Гитара

Когда наставал обеденный перерыв, Вертер оказывался в затруднительном положении: ему было решительно нечем заниматься. Все вновь прибывшие из далёкого прошлого сотрудники были занесены в журнал, опись артефактов происходила лишь под вечер, и даже в графике метения полов зияла пустота свободного времени. По всей видимости, те, кто его составлял, ориентировались на живых людей со всеми их потребностями, но никак не на робота. Погружаться в сонный режим не имело смысла — всё равно уже через полчаса снова приниматься за работу, а на повторную загрузку тратится слишком много ресурсов. Потому Вертер чаще всего уходил в архив или в музей института. Вот только и там редко находилось что-то, что могло надолго приковать его внимание — его памяти было достаточно, чтобы досконально помнить содержимое хранилищ. Профессор Рогозин однажды подарил ему самоучитель по игре в шахматы, при этом усмехнувшись в усы и сказав: — В наше время эта игра куда больше подходит роботам, чем людям. Ваш брат обыгрывает нас вот уже почти как сто лет. Вертер не решил тогда, было ли это искреннее восхищение искусственным интеллектом или подколка, понятная лишь человеку. Но книжку взял и даже принялся учить по ней разыгрывать партии. Вот только не нашёл никого, кто согласился бы составить ему компанию — всё же в Институте Времени работают очень занятые и погружённые в науку люди. И из-за всего этого часто можно было обнаружить Вертера медленно передвигающимся по коридорам. Он был похож на серебряного рыцаря, в задумчивости обходящего свои владения. На деле же Вертер просто-напросто скучал. От скуки он порой забредал в соседние отделы. Как-то раз, заглянув в один из расчётных залов Лаборатории Прогнозирования, он заметил там хорошего знакомого Лёню Коваленко. Тот отчего-то не спустился в общую столовую и даже не вышел прогуляться, а, согнувшись на стуле, подкручивал колки гитары и внимательно вслушивался в негромкие вибрации струн. Услышав шаги робота, он поднял голову и тут же не смог сдержать улыбки: — Вертер, добрый день! А я вот… — Странно, что вы не воспользовались временем, выделенным для обеда, по назначению, Лёня, — прокомментировал Вертер, входя и рассматривая инструмент в руках Коваленко. Тот лишь махнул рукой: — Тут не то что про еду — про сон забудешь! Ты когда-нибудь видел такой раритет? Прямиком из двадцатого века. — Видел. В музее в секции музыкальных инструментов, третий ряд, четвёртая позиция, — безошибочно вспомнил Вертер. — Верно ли я понимаю, что сейчас на этой позиции пусто? — Ты меня за воришку держишь? — у Коваленко в уголках глаз собрались смешливые морщинки. — Брось, я Пашку два месяца уговаривал мне эту красавицу достать. — Это же примитивно, — чуть наклонив голову и послушав, как Коваленко настраивает гитару, вынес вредикт Вертер. — А по мне — самое оно, — заявил тот. — Мне бы только подобрать правильные ноты… — он вновь глянул на Вертера и спросил: — У тебя, часом, не музыкальный слух, дружище? — Я могу различать звуковые волны в диапазоне от пяти до ста тысяч герц. — А «ля» от «фа» отличишь? — Если скажете, каким значениям частот соответствуют эти буквенные обозначения — да. Вертер взял гитару из рук Коваленко, прослушал, в каких частотах находятся необходимые ноты, принялся настраивать. Спустя пару минут Коваленко сказал: — Знаешь, вот так ты очень смахиваешь на одного из роботов-гитаристов с ежегодного фестиваля. Знаешь таких? — Знаю, конечно, — не отвлекаясь от работы, ответил Вертер. Коваленко приподнял брови от удивления. — А я думал, ты горазд только пыльные фолианты листать. — Фестиваль транслируют в ночь по московскому времени. Я уже четыре года не пропускаю его, — признался Вертер. — Вот те раз, а я и не знал, — Коваленко чрезвычайно удивился. — А сам-то пробовал? — Мне не положено трогать экспонаты