Beyond the Mask (p.2)

Ута видит тебя там — ты забилась в кресло перед столом, словно намокшая пташка, несмотря на то что теперь на тебе его теплые вещи, мягко окутывающие твою испуганную фигурку. Он не против одолжить их — напротив, он старался подыскать что-то не слишком экстравагантное, выбрав в итоге тяжелую черную толстовку и широкие серые брюки. Он думал, что эта одежда поможет тебе расслабиться, но в то же время он понимает: быть укутанной в его вещи для тебя сейчас вряд ли так уж успокаивающе. Вероятно, ты согласилась на это лишь для того, чтобы не чувствовать на коже тошнотворную влажность чужих соков, прилипших к телу. Он не может понять, было ли твое решение пойти за ним признаком храбрости или отчаяния. Ты молчала, и те немногие слова, что ты прошептала, были добрыми; ты даже поблагодарила его. Почти кажется, будто ты изо всех сил стараешься сохранять спокойствие, но мелкие, бессмысленные жесты выдают тебя. Ранее ты настояла на том, чтобы он первым пошел в душ и переоделся, хотя логичнее было бы пропустить тебя; но, возможно, для тебя это был способ убрать монстра-убийцу с глаз долой или хотя бы частично забыться. Ута не способен понять тебя сейчас, да он и не особо на это претендует. Он уже достаточно благодарен за то, что ты оказалась достаточно сообразительна, чтобы осознать: возвращаться домой в таком состоянии, особенно после случившегося, было бы почти самоубийством. Нет, он не претендует на понимание тебя, но понять чуть больше самого себя — да. Ута — это лабиринт с тысячей дорог внутри, которые пересекаются и стирают друг друга. Тысяча парадоксальных путей, где за поворотом можно встретить кого-то совершенно иного, чем тот, кого ты знал прежде. И все же все эти дороги подлинны и искренни — и в своей нежности, и в своем насилии. Он осознаёт это, для него всё предельно ясно, но как хозяин собственной души он должен бы уметь дергать за ниточки, понимать, что происходит внутри. И всё же сейчас он не знает — или не может толком объяснить. Он чувствует печаль, глубокую печаль от того, что видит тебя такой маленькой и напуганной. Ему хотелось бы надеяться, что твое желание прижаться к нему в том переулке было продиктовано взаимным доверием, а не безысходностью, но он даже не знает, осознаешь ли это ты сама. Он не хочет, чтобы ты его боялась, но в то же время не видит способа это остановить. А еще он злится на тебя. Потому что в глубине души знает: ты неосознанно его судишь. Тот самый страх, который ты явно испытываешь, вызывает в нем гнев. Он ведь не съел тебя, верно? Так почему ты должна так пугаться в его присутствии? Разве не ты сама бросилась в его объятия? Но он всё равно не может сказать тебе об этом, ведь ты не делаешь абсолютно ничего угрожающего в его адрес. Ты просто робко потакаешь ему, дрожа, принимая его заботу, которая никогда не сможет тебя по-настоящему утешить. Возможно, ты никогда не чувствовала себя с ним так уверенно, как Ута надеялся. Находиться в его доме, быть обнаженной в его ванной, а теперь — в его одежде… возможно, это не было бы тебе приятно, даже будь он человеком, не говоря уже о том, какой ужас ты накопила в себе после увиденного. Ута — автор и соучастник вещей, которые ты сочла бы чудовищными; такова его натура, он не способен измениться, это нужно ему, чтобы чувствовать себя живым. Но и ты заставляешь его чувствовать себя живым. Ему нравится та сердечная, игривая уверенность, которую ты проявляешь рядом с ним — та, что остается в рамках приличия, но каким-то образом передает привязанность доброго сердца. Как в тот раз, когда ты в шутку мазнула его по носу красной краской кисточкой, которой работала. Ты сразу же извинилась, но весело смеялась, глядя на него, и Уте это понравилось настолько, что он отплатил тебе тем же, мазнув желтым цветом. Ты спонтанна, и ему это нравится, даже если сейчас эта твоя спонтанность отдаляет тебя от него, как бы ты ни пыталась