I

Спешным шагом, я пробирался по людной площади, как вдруг — о боже, я не поверил! — мой взгляд вцепился в узнаваемый женский силуэт: длинный русый хвост покачивался из стороны в сторону, на мгновения оголяя задние карманы узких светло-голубых скинни. Мне почудилось, как её каблуки цокают — о, это лучший звук во всем мире — цок, цок, цок, цок… Я ускорил шаг. Она? Или нет? Неужели… — Извините, девушка! Вы не подскажете… Она повернулась. Этот взмах длинных, слипшихся из-за туши ресниц; эти выразительные серые глаза, что смотрят из-под вздёрнутых бровей так холодно и с нескрываемым раздражением; эта соблазнительная горбинка на римском носике; этот вымазанный красным широкий рот, который что-то произносит, но я стою как зачарованный глухарь: передо мной девушка из моих самых сокровенных фантазий — стоит реальная, сверлит взглядом и разговаривает со мной! «Чего тебе нужно?!» эхом отдалось в опустевшей черепной коробке. Я заговорил, и слова вырывались быстрее стука возбужденного сердца, потом услышал в ответ: «Иди направо, там по прямой метров двести, до светофора». Не придумал ничего лучше, чем спросить её о маршруте в продуктовый, и вот она уже завиляла своим задом прямо перед моим носом. Доселе я никогда более не пребывал в полной решимости — нет, я не потеряю её, не в этот раз — и, наплевав на предстоящее собеседование, на отсутствие зонтика, на истошно плачущее небо, направил все свои силы на шпионство. Моя хмурая вертихвостка несколько раз пыталась от меня спрятаться среди любителей красиво наряжаться не по погоде, быстро-быстро переставляла свои тоненькие ножки, что я поражался, как она умудряется чуть ли не бежать по влажному асфальту ни разу не споткнувшись. Вот уж действительно, женщины — загадки. Дабы не потерять свою леди, я пустился за ней следом на красный, и чуть не угодил под колёса новенького седана, но в мыслях у меня была лишь хвостатая мишень. Водитель был явно не в восторге, судя по его изысканному «сука, урод слепоглазый» в спину и любезному разбрызгиванию сточной воды на штаны. Её головушка была забита тревожными и оттого очень важными думами, потому как она не заметила причуд ни когда бегущий парень сбавил к минимуму шаг, косо поглядывая на кофейный ларёк; ни когда он долго крутил-вертел телефон, пока не уронил на тонувший асфальт; ни когда этот промокший безумец вкрадчиво оглядывался по сторонам, как будто впервые видел названия улиц; ни когда сделал рывок и резко завис, наблюдая за рассеянной девушкой, возвращающейся забрать сдачу — действительно, что тут такого? Когда мы с людных улочек перешли на тихие подворотни, я понял две вещи: она могла привести меня на остановку и сесть на автобус, и тогда я бы поцеловал асфальт; или она могла прийти в какой-то офис, где мне пришлось бы сидеть часов шесть-восемь, а то и все двенадцать, пытаясь то ли от скуки не сорваться пойти домой, то ли от усталости не пропустить её злорадно ускользающую тень. К счастью, кажется, она идёт в один из подъездов. Птичка залетела в свою клетку, а я следом за ней. Фортуна сегодня улыбалась мне всеми своими выбитыми зубами, потому как ей в ответственный момент зазвонил телефон и я смог проскользнуть незамеченным. Моя тревога била мне по мозгам: Ну гений, ну плейбой! Вот сейчас она вызовет лифт, и что тогда? Ты подойдёшь, делая вид что живёшь в этом же доме, она повернётся, узнает в тебе того растерянного бедолагу с дороги, и что тогда? Как ты потом её позовешь на свидание, а? Ты, чертов неуд…», но моя душенька решила потренировать выносливость — мы вступили на лестницу. Я думаю, у этой смелой девушки есть слабость перед замкнутыми пространствами. Она продолжала говорить по телефону всё то время, что переставляла ножки с ботиночками по кривым ступенькам. Из односложных ответов я смог установить: ей звонила старшая сестра с просьбой забрать какую-то вещь из химчистки, на что моя голубка с раздражением ответила, что