музея, — Вертер значительно посмотрел на Коваленко, словно тот был виновен в краже целого оркестра. Тот открыл было рот, чтобы задать ещё один вопрос, но этот взгляд остановил его. — Ясно. Не хочешь об этом говорить — не будем, — вздохнул он, принимая настроенную гитару из рук робота. Тем временем обеденный перерыв подошёл к концу, и до конца рабочего дня у Вертера было распланировано множество задач. В хлопотах очередная смена завершилась незаметно. Перевернулась свежая страница в журнале, все сандали Александра Македонского и парфюмерные наборы Марии Антуанетты были описаны и расположены на полках архива. Последним в каморку Вертера зашёл Лёня Коваленко и вручил ему гитару. — Эта не музейская, — зачем-то уточнил он и подмигнул. — Кто-то же должен позаботиться о том, чтобы она не лежала без дела. Человеческие намёки порой заводили Вертера в тупик, но этот был однозначнее некуда. Когда двери Института Времени закрылись за последним сотрудником, а с ежедневными делами было покончено, он взял гитару в руки. Память тут же услужливо воспроизвела лучшие моменты со состязаний роботов-гитаристов. Их инструменты поражали точностью отладки, широтой диапазона и глубиной тонов. То, что они играли на разогреве, могли воспроизвести лишь с десяток людей. Их пальцы были частью сложного музыкального аппарата — нет, все роботы-гитаристы и были музыкальными механизмами, сросшимися со своими гитарами. Они сами, на ходу сочиняли мелодии, аранжировки и слова песен. Комментаторам-людям оставалось лишь примерно предполагать, в каком жанре и настроении играют эти замечательные музыканты, но все они упускали едва ли не половину красоты их музыки. К счастью, Вертер был роботом и в полной мере мог оценить мастерство сотоварищей. Но нет, он никогда не воображал себя на сцене вместе с другими роботами-гитаристами. Он был бы блекл, как белый карлик на фоне квазаров, у него не было никаких данных, чтобы быть с ними наравне. А затем Вертер вспоминал, что существуют такие люди, как Лёня. Люди, абсолютно не приспособленные для воспроизведения музыки — и всё равно со страстью стремящиеся сделать её частью своей жизни. Речь людей изобиловала интонациями и ритмикой, но это была лишь капля по сравнению с тем, сколько чувств они вкладывали в музыку, компенсируя этим бедность техники. Вертер и раньше ночами включал архивные пластинки, находя там песни, в которых лидерами были лишь гитара и человеческий голос. Но из этих простых компонентов рождалась песня — сумма, превышающая свои слагаемые. И, оставшись с гитарой в руках, Вертер тронул струны и зажал первый аккорд. Он знал, какую песню хочет спеть. Какая может дать его боли, стискивающей сердечный клапан, вырваться наружу, превратиться во что-то более человечное. Что-то менее конкретное — но от этого почему-то более осмысленное. I don't believe that anybody feels The way I do about you now У слов «верить», «чувствовать» не было чётких определений. Эти слова придумали люди. Но роботы никаких слов не придумали вовсе. И Вертер ощущал, что эти слова, обходя его загнанный в рамки процессов и алгоритмов разум, попадают куда-то глубже. В самое сердце. There are many things that I would Like to say to you But I don't know how Как сказать, если даже самому невозможно понять, что с ним творится? Как сказать, когда сказать нужно так много — и тут же в программе обнаруживается критическая ошибка и речевой аппарат предательски умолкает? Как сказать, когда нет никакой надежды на ответ? А уж если ответ всё-таки будет получен… скорее всего, Вертер просто-напросто умрёт. And after all You're my wonderwall Да уж, люди — мастера выдумывать слова. Чудо — и одновременно стена, нерушимая преграда. Сколько хочешь ходи вдоль стены и высматривай чудо в щёлочки меж кирпичей, всё равно останешься на другой стороне. Лучше и не скажешь.