притвориться, что это не так. В конечном счете, он действительно хочет позаботиться о тебе. Но как он может это сделать? Он даже не может предложить тебе ничего, кроме чашки горького кофе. Он на мгновение всматривается в собственное отражение в темном напитке — неразборчивое и расплывчатое, — прежде чем медленно поставить чашку на полку перед тобой. Ты вскидываешь на него взгляд, будто только что очнулась. Ута доброжелательно улыбается тебе: он всегда был добр к тебе. Ты улыбаешься ему в ответ, но он готов поклясться, что ты делаешь это лишь для того, чтобы угодить ему, из страха перед его негативной реакцией. Ему бы очень хотелось сесть напротив тебя, чтобы поговорить так, как вы делаете это всякий раз при встрече в кофейне, но вместо этого он прислоняется спиной к стене — довольно далеко от твоего тепла и твоего присутствия. В его татуированных руках тоже горячая чашка, но на самом деле он не хочет кофе; может быть, он просто надеялся, что если будет пить что-то знакомое тебе — что-то, что не «говорило на твоем языке» до того, как было сожрано, — ты снова начнешь доверять. Ты делаешь глоток, скорее из вежливости, чем из желания, и твое лицо невольно кривится в маленькой гримасе, когда ты чувствуешь горечь кофе на языке. Ута нашел бы это забавным, если бы не вся ситуация. — Прости… — его тихий голос привлекает твое внимание. Он сам не знает, за что извиняется, — У меня нет… сахара… Расслабленная музыкальность его голоса слегка надломлена неуверенностью. У него нет сахара, чтобы утешить тебя — по крайней мере, обычного сахара. То, что у него вообще нашелся кофе, уже странно. Он никогда не принимает настоящих гостей, только клиентов, если подумать; крайне редко ему приходится принимать кого-то вне своего «бизнеса». Ты не отвечаешь сразу, твой взгляд невольно блуждает по его фигуре, его телу, груди и животу. Он поправляет свой мешковатый черный свитер, словно давая понять, что заметил твой взгляд, и делает глоток из своей чашки. — Не волнуйся, всё хорошо… — заверяешь ты, — В конце концов… мне нравится пробовать что-то новое… Это ты о сахаре? Твой голос — словно щебет, который оставляет ему смутную надежду. Ты пытаешься что-то ему сказать? На самом деле он не боится, что ты пойдешь и разболтаешь всё вокруг; ты сказала, что не сделаешь этого, и он знает — не сделаешь. В этом ты не сильно отличаешься от Ренджи. Ты вертишь чашку в пальцах, глядя на темную жидкость, а затем снова поворачиваешься к нему. — Не… хочешь присесть? Ты спрашиваешь его робко, будто опасаясь отказа, но всё равно спрашиваешь. Ты удивляешь его, конечно. Это маленькое меланхоличное потрясение: то, что ты подзываешь его ближе, даря ему иллюзию близости. Но действительно ли ты хочешь, чтобы он был рядом? Кивнув, он медленно приближается — так, словно подходит к раненому животному (или добыче), — и медленно садится напротив тебя. Чашки кофе, который никому не нужен, смотрят друг на друга, стоя рядом, совсем как тогда, когда вы случайно встречались в конце дня в кафе. Для Уты это было прекрасное время: он наслаждался, притворяясь, что нет гулей и людей, заглушал свой голод, так тянувшийся к тебе, и фокусировался на удовольствии от твоего присутствия, будто ты ничем не отличалась от него. Но теперь маскарад окончен, вы не похожи, и почему-то это причиняет ему боль. Твой взгляд кротко замирает на его лице, и он слегка улыбается. Он красив, ты правда так думаешь. В каком-то смысле эти красно-черные глаза — единственные, что ему подходят. Красота Уты не объективна, он должен именно нравиться, и он тебе действительно нравится. — Знаешь… — твой шепот заставляет его насторожиться, — я… я слышу новости, но… трудно представить, что это может коснуться тебя, когда слышишь о гулях… — С тобой этого не случилось. Его спокойный голос мгновенно заставляет тебя замолчать. Несмотря на ровный тон, в его словах тебе слышится обвинение. Он не причинил тебе вреда; ты