загружена делами в эти дни, и после волны взаимных оскорблений всё же выдавила согласие. Встав напротив девяносто девятого номера, она без прощания повесила трубку, наклонилась к коврику и извлекла из-под него ключик от замка своей квартирки. Я давился слюнами, жадно упиваясь в каждую деталь картинки — красный маникюр, светло-ореховая дверь, персиковые стены, чёрные ботинки, фиолетовый коврик. Обернувшись и чуть не спалив мою выглядывающую из угла холку, она метнулась за дверь, громко ею стукнув. И только после этого я вспомнил, что у меня, оказывается, слабое сердце, о чём оно отозвалось острой болью в грудной клетке. Мокрый до трусов, извалявшийся в грязи, красный как рак, но счастливый как квокка, я обмяк и уселся под стеной. Два года назад я носил бараньи кудряшки, ботанские очки и рассадник подкожных клещей на щеках. А в своём кармане новенького планшета я носил новенький телефон — долгожданный подарок из отложенных в течение полугода денег. Я шёл по своим планктоньим делам, слушал модный рок и витал где-то в царстве Зевса, как звук в наушниках резко оборвался, а дернувшаяся рука не нащупала гаджет. Прежде чем я успел что-либо сообразить, мужчина впереди меня, сжимая в руке мою драгоценность, пустился бежать, а женский силуэт фурией промелькнул перед глазами. Не было и не будет ничего поразительнее для моего взора, чем бегущая на каблуках длинноногая красавица, что так чётко со спины прыгает на преступника, валит его, вырывает из руки телефон, и, дерзко помяв его лицо об асфальт, встаёт, идя мне на встречу со смущёной улыбкой. — Держи, будь осторожнее, — она беспардонно ложит телефон в карман. — Город в последнее время сходит с ума, а? — Да, так и есть… С-спасибо, — моё лицо приобрело малиновый оттенок. — Круто ты его… — Сущие пустяки. Я увлекаюсь боями. А ещё, представляешь, буквально пару дней назад у меня так же как и у тебя попытались стащить телефон. Но с пьяной мной шутки плохи: парню влетело каблуком по паху. Она засмеялась, а я всё продолжил как заворожённый смотреть на её лицо, отчасти на огромные белые зубы, обрамлённые терракотовой помадой. — Кстати, о выпивке. Не против, если я тебя отблагодарю стаканчиком пива или чем-то другим на твой выбор? — Ловко ты придумал, только мне на работу. Кофе любишь? Дабы не портить такую возможность, я соврал что люблю, и мы направились в ближайшую кофейню. Признаться честно, кофе я не то, что не переношу — с моим больным сердцем он всего-навсего может испортить самочувствие на весь день, но её слегка уловимый аромат ванили пленил, а цепкие серые глазки загипнотизировали. Мы разговаривали пока шли, говорили и в компании баристы, и трепещали словно птички за столиком у окна: словом обмолвишься, а на тебя полетит дюжина. Её звали Анжела, она училась на психолога, была очень умной: обожала криминалистику и квантовую физику; не лишена остроумного юмора и чувства прекрасного. Но при этом обожала тусовки, где рекой лился алкоголь из рук бармена, а симпатичные девушки тёрлись полуголыми телами о разгоряченных парней. А я… Меня звали, да и продолжают по сей день называть Ваней, а всё из-за созвучной фамилии (Ванцовский), тогда как моё настоящее имя — Роберт. Вопреки всем стереотипам об очкастых парнях, я познавал не программирование или физику, а флористику, и в перерывах давал выступления на пианино в каких-то ресторанах. (Да, я зарабатываю на жизнь собиранием букетиков) — Парень, разбирающийся в цветах — настоящий искусствовед! Часто девушке даришь букеты? — У меня её нет… В ответ она удивлённо откинулась назад, в лёгком смущении проговорила «Ого, это очень удивительно» и в нерешительности опустила взгляд. Работая с женщинами, меня всюду преследовала уверенность лишь в своё выдающееся безобразие: бывало, меня путали с девушкой, что убило моё мужское достоинство, ведь я даже не ношу каре! Своей хрупкой рукой она время от времени зализывала выпуклый лоб, поправляла