Глубокая

Вечерние волны лениво набегают на берег и большими синими языками зализывают багровеющие следы его ног, остающиеся в холодном, мокром песке. Сбитые в кровь ступни вязнут, колени подгибаются от усталости, но Филипп не замечает этого, ибо страдающий плотию перестает грешить... Что значит изнемогающее от жажды и усталости тело, если на руках он несёт ту, что любил больше жизни..? Волна приливает к его ногам, облизывает измученные ступни, и с тихим шумом откатывается назад. Филипп рассеянно скользит за ней взглядом. Солнце медленно садится за горизонт, окрашивая Пенную Бухту ярко-алым пламенем заката, чайки негромко восклицают что-то, носясь в темнеющем небе, вечерний ветер перекатывает пучки выкинутых на берег сухих водорослей. Море спокойно. Почти неподвижной сине-зелёной гладью лежит оно перед ним, и лишь тихо шелестит неспешно накатывающий на пустынный берег прибой. Филипп помнит эту бухту другой. Тёмной, пенящейся, полной отчаянных человеческих воплей и леденящего кровь шипения. Помнит тёмно-фиолетовые волны, кишащие сотнями чешуйчатых спин, помнит искажённые яростью и ужасом хищные лица, мелькающие в багровой от крови воде. Помнит отчаянную попытку спасти несчастного моряка, рухнувшего в воду рядом с ним, помнит его крик и выскользнувшую из мокрых пальцев ладонь. Помнит захлёстывающие с головой ледяные волны, словно тисками сжимающие виски, помнит яркий огонь, вспыхнувший в небе, будто внезапно взошедшее ночью солнце, помнит медленно опадающую громаду разрушающегося маяка, помнит холодную перепончатую руку, дёрнувшую его за запястье... Филипп вздрагивает и медленно опускает взгляд. Его ноша легка лишь внешне. Хрупкие белые кости русалки, лежащие на его руках, отяжеляют их, не дают идти, прижимают к земле так, словно сделаны из мрамора. Пальцы Филиппа легко, почти невесомо касаются белой и гладкой щеки Сирены. Слишком белой. Слишком гладкой. Он прикрывает глаза и чувствует горячую слезу, медленно скатывающуюся к губам. Ему хочется, чтобы тонкие кости под его руками вновь обросли плотью, чтобы их покрыла тёплая нежная кожа, чтобы в безобразных провалах глазниц заблестели глубокие чёрные глаза... — Зачем, Сирена..? — едва слышно срывается с его губ. Он уже спрашивал это, она не ответила. И теперь не ответит. Никогда не ответит. Крик чайки вырывает Филиппа из оцепенения. Взгляд его снова падает на море. Волны накатывают на берег одна за другой и с мягкими шипением уходят, возвращаются в родную стихию. Также вернётся и она. Ей не место среди останков глупых и жадных людей, она должна быть здесь. В родных солёных водах, между зарослей зелёных водорослей, рядом со стайками весёлых маленьких рыбок. Филипп делает шаг вперёд. Пена разбивается о его ногу и с удивлённым шипением рассыпается на мелкие брызги. Он делает ещё шаг, затем ещё и ещё. Зеленоватая вода кажется тёплой, приветливой. Она ласково омывает его тело, уносит с собой пыль и усталость, дарит желанный покой. Склон бухты пологий. Филипп всё ещё видит переливающийся в оранжевых лучах солнца песок на дне. Он идёт, медленно прорезая толщу воды, и от его движений по зеленоватой поверхности разбегается рябь, которая вновь смыкается за его спиной. Море бесконечно. Вода простирается до самого теряющегося в дымке горизонта. Он никогда не замечал, что оно так красиво. — Вот ты и дома, Сирена... — шепчет Филипп, когда первая волна касается её тонкой хрупкой руки. Они удаляются от берега всё дальше и дальше, и назад пути нет. Дом построишь, и не будешь жить в нем; виноградник насадишь, но не успеешь собрать даже первый урожай... Филипп не оборачивается. Словно бесконечно бегущие куда-то тихие волны перерезают все те хрупкие нити, которые связывают его с сушей. Он не замечает, что его ноги отрываются от дна, лишь чувствует, как со звоном рвётся последняя нить. Теперь он среди необъятной громады моря. Ноги двигаются свободно и привычно, без каких-либо усилий держат его на воде. «А я слышал, тот, кого поцелует русалка, никогда не утонет...» — проносится где-то в глубине памяти. Вода темнеет — солнце почти скрылось. Лишь последний оранжевый луч ещё скользит по синеватой поверхности и лениво скатывается к горизонту. Филипп невольно следует за ним взглядом. Мне должно делать дела... Доколе есть день... Приходит ночь, когда никто не может делать... Он останавливается. Глубоко, прерывисто вздыхает и медленно поднимает руки, вынося на поверхность свою хрупкую ношу. Пальцы его в последний раз пробегаются по изящному личику. Он помнит каждую его черту, и холодные кости словно вновь оживают под его пальцами. Филипп чувствует, как на них медленно падают солёные капли и, скатываясь по изгибам черепа, смешиваются с морской водой. — Прощай... Сирена... — шепчет он едва слышно, и слёзы горькими ручьями неудержимо бегут по его лицу. На западе вспыхивает прощальным огнём последний оранжевый луч, и Филипп разжимает пальцы. Сирена погружается медленно. Волны захлёстывают её голову, перекатываются через рёбра, расправляют закостенелый хвост. Они уносят её, забирают. Забирают домой. Филипп раскидывает