не можешь сказать, что настала твоя очередь. Если уж на то пошло, «очередь» настала для твоего мучителя. — Я… нет… я имела в виду, что никогда не думала, что встречу кого-то из… — ты робко оправдываешься, и он понимает, что напугал тебя. Вероятно, ты думаешь, что любой твой неверный шаг автоматически превратит тебя в его следующий обед. Он поджимает губы в тонкую линию, спокойно глядя на тебя. — Мы не такая уж редкость, знаешь ли… — сообщает он, понимая, что если он промолчит, ты больше не проронишь ни слова. Существовали гули, интегрированные в человеческое общество куда сильнее, чем он. Ты же была для него своего рода исключением, регулярной передышкой в его жестокой жизни, хотя у него и были другие связи с миром людей. — Ты хочешь меня съесть? Вопрос вырывается внезапно, обрывая поток мыслей. Он звучит более уверенно, чем ты ожидала, но в глубине души вы оба понимаете: это и есть корень всего. Он смотрит тебе прямо в глаза, не отводя взгляда и словно приковывая твои зрачки к своим. Он мог бы сказать, что если бы хотел, то давно бы это сделал; мог бы сказать многое, но он не хочет лгать. Он в долгу перед тобой, а ты — перед ним. — Это было бы заманчиво, — его голос звучит почти умиротворяюще, несмотря на жесткость слов. Какими бы пугающими они ни были, ты не реагируешь и позволяешь ему продолжить, — Но для меня это также было бы крайне печально. Его татуированные пальцы перебирают края медленно остывающей чашки. Ты гадаешь: забилось ли его сердце чуть быстрее, как и твое, вопреки его бесстрастному лицу? — Как бы ни было искусительно съесть тебя… мне было бы очень грустно больше тебя не увидеть. В твоих глазах внезапно вспыхивает искра — она такая красивая и яркая, что Ута в изумлении слегка приоткрывает рот, увидев в тебе этот неожиданный свет. Он не может сказать, что именно его зажгло: надежда на жизнь или это негласное признание в привязанности, но его это устраивает. — Тебе было бы грустно, Ута? — спрашиваешь ты голосом, полным надежды. Он и сам не понял, как это вышло, но твое внимание так внезапно переключилось на что-то другое. Твои щеки розовеют, и ты улыбаешься, глядя на свои руки. Эта улыбка не для него — она для тебя самой. Ута не надеялся увидеть твою улыбку снова, и всё же ты здесь: укутанная в его мешковатую одежду, искренне улыбаешься, будто вмиг забыв о страхе. Твои пальцы переплетаются перед чашкой, ты не решаешься поднять на него взгляд, но на этот раз тебя останавливает не страх. — Гуль… конечно, я должна была догадаться. В сущности, я это знала. Быть просто человеком было бы слишком тривиально для тебя. Ты делаешь еще глоток кофе и на этот раз заставляешь себя смириться с горечью, хотя у тебя это не совсем получается. Ута позволяет себе легкую, забавную улыбку. — Вот как? Это риторический вопрос, на который ты просто киваешь. Он тоже пьет, погружая вас обоих в молчание, которое уже не кажется таким тяжелым, хотя в голове Уты всё еще роятся сомнения, которые он хотел бы унять. — И куда ты теперь пойдешь? Он привык к тому, что те, кто ему дорог, исчезают вдали. Для него не в новинку видеть, как ты уходишь, и он не особо надеется, что сможет тебя удержать, несмотря на твои слова. Жизнь просто меняет людей, а вместе с ними и мир — он осознает это так же четко, как и то, что после этой ночи мир между вами изменился. И, как всегда, ты изменишься вместе с ним, пока он будет оставаться здесь, неподвижный. — Ты хочешь… чтобы я ушла домой? — спрашиваешь ты в замешательстве, поглядывая на дверь. Ночной город пугает тебя; ты предпочитаешь логово волка темным и непредсказуемым теням глухих часов. Ты не поняла, что он имел в виду — да и как бы ты могла? И всё же Ута подсознательно ждал этого; ждал, что ты скажешь, что это прощание. Неужели это действительно прощание? — Нет, тебе не нужно идти домой, если ты не хочешь… — ему трудно просить тебя остаться — по-настоящему остаться. Трудно просить