Ошибки. 1818 год. Осень.

      «Милый Кондратий Фёдорович!

      

      Я безумно благодарна Вам, что не забываете меня и по сей день присылаете письма. Внимание Ваше оценивается мной по заслуге, можете в этом не сомневаться. Бережно храню каждое из писем в своём столе и иногда, в минуты особенной тоски, перечитываю, будто бы Вы приехали и снова ведете со мной беседы. Надеюсь, откровения мои не покажутся вульгарными, я в самом деле невероятно быстро привязываю себя к кому-то незримой связью, но я уверена, что я не ошиблась в Вас, потому что Вы кажетесь мне очень хорошим человеком.

      

      Дела мои идут неплохо. Наступила осень, но у нас этого совсем не ощущаешь, разве что дождь накрапывает всё чаще да листья желтеют и опадают. Первая осень, которую я провожу вне стен родного дома, очень далеко, однако, едва ли можно сказать, что там было лучше. Напала хандра, причём до того странная, что и слез нет, а дела нейдут. Но Вы за меня не беспокойтесь, наверное, такое бывает с молодыми девушками, которые встречают осень переменами. А ежели даже нет, не страшно, во всяком случае со мной часто случается что-нибудь такое, чего не бывает с другими. Но ведь испытания даются нам свыше, чтобы непременно стать сильнее и укрепиться духовно, потому я не позволяю печали завладеть моим сердцем.

      

      Paul теперь всё чаще не бывает дома, я понимаю, дела в полку и обществе. Кажется, он и так уделил мне слишком много времени, ведь первый месяц мы почти не разлучались и проводили вместе каждый день. Возвращается почти всегда уставшим или не возвращается вовсе: ночует прямо там, в казармах, и оттого всё больше мне кажется, что однажды обострится у него какая-нибудь старая травма, потому как он совсем не отдыхает. Отдыхать нужно, особенно с его-то распорядком и грузом на плечах.

      Вчера нигде не был, но весь вечер провёл в кабинете, всё писал свою «Русскую правду», даже на обед не вышел, попросил подать прямо в кабинет. И ещё кофию пьёт много, как бы дурно не сделалось, переживаю очень за его бедное сердце.

      

      По ночам часто не спится, выхожу гулять по окрестностям или сижу при свече. Читаю Вашего Карамзина, очень занимательно, хоть и не со всеми трактованиями я согласна в полной мере. Думаю, когда Вы в следующий раз решите почтить нас своим вниманием, мы обязательно обсудим ту степень прочитанного, что мне удастся осилить. Музицирую, провожу за инструментом порой по несколько часов, успокаивает безумно, только пальцы потом дрожат и кусок в горло нейдёт, но то от внутреннего перевозбуждения, очень уж трогает меня музыка.

      А как Вы? Как поживаете, как хрупкое Ваше здоровье? Пишите почаще, письма Ваши скрашивают особенно тоскливые минуты и укрепляют меня в вере, что силы положены не напрасно.

      

      Искренне Ваша, Анна Михайловна.»