воротник небрежно надетой рубашки. Иногда она подтягивала свои ручонки и изгибалась дугой, её плоский бюст вздымался, подчёркивая стройность фигуры. — Кстати, слышал о недавнем случае скулшуттинга в нашем городе? — Да, к пребольшому сожалению, именно из этой школы я выпустился в прошлом году. Я знал эту девушку лично. — И какой она была? Как думаешь, почему она это сделала? Ох, моя любопытная душенька! Глядя на эти горящие глазки, тебе хочется рассказывать все те интересные факты, которыми, казалось, совершенно зря забиваешь память. — Она была очень ранимой и тихой девочкой. Была на два года младше меня, мы общались пару раз. Подвергалась травле в классе… Я бы никогда не поверил, что она способна на такую жестокость. — Я сравниваю такое безумие с процессом разложения тела: твоя личность распадается, ты гниёшь изнутри, пока от тебя ничего не остаётся… Бедный ребёнок. Ты извини, что я говорю о негативе, просто… Порой так интересно узнать что у таких людей в голове. Значит ли это, что сходят с ума и становятся самыми жестокими самые ранимые люди, или они просто оправдываются? Она, размазав свою щёчку по упёртой руке, вдумчиво вглядывалась в грязные стенки картонного стаканчика, как если бы увиденные узоры могли дать ответы на все тайны человеческого сознания. От такой глубины мысли малознакомки волоски на моём теле встали по стойке «смирно!», полумёртвое сердце пошло по швам, голос упал в Бемоль. Она застала меня врасплох. — Мне сложно что-то сказать тебе на этот счёт… — Я знаю, что ты вряд-ли об этом думал, — её меланхоличная улыбка оголила кроличьи зубы. — Я просто был не готов к серьёзным разговорам, — я трясущимися руками поднёс стаканчик ко рту. — Любопытный ум в человеке очень привлекателен… — Если бы. Мой ум — моя могила. «Я бы лёг в эту могилу и позволил себя там закопать на веки вечные», сказал бы я своей Анжеле, но студентка психфака не поняла бы мою стремительно возрастающую симпатию. Как это объяснить? Вот она, девушка обыденной, даже неприглядной наружности напротив меня, обжигает гланды уже вторым стаканчиком, хлебает большими глотками, попутно то смеясь, то впадая в раздумья, и всё — абсолютно всё: любой жест, каждое слово со рта — вызывает пожар во всём теле, опьяняет разум. О, моя Леди, позволь стать твоим самым преданным слушателем! Но я сидел как ни в чём не бывало, как будто это одна из тех тысяч лахудр, что я видел ежедневно в окружении цветов, которые, бывало, приходили в сопровождении своих тупоголовых кабелей. И я сидел, и в душе ликовал каждым сказанным ею словом — а говорила она много, как если бы она все эти года жила в безлюдной тайге среди диких волков — и я всё голодно слушал, подхватывая бешеный ритм сердца, не в силах сказать и слова: слишком большой риск выказать излишне огромное впечатление на меня, что явно могло её оттолкнуть, но, кажется, я слишком перестарался — надеюсь, я не обидел её молчаливостью, надеюсь, она не подумала что мне было скучно и я ждал когда она слезет со стула, возьмёт свою миниатюрно-вместительную сумочку под руку и поцокает к выходу. Какое-то время я ещё сидел и тупо втыкал на выход, вспоминая обрывки сказанных ею фраз, и это её «Я пойду, что-то я заговорилась. До встречи, Ванька, спасибо за компанию». До встречи… Я подскочил, думал её догнать, сказать «Анжелочка, а как же обмен номерами, чтобы не потерять друг друга?!», но птичка упорхнула! Крыльями хлоп, каблуками цок, хвостиком взмах — и пропала моя ненаглядная, незабываемая, стала лишь томительным воспоминанием! Как я корил себя, как ненавидел за эту оплошность — забыться в такой момент, ну какой же Ванька дурачок! Пытался её выкинуть из головы, словно фантасмагорический сон, но этот образ настойчиво виделся мне каждый раз, когда на немногочисленных свиданиях внешне схожие дивы раскрывали свои рты и… И ничего, лучше бы они все рождались немыми, потому как эффективнее потратиться на надувную женщину, чем