживается сгибом руки от ослепительно яркого света. Павел Гроттер тихо чертыхаясь поднимает дымящийся перстень — камень заметно потускнел. — Ну как там «Спартак» поживает, Серёга? — весело спрашивает Павел у побледневшего от шока родственника. — Ну, что ты об этом думаешь? — спрашивает Татьяна, Нина растерянно пожимает плечами: — Стать твоей сестрой по закону? — Ты будешь не одна в мире, у тебя появится семья… Не надо плакать, всё нормально. Татьяна протягивает подруге несколько салфеток. Нина судорожно втягивает в лёгкие воздух, звонко хлюпает в салфетку: — Спасибо… Почему бы и нет? Но фамилию я оставлю старую. — Почему бы и нет.