                    Как бы не хотелось Анне Михайловне быть с Рылеевым во всём откровенной, пришлось слукавить, потому что с того самого дня после празднования всё пошло под откос.              Павел Иванович пришел очень поздно, разделся, долго стоял за ширмой, не решаясь лечь. На перину он опустился как-то уж совсем неловко, будто на чужую, и от супруги лёг далеко, на самый краешек, повернувшись к ней спиной. Несмотря на стойкое решение переменить их жизнь так, как то было выдумано им ещё до венчания, он робел и внутри под ребрами что-то шевелилось, что-то очень липкое и мерзкое, впору было разодрать кожу и вытащить, однако он боялся даже пошевелиться. Будучи преисполненным сил даже после бала, Павел Иванович нежданно совсем утомился, голова стала тяжелой, виски ломило, веки слипались, но уснуть не удавалось. Ворочаться он не решился, опасался разбудить супругу и наткнуться снова на обезоруживающую и беспричинную нежность, которой теперь пришлось бы отказать. Потому долго лежал и смотрел перед собой в темноту, воспалённые лихорадочными думами глаза совсем не различали силуэтов, но мысли всё равно норовили влезть в голову, словно непрошенные гости. Мутило от водки и вина, которое в последние часа полтора он вливал в себя совсем уж бесконтрольно, а ещё снова заныл старый шрам, некстати подкидывая в голову картинки, ещё совсем свежие, напоминающие о безграничном восторге и безупречной страсти, которые настигали их обоих в особенные минуты. Стало совсем дурно.              Он поднялся как-то слишком резко, и тут же обернулся: проверил, что не разбудил, что грудь супруги вздымается всё также ровно, безмятежные веки прикрыты. Почти наощупь оделся снова и, не застегиваясь, вышел из покоев прочь, в сад. Гулял по прохладной траве босиком, стараясь остудить голову, почти бесцельно, взглядом ни на чём не задерживался, чтобы ненароком не пробудить непрошенные воспоминания. Казалось, что он болен, до того горячей была голова, хотелось свалиться с ног и лежать лицом на сырой земле и более не вставать. Взгляд помутнился, его шатало и дёргало, так что в конечном счете он уселся под деревом и задрал голову, глядя в тёмное звездное небо. Он всё искал ответов, но не мог их найти, только белые точки игриво мерцали ему, мол, заплутали Вы, адъютант, забегались, потерялись. Он и сам знал, что потерялся, что отклонился от намеченного маршрута, оттого сложнее было приводить себя в тонус. Тёмное небо не помогало, месяц и вовсе скрылся куда-то, будто пристыженный таким внешним видом молодого человека, птицы умолкли, и только листья тихонько шуршали, склоняясь к нему, будто в самом деле понимали.              Утром он вернулся помятый и уставший, сразу ушел в купальни, а потом засел у себя в кабинете. Весь тот день, что он специально выкраивал для супруги, прошел в одиночестве, Павел Иванович устало отмахивался от её заботы, и чем далее, тем более его раздражал её обеспокоенный взгляд. Обедать не вышел и даже, когда Анна Михайловна принесла еду прямо ему в покои, не притронулся, всё сидел, склонившись над бумагами, только и работа не шла. Задремал единожды, уронив лицо в ладони, но не проспал и часу, вскочил, словно ужаленный, и сердце бешено колотилось в груди. Его всё мучило, давило, припечатывало, и до того он вымотался, что в середине дня вышел из кабинета бледнее смерти и, пересекшись с супругой, даже взгляда на неё не поднял.              – Сегодня останься у себя, – голос его отдавал хрипотцой более, чем обычно, он будто бы сел, и Павел Иванович прилагал колоссальные усилия, чтобы выдавить из себя хоть слово. Он не остановился, шел вперед по коридору, пока Анна озадаченно смотрела ему вслед, пытаясь угадать, что такого приключилось с её супругом за ночь.              – Паша, ты болен? Что с тобой?              – Нет, ничего.              – Давай пойду с тобой? Почитаю что-нибудь, а ты ляжешь отдыхать…              – Нет. Иди к себе, я хочу побыть один.                     Конечно, так было бы сподручнее. Тихий и мягкий голос супруги легко успокоил бы надвигающуюся панику, а пальцы, оглаживающие волосы, в момент утянули бы в сладкий и безмятежный сон. Но предаться соблазну сейчас значило бы снова дать слабину, а этого допустить было никак нельзя. Страдала его военная выдержка, и оттого адъютант чувствовал себя особенно глупо, будто повторял историю собственного отца.              А Анна Михайловна стояла посреди коридора, редко моргая, и всё глядела, как удаляется супруг в покои, где они раньше ночевали, как становится всё меньше и меньше его фигура, и горло вдруг сжало, будто она тоже потеряла способность говорить. Руки задрожали, пальцы свело, и она поднесла ладонь к своим губам, силясь перебороть резкий поток слез, которые норовили брызнуть из глаз. Гостей провожала одна и сердечно жала руки Кондратию Фёдоровичу, печально сообщая, что Павлу Ивановичу нездоровится, и что тот просил обнять каждого, кто почтил их своим визитом.              – Задержался бы дольше, да дела в Петербурге не ждут, – Рылеев, тонко считывающий мельчайшие изменения в лице Анны Михайловны, смотрел на неё печальными глазами, долго держал её пальцы в своих руках и всё не решался отпустить. – Но сердцем я всегда с Вами, милое создание. Пишите мне, не забывайте меня, я буду рад весточке в любой день. А я, как доберусь до дома, напишу что-нибудь для Вас и вышлю, чтобы порадовать Ваше нежное сердце.              – Обещаю, Кондратий Фёдорович, буду писать так часто, как смогу. Вы тоже не забывайте, заезжайте к нам почаще.              – Обязательно. Обязательно, дорогая моя.              И, глядя, как удаляется экипаж Рылеева, она неминуемо чувствовала приближающуюся трагедию, и сердце её рвалось на крохотные лоскуты, сшить которые уже невозможно – разойдутся и порвутся на ещё меньшие.                     Она не ошиблась: действительно день ото дня становилось только хуже. Началось всё с того злополучного утра, так и продолжилось. Тёплые и нежные, они вдруг сделались друг другу будто совсем чужими. Павел Иванович вышел обедать вместе с ней только через два дня, но завтраков и ужинов вместе больше не было; еще третьего дня Пестель вдруг решил, что поступил с супругой необоснованно жестоко, и хоть к прежнему ритму жизни возвращаться было никак нельзя, но самостоятельно отстранять Анну Михайловну и принуждать её ночевать в других покоях было уже просто не по-мужски, ведь обещал ей и покой, и защиту, и доверие, а сам выстраивает стену из недопониманий и холода. В тот же день он специально не запирал двери и всё ждал, когда же супруга придёт к нему ночью, ляжет, и всё снова придёт в равновесие. Это бы успокоило его совесть и, наконец, вернуло в колею.       Однако Анна Михайловна не пришла ни в девять, ни в десять, ни даже после двенадцати. Он сверлил взглядом дверь, но та не открывалась. Тогда Павел Иванович поднялся и зажег свечку, наощупь находя халат. Ему было неясно, отчего в душу закрадывается жестокое подозрение, предчувствие, которое пробирало до глубины и тянуло куда-то вперед, за двери, искать супругу, убедиться, что она в здравии и улыбается.              Только вдруг он оглянулся и понял одну страшную вещь: в покоях вещей Анны Михайловны не было. Там, где по обыкновению висел её халат, сейчас было пусто, гребень исчез со столика, крема и заколки за ним следом. Он подошел к шкафу, распахнул его дверцы: ни платьев, ни даже ночных рубах. Даже полотенце, которое жена перекидывала через ширму, и то исчезло. Павел Иванович вышел из покоев и подошел к двери, которая вела в покои, отведенные для единения супруги. Из-под двери тянулась короткая полоска света. Он прильнул к деревянной поверхности ухом, и еле слышный шёпот донесся до его ушей: она молилась, как молятся обычно перед сном.              Как он вбегал к себе не помнил, благо не хлопал дверьми, а то напугал бы до смерти Агриппину Ивановну. И снова его охватило такое раздражение и злость, что стало совсем тошно: ну неужели не понимала Анна Михайловна, что не шутил он, и тот месяц, что проведён был в призрачном счастии, являлся как бы помощью к её адаптации на новом месте? Да, именно так он и разрешил для себя. Ведь не совершил ничего дурного, никак её не обидел, а то, что прогнал тогда от себя, тем лучше: к чему ей смотреть на него такого, больного и жалкого?       Уяснить себе бедственность положения не вышло – Павел Иванович отчаянно считал, что так в самом деле лучше, что нужно искать не ласки, а уважения друг от друга, и, пока в их доме происходят подобные концерты, это не станет возможным. Ложился спать он неспокойный, но твёрдо уверенный, что прав, а значит судьба будет благосклонна. Утром же ускакал в полк, и вот отсюда рассказ Анны Михайловны обретает правдивые черты: в самом деле часто не возвращался, обедали вместе редко и всё молча, говорили только по делу (и то коротко), а выходные Павел Иванович стойко проводил в своём кабинете, склонившись над «Русской правдой». И только в те минуты возвращалась к нему прежняя вольнодумная ухмылка, будто пишет он не новые законы, а басню или эпиграммы на Его Величество, не меньше.              Собственно, так бы и продолжалось, если бы не одно обстоятельство.       

