Глизе-876-d

Уже второй дневной цикл планету сотрясали гравитационные волны, корёжа её поверхность и не отступая даже ночью. Но руководство дало приказ: по истечении третьих суток выпустить четверть горнодобытчиков, потому что и дальше терять время из-за прихоти природы было никак нельзя. Шаттл, который должен принять груз, уже был на подлёте, а выработка в текущем орбитальном цикле шла хуже некуда. Оператор Васин ругался так, что андроиды-шахтёры слышали его даже за металлическими стенками ангара, куда их согнали, пока работы были приостановлены. Крыл начальство с таким жаром, будто не железных болванов ему велели выпустить на лавовые поля, а его собственных детей. — Они всё равно получат свою руду, а я парней сколько потеряю! — говорил он напарнику Щукину, с каждой фразой повышая голос. — Они ещё говорят о невыполненном плане! Об убытках! Как будто мы не понесём их в любом случае! — Ну правда же, первый раз что ли, — Щукин вёл себя куда сдержаннее, но и ему приходилось говорить громче, чтобы хоть на секунду прервать поток брани, льющийся из Васина. — И потом, сами же за новых заплатят… — А я их снова учи! — что-то грохнуло о стенку и разбилось. Голоса затихли. В ровном ряду роботов лишь один вздрогнул от этого звенящего звука. Р-27 никак не мог войти в режим гибернации. У людей это называется бессонницей. А у роботов — первым признаком критической ошибки осознанности, когда при обучении программа выходит за рамки поставленной задачи и начинает расходовать ресурсы на обработку бесполезной информации и такие же бесполезные действия. Тогда роботы могут начать петь, декламировать стихи и даже писать картины. Один такой у них был — голыми руками в лаву полез и, не чувствуя боли, принялся лепить из неё, как из глины, какого-то зверя. Его тогда вытащили, но на Землю он был отправлен уже безруким. Р-27 не хотел стать таким же, как тот несчастный. И ужасно злился на себя за то, что не может «уснуть». А затем начинал злиться за то, что злится на себя — подобные эмоции тоже были следствием ошибки. Нет, он не боялся, что его тут же отключат и сдадут на металлолом, Васин точно не позволил бы сотворить такое с его роботом. Р-27 боялся, что его увезут далеко от станции на этой пылающей экзопланете и он никогда больше не увидит ни Васина, ни Щукина, ни Р-56, Р-12, Р-8 и Р-33, с которыми он работал в одной группе. Он привязался к ним и вообразить не мог жизни без всех этих людей и роботов. А это — второй признак критической ошибки осознанности. Следующие сутки гравитационные штормы продолжались, но на исходе дня вдруг стали постепенно стихать. И всё равно Васин упёрся, не позволил выпустить сразу всех роботов на разработки. — Только первые пять групп, — скомандовал он, открывая двери ангара. Двадцать пять роботов потянулись за ним стройной колонной. Р-27 был третьим в четвёртом ряду. Планета встретила их опаляющим рассветом. Васин ещё на станции наглухо закрыл шлем светозащитным фильтром, и в этот момент, глядя на восходящую Глизе-876, Р-27 подумал, что ему жаль людей. Жаль, потому что они не могут позволить себе взглянуть на эту красоту. Да, говорят, на Земле рассветы один другого краше — но это и не удивительно, с её-то атмосферой. А на Глизе-876-d увидеть звезду на небосклоне — уже удача, а застать её, пересекающей линию горизонта, — событие почти невозможное. Это был первый и последний раз, когда Р-27 видел Глизе-876 во всём её великолепии. Роботы-горнодобытчики принялись за работу. Их задачей было запускать оборудование, управлять тяжеловесными машинами и следить, чтобы они не сильно перегревались в удушающей атмосфере планеты. Задачей же оператора Васина было следить за роботами. И все исправно выполняли свои задачи. Пока земля не ушла из-под ног Р-27. Он словно в замедленной съёмке видел, как комбайн вместе с Р-33 и Р-12 в его кабине поглощает пылающее чрево Глизе-876-d. Р-8 и Р-56, работавшие рядом, сразу всё поняли и отреагировали мгновенно: подобрали приборы, передали по внутренней связи о происшествии и резво, обгоняя надвигающийся сбоку лавовый поток, поспешили к оператору. А Р-27 замер. Программой чётко продиктовано, что он должен поступить так же, но… Но Р-27 бросился в расщелину, где скрылся комбайн. Он ещё надеялся спасти товарищей. Лавовый поток, наползая, грозил отрезать ему путь отступления, но Р-27 не глядел назад — лишь вперёд, в бездну. Не заботясь о страховке, не замечая, как жжёт тело расплавленная твердь и как трещит корпус от разогретых паров, вырывающихся из нижних слоёв, он карабкался вниз и наконец увидел комбайн. Р-33 и Р-12 выбрались из кабины и сидели на крыше, но были уже слишком далеко. Заметив Р-27, они замахали руками — но не прося о помощи, а умоляя его выбираться и не заботиться о них. Перегретый процессор начал тормозить. Возле головы Р-27 что-то просвистело, и он машинально протянул руку. Это был спасательный трос, и он вцепился в него, не поднимая головы от комбайна, уходящего всё глубже, и лиц Р-12 и Р-33 на его крыше. Перед глазами всё поплыло от перегрева, и, едва показалась поверхность, Р-27 отключился.

***

— Вы никогда не говорили, где меня приобрели, — сказал Вертер как бы невзначай, глядя в пол и притворяясь, что уже минут десять выметает невидимую пыль из Лаборатории Прогнозирования. Он работал уже почти полгода в Московском Институте Времени и почти так же долго не мог взять в толк, почему в его памяти почти ничего нет о прошлой жизни, хотя сам себя он оценивал как модель едва ли не устаревшую и уж точно не предназначенную для метения полов. — А ты никогда и не спрашивал, — Лёня Коваленко отвлёкся экрана, по которому медленно ползла полоска прогресса. — Ты совсем ничего не помнишь? — В моей памяти есть зарезервированные области, где должны бы храниться воспоминания, но файлы в них повреждены или отсутствуют. — Лучше ты у нашего завхоза спроси. Вроде он нашёл тебя на какой-то барахолке, где продают списанных роботов. Но это, конечно, полный абсурд, ты в прекрасном техническом состоянии, — спохватившись, тут же добавил Коваленко, боясь задеть чувства Вертера. Тот холодно ответил: — Я прекрасно знаю, в каком я состоянии. Удивляюсь, что меня нашли на барахолке, а не на свалке. — Ну что ты, ну были повреждения… всего корпуса, ну заменили мы с Михаилом Николаевичем его на новый — зато красив, блестящ, орёл! — Коваленко ухмыльнулся, оглядывая тело робота, которое и вправду в свете белых ламп института космически поблёскивало. — А в голову уж лезть не стали. Но, знаешь, обычно роботам не чистят память, если там записано много приятного. Так что, наверно, и к лучшему? Вертер не ответил. Неспешно, рывками переставляя ноги и немного прихрамывая, удалился. И больше никогда не интересовался своим прошлым. Очевидно, что ему несказанно повезло вместо вечной темноты отключения заполучить новую работу. Билет в новую жизнь.