на это вторсырьё — первая хоть не сотрясает воздух зря. Я был готов до конца своих дней пускать мужские слёзы о трагичности зародившейся любовной горячки. И, право же, что сидя под стенкой у её входной двери, что придя домой и усевшись за стол, что лёжа на кровати под ночное тиканье часов — я пускал слёзы счастья, не веря в свою чёртову жизнь. Среди миллиона людей этого беспрерывно растекающегося города, я отыскал свой неогранённый бриллиант, и мне ещё предстояла сложная работа ювелира. Ти-ри-бом. И ещё раз — бом! Нет, я не сошёл с ума (если только не два года назад), это я просто издаю маленькие радостные звуки. Да что говорить — я не мог уснуть всю ночь, перекладываясь сосиской на гриле с одного бока на другой, а после пробития полуночи сполз с кровати и пополз за очередной дозой таблеток. И как только мне стало легче дышать, я позволил себе устроить ночь безудержных танцев и безрассудных фантазий. Я просто изнемогал от переполняющих меня чувств: они были слишком тяжелы и мучительны, и соли в рану добавлял факт моего сегодняшнего неотложного выступления на фортепьяно в элитном ресторане. То ли пышная свадьба какого-то старого брюхастого чиновника, то ли благотворительный вечер по спасению редких акул — меня преследовало импульсивное желание исчезнуть из списка персонала и быть вписанным в обязательных (и единственных!) постояльцев квартиры моей леди. Не имеет смысла расписывать наискучнейшее собрание этих восковых фигур — я просто там был, видел скучные гримасы, слушал светские разговоры, пытался заполнить эту всепоглощающую пустоту глубокой музыкой, за что меня щедро отблагодарили. Бабочка слетела с моей шеи на пыльную полку, рубашка спала на влажный кафельный пол, штаны спрятались в барабан стиралки, а мысли о любимой так просто не откинуть — они будут со мной в горячем душе, в забитом людьми-шпротами метро, в букетах моего авторства, в предсмертном вздохе… Что лучше: проследить какое-то время за её домом, установив её расписание, или вслепую угадывать? Вот и я думаю, что второе. Летящей походкой я добрался до её хрущёвки, которая «выросла» в нескольких километров от моей. Если бы я прослыл курильщиком, то, верно, прежде чем зайти за кем-то в устрашающий подъезд, выкурил бы не меньше двух-трёх пачек, а так отделался обгрызенными ногтями, потным смрадом и небольшим растяжением на ноге. План прост как пятикопеечная монета: сплошная импровизация. Я не знал, каким образом сомкну наши души в случайной встрече, не знал и какая цель стояла в решительности моих действий, но в последний момент я забежал сразу же после синюшного вида мужика, вызвал лифт, зажал слипшуюся кнопку тринадцатого этажа, и медленно подымался, слушая титанические воздыхания троса и хрипы рядом стоящего пьянчуги. Наконец — о боги, наконец! — эта вечность длинною в мгновения позади, дверцы лифта распахнулись, пропуская меня вперёд, а отравителя воздуха оставляя за спиной. На цыпочках, еле дыша, я зигзагами дошёл до двери, аккуратно подпёр её локтем, снял шапку со вспотевшей головы, а после всего с разочарованием и ужасом не нащупал ключика под ковриком. Как же так?! Я чуть не заорал от отчаяния. Может, моя птичка по ту сторону двери сушит феном свои волосы или сладенько посапывает в кровати? А может, она старается не оставлять ключ в таком опасном месте, дабы не играть с судьбой в покер? Или, если эта квартира вовсе не её, а… Вздор! Я так мечтал поцеловать её изнеможенные губы, а стукнулся лбом о бездушную древесину — какая жестокая судьба у фантазёров! Замерев словно фильм, поставленный на паузу, я стал думать что делать дальше: идти домой, стоять как дурак дальше, выломать эту чёртову дверь, вызвать подъемный кран и заглянуть в её окно или же отправить любовное письмо на этот адрес (прямо как в старину, как романтично!). Напряжённую тишину разорвало бряцанье чьих-то ключей да неспешное отстукивание сапогов. Я моментально выпрямился