      «Анна Михайловна, душа моя!

      

      Как счастлив, что Вы не забываете мои просьбы, и конверты с весточками от Вас доходят исправно. В самом деле, так гораздо проще живётся, и муза после встречи с Вами посещает меня гораздо чаще.

      Милая, осенняя хандра – это ничего. Для человека тонкого и чувствительного такое время не проходит бесследно, однако меня очень радует, что Вам удается сохранять бодрость и бороться с этим состоянием. Верьте мне, в жизни всё циклично, и за тоской потянется непременно радость и счастие, какое у Вас было прежде. Как жаль, что нынче не придумали ничего для того, чтобы можно было поговорить даже за сотню вёрст! Остаются только письма, но разве возможно письмами заменить Ваш прелестный голосок и живую искреннюю беседу? Кажется, ещё вчера говорили у Вас в беседке, а сегодня и разлука, и бесчисленное количество угрюмых лиц.

      

      Как хорошо у Вас в Ломах! Как легко дышится и как отрадно на душе! Наверное, милый ангел, именно в Малороссии поэту особенное раздолье. Вот бы к Вам с Павлом Ивановичем хоть на месяцок. Наверное, я бы не покидал полей и крестьянских рабочих мест, всё писал бы о румяных девках и дородных парубках, про реки, небо, воздух, зелёные деревья… С большим удовольствием наблюдал бы разве что за Вами с Павлом Ивановичем, наверное, и писать о вас было бы гораздо приятнее.