руки. Он позволяет волнам обхватывать всё его тело, позволяет потянуть себя вниз, смыть с лица горячие слёзы. Вода смыкается над ними плотной зелёной стеной, и Филиппу кажется, что он падает в бездонную темноту. Рядом он смутно различает белый силуэт, медленно опускающийся вместе с ним. бездна дала голос свой, высоко подняла руки свои... Море принимает его как странника, наконец вернувшегося домой после долгого путешествия. Он уже прикрывает глаза, как вдруг ощущает рядом резкое колыхание воды, и в ту же секунду холодная рука сдавливает ему горло. Русалки. Филипп открывает глаза и в первое мгновение не может ничего разглядеть, но затем из обступающей его темноты начинают вырисовываться очертания искажённого ненавистью лица. Тонкие губы раскрываются, обнажая острые клыки, из пасти вырывается хищное шипение. Русалка порывисто взмахивает рукой и над Филиппом мелькает тонкое, острое лезвие кинжала. Боль пронзает его лишь на мгновение. Он видит кровавое облако, взметнувшееся вокруг, но оно почти сразу же растворяется в необъятной синеве. На лице русалки отображается изумление, смешанное со страхом и Филипп чувствует, что её хватка ослабевает. — Ты не сможешь убить меня, — горечь проскальзывает в его голос против воли. — Почему? — шипит русалка, вновь покрепче хватая его за горло. — Что ты с ней сделал?! Краем глаза Филипп видит, как смутная белая фигура тихо проплывает мимо них и медленно продолжает опускаться всё ниже и ниже... Но в ту же секунду её заслоняют ещё несколько силуэтов, быстрыми тенями мелькающие вокруг, и вода наполняется их хищным шипением: — Использовал её для обряда! Человеческое отродье! Забрал не только слезу, но и жизнь! Смерть! Разорвать на части! Утопить! Бросить акулам! — Ты убил её?! — главная русалка вновь угрожающе поднимает своё оружие. — Отвечай! Филипп поднимает голову и внимательно смотрит ей в глаза. — Я бы предпочёл сам испить из той чаши, если... Если бы Господь даровал мне выбор... Русалки невольно замолкают и бросают друг на друга недоумённые взгляды. — Сирена... — шепчет Филипп, — Сирена отдала жизнь свою... «Как и Христос возлюбил нас... И предал себя в жертву Богу...» По рядам пробегает шёпот, но главная русалка пресекает его взмахом руки. Она не сводит глаз с Филиппа. — Я бы жизни не пожалел, чтобы вернуть её! — восклицает он внезапно. — Но не в моих силах вершить судьбы... Филипп поднимает голову и медленно обводит русалок взглядом. — Утешьтесь — шепчет он, но глаза его не смотрят на них. — Она теперь в раю... С Господом Богом... Солёная вода брызгает ему в глаза, и Филипп не знает, кто их них плачет — он или само море. Русалка смотрит на Филиппа — долго, внимательно. И в её глазах он больше не видит злобы, лишь тяжёлую, горькую печаль. И её пальцы начинают разжиматься. Филипп слабо улыбается, и тело его, ничем больше не удерживаемое, продолжает медленно и неумолимо опускаться. Русалки провожают его взглядами. Ненавидящими, удивлёнными, печальными, понимающими. С трудом преодолевая сопротивление воды, Филипп тянется к груди и касается деревянного крестика. — Храни вас Господь... — шепчет он в последний раз и медленно прикрывает глаза, продолжая свой молчаливый путь в глубину. Он не знает, сколько проходит времени. Может быть, всего несколько секунд, может, над поверхностью воды пролетают столетия, но его спина, наконец, мягко ударяется о песчаный грунт. Филипп глубоко вдыхает, медленно раскидывает руки в разные стороны и слышит ровное, мерное, как удары большого колокола, дыхание моря. Он приоткрывает глаза лишь для того, чтобы бросить взгляд наверх — туда, где, наверное, должно быть небо, но вокруг лишь густая фиолетовая темнота. Филипп закрывает глаза и ощущает, как потяжелели усталые веки — так, словно на них лежит несколько слоёв песка. Он глубоко вдыхает и чувствует, как в лёгкие начинает проникать солёная морская вода. Море хорошо хранит свои тайны. И теперь у него есть ещё одна. Тело его начинает истончаться, удлиняться и тянуться кверху, руки медленно притягиваются к телу, пальцы утолщаются, плавно вытягиваются и медленно пронизывают бесконечные морские просторы. И скоро в толще воды начинает колыхаться длинный, гибкий стебель, юркие рыбки прячутся среди его широких листьев, а солнце с нежностью ласкает его молодые зелёные побеги. Филипп жив. Многие сотни лет будет он продолжать тянуться вверх, к смутно видимому через синеву воды голубому небосклону, в надежде однажды встретить ту, чья неуловимая тень часто видится ему среди таинственного сумрака моря. Она всегда появляется из лазурной глубины, мелькает рядом, касается его своими перепончатыми пальцами и заливисто смеётся. Филипп каждый раз отчаянно тянется к ней, старается схватить за руку, удержать рядом хоть на мгновение, но каждый раз она скрывается также быстро, как появилась — вновь уходит в необъятную морскую синеву, и Филипп, обречённый навечно быть прикованным ко дну, чувствует лишь, как вода колышется от движений её хвоста. Море проглатывает её, как однажды поглотило его, и лишь оно знает, когда суждено им встретиться.