Мутная

И ты, наверняка, Божье создание. А не потомок тёмных тварей, которым не нашлось места на Ковчеге... Волны родной стихии смыкаются над ней. Глаза больше не засыпает песком, в ушах не гудит подводный вулкан, лёгкие не горят огнём. Она окунается в прохладу, не думая, уходит всё глубже и глубже — вниз, в манящую зеленоватую глубину. Но его слова преследуют её, как вездесущие юркие рыбки. Он вернулся. Он вновь вернулся за ней. Она слышала, как он шептал, как молил своего Бога не забирать её. Или это опять ловушка? Сирена не знает. Не хочет знать. Она не хочет больше видеть людей, их лживость и алчность. Они опустошают океан, убивают рыб и дельфинов, срезают водоросли, разрушают коралловые рифы, загрязняют море сетями и обломками кораблей. Они жестоки и беспощадны — сегодня она смогла в этом убедиться.и Срена сжимает зубы. Плакать она больше не намерена! Но плакать хочется. От безысходности, от отчаяния, от незнания. А ещё - от чего-то, что камнем лежит где-то в груди. На сердце? В душе? Филипп говорил, у неё есть душа. Он говорил, что каждую душу можно спасти. Она не понимала его слов о Боге, о всепрощении, о сострадании к ближнему, но верила им. Верила, потому что они казались такими... Правильными. Совсем не человеческими. Напротив — природными, единственно верными. Люди никогда не говорили так. Они думали только о своей выгоде, о золоте, о бессмертии. Они убивали, не глядя жертвовали чужими жизнями, мстили. За сотни лет перед ней разыгралась не одна человеческая драма. И всегда всё было одинаково — отвратительно и мерзко. Люди неспособны на добро, это она давно уяснила. Они отвернулись от природы, от моря, из которого когда-то вышли, они погрязли в человеческом, во всём самом низком, что в них есть — в подлости, жадности, мстительности. Но он... Он был другим. Он спасал, а не губил. В нём не было злости, не было корысти. Как среди жестокости и алчности он сумел сохранить милосердие? Почему вступился за неё, даже когда считал чудовищем, едва его не убившим? Почему открыл аквариум, увидев, что она задыхается? Зачем прикрыл её наготу своей рубахой, зачем нёс на руках? Почему вернулся, чтобы освободить? Или это был лишь хитрый план..? Сирена ускоряется, пытаясь не думать об этом. Рыдания рвутся наружу из чешуйчатой груди, и горький вкус предательства и разочарования застывает на губах. Она верила ему, и ей до безумия хочет верить вновь. Но страх оказался сильнее, и она рухнула в воду, едва увидев человека. Сирена замедляется и оборачивается. Может, ещё не поздно вернуться? Найти его, спросить... И вновь услышать в ответ о любви и милосердии, о Боге... Но подумать об этом русалка не успевает. Огромный камень, с треском разрывая поверхность воды, падает рядом, едва не задев её. Сирена отшатывается в сторону, но поздно — камни летят беспрерывным каскадом. Лавируя между столбами пузырей, поднятых глыбами, она устремляется в следующую пещеру. Там тише и спокойнее, но прохода дальше нет — всюду неровные каменные стены, содрогающиеся от звуков нелепой битвы, происходящей на поверхности. За эти дни Сирена насмотрелись на людей так, что больше уже, кажется, никогда не захочется, но даже все перенесённые страдания не могут выбить из её сердца интереса к людям, который, кажется, всегда был её частью. И Сирена раз за разом поднималась на поверхность, словно надеясь, что однажды люди смогут опровергнуть всю отвратительную правду о себе. Но в этот раз она не просто надеется. Она верит. Сухой воздух ударяет в лицо, заставляя сощуриться, но это лишь мгновение и уже в следующую секунду она широко открывает глаза. Вокруг много людей. Они бегают, кричат и размахивают саблями. Многие уже лежат неподвижно, и от их тел по воде растекаются широкие красные струи. От запаха крови начинает мутить. Сирена морщится