тебя быть с ним, потому что твой отказ стал бы поражением, а если бы ты почувствовала себя принужденной, ты бы перестала быть собой. — Значит, ты не можешь есть обычную еду? Ну, нормальную еду… выходит, идея пригласить тебя на обед отпадает. Твои слова снова разбивают меланхолию в его мыслях. Он смотрит на тебя, слегка склонив голову к правому плечу: — Ты хотела пригласить меня на обед? Тебе интересно, неужели эта идея и впрямь так его удивляет. Стоит ли тебе стыдиться? Может быть, для него это неуместно? — Хотела. То есть, я думала об этом. Мне это казалось… милым. Тебе это казалось милым. Ты была милой — Ута часто ловил себя на этой мысли. И снова это проявление твоей нежной привязанности; ему было бы трудно отказать, если бы ты действительно попросила его разделить трапезу. Он так и не привык притворяться, что ест человеческую еду, хотя к запахам за столько времени стал вполне терпим. — В любом случае, это любезно с твоей стороны. Спасибо. Без очков его выражение лица кажется еще более мягким. Это выглядит парадоксально, учитывая его образ, но всё же — Ута уникален. — Не очень-то любезно, если это тебя убьет, — бормочешь ты про себя, в смущении отводя взгляд. На самом деле, теперь, когда ты точно знаешь, что он гуль, многие твои слова могут больше не иметь смысла. — Нет… — ты слышишь, как он тихо усмехается, легко и искренне, — Нас не так-то просто убить, к твоему сожалению… но мне бы в итоге стало чертовски плохо. Внезапно напряжение между вами улетучивается, хотя никто из вас этого толком не заметил. Он чувствует это почти физически: камень в его груди становится легче от звука любопытства, окрашивающего твой голос. Он узнает его — то же самое любопытство, с которым ты расспрашиваешь его о масках, красках или татуировках. Оно уже стало частью вас обоих. — Мне столько нужно у тебя спросить, Ута, — признаешься ты, нежно улыбаясь ему, — Но пока… спасибо тебе за всё, что ты сделал. Его несуществующие брови взлетают вверх; он смотрит на тебя так, словно спрашивает, серьезно ли ты. Но ты серьезно, и он это знает. — И тебе спасибо… за то, что принесла мне ужин прямо под дверь. Ута не лезет за словом в карман, он никогда этого не делал, и это было тем, что ты в нем любила. Он всегда был ироничным и резким в своем спокойствии и деликатности — это был его особый юмор, никто не мог быть похожим на Уту. Он заставляет тебя рассмеяться, несмотря на макабрический подтекст его слов, и он счастлив. Он чувствует себя легче, свободнее, и, кажется, к тебе это тоже относится. Одна из его тщательно раскрашенных рук тянется к твоему лицу. Он даже не замечает этого — жест продиктован инстинктом, сердцем. Лишь когда он почти касается твоей щеки, он замирает в оцепенении, гадая, что, черт возьми, он делает и зачем. Он боится увидеть, как ты отпрянешь от его прикосновения; боится увидеть, как ты спрячешься. Он всё еще не понимает, почему его так пугает отказ человека — существа, которое должно быть едой, но которое переворачивает его нутро одним лишь взглядом. Он пытается отступить первым, пока не поздно, но твои руки останавливают его. Его пальцы теперь зажаты между твоими — нежно, ты сама подносишь их к своему лицу. Твоя рука теплее его кожи, но кончики пальцев, сжимающие его ладонь, ледяные — он чувствует их холод кожей. В ответном порыве заботы его пальцы смыкаются на твоих, согревая их. И пока ты держишь его, он держит тебя. Вы держите друг друга. Он знает, что ты его не знаешь, что ты еще не видела его темную сторону, и он не уверен, хватит ли у него когда-нибудь смелости показать её тебе. Но пока… пока всё хорошо. Теперь он больше не одинок в этом маскараде. Ты больше не зритель; ты актриса, которая отвечает на его реплики перед лицом этого жестокого мира. Но, к счастью, теперь за кулисами его маска больше не нужна. — Обещаю, завтра я отведу тебя туда, где кофе вкуснее. — Принимаю приглашение с огромным удовольствием.