и, преследуемый страхом быть застуканным за чем-то двусмысленным, поспешил принять как можно непринуждённый вид: достал телефон, что-то внимательно проклацал, тяжело вздыхая слушал бесконечные гудки, шёпотом проговаривая «Ну где же ты…». Старая соседка с долей скептицизма посмотрела на меня, с сотой попытки попала в замок ключом (не без комментариев) и оставила меня наедине с собой. Пребывая в мрачном настроении, я уселся на яркой скамейке. За спиной шумели дети: кто ссорился с соседом в песочнице, кто ревел у заботливой мамочки на руках, кто с визгами бегал, прыгал и скатывался с горки. Мне же — влюблённому безумцу — для полной комичности не хватало бинокля. Не моргающими глазами, я ласкал каждый дюйм окружающей среды, внимательно изучая выходцев жилого дома. Краски мира смазались — передо мной искусство импрессионизма, и только я его создатель и обладатель. Прохожие причудливыми образами куда-то плыли, мир волнами покачивался из стороны в сторону, ветки деревьев срастались с небом, асфальт ярким калейдоскопом переливался всевозможными цветами — и только я сидел неподвижно, словно застывшая статуя. Потерять время из вида ещё допустимо, но когда время теряет из вида тебя — дело дрянь: оказывается, уже давно пора обедать, а я сюда пришёл когда дело только шло к завтраку. Я заметил, что рядом со мной сидела молодая женщина, покачивая синюю коляску и напевая колыбельную. Легенда гласит, что когда-то завистливые божества разделили человеческое существо надвое, создав мужчину и женщину — таких образом, каждый обречён искать свою вторую половинку. Но как мучительно, когда ты не можешь с ней воссоединиться! Я не нахожу себе места, зная, что моя милая ходит где-то вокруг да около, пребывая в полнейшем неведении. Я твой единственный, дорогая, я! Услышь меня, заметь меня, покажись мне… Глаза наполнились слезами аки чаши весов, я в полной растерянности стоял посреди гнетущей улицы. Нависшие тучи не предвещали ничего хорошего. Я бросил прощальный взгляд на металлическую дверь, и по всем канонам закона подлости она отворилась, торжественно презентуя её. Фарфоровая лапочка угрюмо нахохлилась, пряча хрупкие ручки в карманы. Её роскошные волосы волнами ниспадали на пальто цвета слоновой кости. Удивлённые серые глаза на секунду задержали свой взгляд на моём красном лице (которое, напомню, было заплаканным). В этот миг каждая клеточка моего тела напряглась. Едва ли она во мне могла узнать того юношу из прошлого — лицо обрамилось лёгкой бородой, волосы были выстрижены под полубокс, массивное тело больше не напоминало о том неуверенном подростке. После неё осталось лёгкое благоухание духов — оно окончательно вскружило голову. На ватных ногах я дошёл до лифта — и уже крепко сжимал в руке источник моего счастья: аккуратный ключик. Вне себя, я трясущимися губами поцеловал этот кусок металла: я был готов боготворить это приспособление до конца своих дней, ведь оно мне даст доступ к святому храму моей богини. Звук закрывающейся двери и представшая передо мной прихожая. В голове бессвязная каша бреда, в сердце безудержные толчки страсти. В округе витал тот самый аромат — смесь шоколада с ванилью — и он действовал на меня как мощнейший афродизиак. На вешалке красовалась знакомая чёрная кожанка. На полочке стояла целая коллекция обуви: утончённые лодочки, ботинки с пряжкой, чёрные лабутены, меховые сапожки на танкетке, кожаные берцы высочайшего качества. Ни единой обуви на плоской подошве! Окончательно и бесповоротно уверовав в своё одиночество, я отправился в оставленную «на сладенькое» спальню. Здесь всё было пропитано эфемерной энергетикой соблазна: каждый предмет на туалетном столике имел отпечатки её пальцев, постельное белье было пропитано запахом её тела вперемешку с парфюмом, на розовых стенах висели её многочисленные фотографии разных возрастов и размеров, в шкафу лежали её вещи, что так совершенно обтягивали идеальную фигуру.