и невольно дёргается, чтобы уйти в чистую прозрачную воду, но вдруг над полем сражения проносится отчаянный крик: — Отец! Сирена замирает. Она видит женщину в мужской одежде, которая, разбрызгивая сапогами воду, бросается к рухнувшему на камень мужчине. Она падает рядом с ним на колени и голыми руками хватает меч, торчащий из его груди. Сирена видит кровь, слышит ещё чей-то крик, но до этого ей уже нет дела. Она вспоминает эту женщину. Это она не дала убить Филиппа. Это она была единственной, кто повторял его слова о душе. Без его понимания, без той уверенности, но повторяла. И сейчас Сирена видит в её глазах отражение этих слов. Она видит это в бесшумном шевелении её губ, в конвульсивном движении рук, в том, как она смотрит на отца, приобнимая его за плечи. Девушка оборачивается и шепчет что-то. Сирена не слышит, что. Но она понимает, догадывается. Она хочет спасти... Отца? Она... Любит его? Будьте милосердны, как и Отец ваш милосерден... Это слова Филиппа. Он часто говорил их, сжимая свой крестик. Стоя перед дулом пистолета, чувствуя холодный нож на своей шее, он упорно повторял их. Он верил в них. Не успев подумать о том, что делает, Сирена бросается в воду. Она устремляется обратно, не оборачиваясь минует две пещеры и, наконец, ныряет в глубокий лазурный колодец. Вода темнеет, звуки отдаляются, и лишь в ушах звенят слова: Каждую душу можно спасти... Она, наконец, достигает каменного дна и в мутной от взметнувшегося ила воде видит, как внизу что-то блестит. Это те самые чаши. Сирена подхватывает их, не глядя. Даже в воде она чувствует, как жгут её руки страшные слова — «Aqua de Vida». Уши тут же заполняют голоса. Сотни её несчастных собратьев стонут, кричат, умоляют. Это чаши смерти, чаши боли и отчаяния. Но Сирена разворачивается и мощными ударами хвоста начинает подниматься на поверхность. Вопли русалок застывают у неё за спиной, остаются в глубокой синеве, а она летит навстречу свету, навстречу людям. Душу можно спасти... Возлюби ближнего своего... И ты наверняка Божье создание... Она не уверена, что поступает правильно. Но ей хочется в это верить. Хочется верить, что Филипп не лгал, не ошибался. Поверхность разрывается на мириады брызг. Граница между мирами рушится, и глаза русалки встречаются с глазами человека. Сирена крепче сжимает чаши и поднимает их над водой. — Не дай моей слезе пропасть зря. Русалка оборачивается и взглядом ищет несчастную девушку. Она лежит на камне рядом с отцом, она умирает. Душу... Спасти... Филипп верил в это. Он вернулся за ней. Вернулся, потому что хотел, чтобы она жила. Это и есть любовь? Как несчастная девушка готова спасти отца ценой собственной жизни, так и он, смертельно раненый, приполз к ней в отчаянной попытке освободить. Он не лгал. Не лгал, когда говорил, что любовь способна менять людей, что вера, его вера, зиждется на милосердии и сострадании. Он единственный, кто сохранил их в жестоком человеческом мире. Может, деревянный крестик на его груди, словно компа́с, указывал ему путь? Или душа его, о спасении которой он говорил, шептала, что делать? Или тот Бог, которому он молился, слышал его и помогал? Но это уже не важно. Сирена разворачивается и ныряет, взметнув тучу брызг. С груди будто падает камень, но после него остаётся что-то холодное и склизкое, словно большая медуза, опутавшая её своими щупальцами. Это страх. Страх опоздать, страх не успеть отблагодарить, страх потерять. Потерять самое дорогое, что было у неё за те сотни лет, что она живёт. Сирена ускоряется до предела, как вдруг в нос ей ударяет резкий и едкий запах крови. Она поднимает голову и видит, как просвет между камнями, ведущий на воздух, застилает красное марево. Но запах крови больше не омерзителен. Он приносит облегчение — жив. И Сирена устремляется на поверхность.