      

      А между тем хочу поделиться с Вами: в Петербурге ждало меня счастье – обосновываюсь в издательствах и всё чаще зовут ко двору. Для молодого человека, к тому же поэта, такое великое счастье вдруг оказаться близко к императору (если вы понимаете, о чем я). Итак, меня допускают до печати, более того, горячо ждут и глубоко чтят. Такое внимание льстит, но я стараюсь оставаться с холодной головой и использовать исключительно в собственных целях.

      

      Милое создание, хотелось бы показать Вам мою квартиру на Мойке, но знаю, что Павел Иванович еще очень нескоро выберется в Петербург, поэтому остаётся лишь надеяться, что дела позволят, и я скоро буду в тех краях хотя бы проездом.

      

      Ужасно скучаю, не сомневайтесь, вспоминаю ежедневно и молюсь о Вашем счастии. До скорой встречи. Пишите.

      Искренне Ваш, К.Ф.»

                    В сентябре Анне Михайловне вдруг занеможилось, и она два дня не покидала покоев. Сначала списала всё на обыкновенное давление, которое иногда донимало её как натуру особенно чувствительную, но на вторые сутки, когда состояние её не улучшилось, всерьез забеспокоилась даже обыденно неприступная к подобным душевным вещам Агриппина Ивановна. Павла Ивановича дома не наблюдалось уже третьи сутки: он уехал поправлять дела в полку перед грядущим смотром, так и пропал. Поэтому распоряжаться делами приходилось старшей прислуге, она и хлопотала. Агриппина Ивановна перво-наперво вызвала их врача да регулярно проветривала комнаты молодой хозяйки, чтобы вдруг не сделалось хуже, и за обыкновенным, пусть и продолжительным, недугом не последовала беда пострашнее. Более всего боялась она, как бы Анна Михайловна, так просто вверенная ей на попечение ещё в глубоком детстве, не зачахла совсем, увядая, как бледный ландыш в конце своей жизни. Ясно было, что с браком сделалось что-то дурное, нехорошее, однако вмешаться она не могла, а потому только наблюдала и, по вечерам, когда Анне делалось совсем тоскливо, собирала её солёные слезы своим платком, будто заботливая мать или няня, хоть подопечная давно вышла из того возраста.              Врача ждали около трех часов, и приехал он в совсем простой маленькой карете. То был человечек худой и седой, в очках с тонкой черной оправой и большими глазами, выцветшими, и потому сейчас совсем-совсем серыми, однако живыми и мягкими, будто излучали всю доброту, оставшуюся в этом мире. Двигался он резко и суетливо, но, приступая к работе, был невероятно осторожен, и даже к самому простому случаю подходил будто на цыпочках. Даже имя его, Аким Василич, звучало как-то резво и несоразмерно для его преклонных лет. Подобно молодому Рылееву, он быстро и проворно выскочил на улицу, сунул в руку извозчику мятую бумажку и засеменил по выложенной камнем дорожке, на ходу поправляя свой пиджак шоколадно-коричневого цвета и озираясь по сторонам. В доме Пестелей он был нечастым гостем, потому как хворал Павел Иванович редко, да и предпочитал лечиться у казарменного врача, а за то время, как Анна Михайловна поселилась в этом доме, болезней на её долю ещё не выпадало. Но вот случилось, и потому его презабавная фигурка вдруг очутилась на пороге, отряхнула сапоги, перехватывая поудобнее саквояж.              – Здравствуйте-здравствуйте! – широко раскрыл он свои руки, едва завидев у входа Агриппину Ивановну. – А вот и я. Разрешите представиться, Демидов Аким Васильич, местный врач. А Вы, сударыня, полагаю, мать больной?              – Здрасьте, – подобного энтузиазма Агриппина Ивановна не разделяла. Брови её свелись к переносице, и между ними залегла глубокая складка, превращая её и без того строгое лицо в озлобленное и старое, морщинистое. – Что это Вы, батюшка, едва не скачете? У нас горе, а Вам весело. Никакая я не мать, а Вас попрошу заняться, наконец, своим делом и последовать за мной. Чай, денег Вам отсыпать придется много, а простаиваете без дела.              – Не злитесь, злость вредна человеческому организму, – с прежней улыбкой заметил доктор, поправляя свои очки. – Судя по тому, что весь дом не стоит на ушах, всё в порядке с Вашей молодушкой. Пройдемте-с, сударыня, пройдёмте-с.               Путь до покоев занимал около пяти минут. Перво-наперво Аким Васильич вымыл руки и обтёр их о мягкое полотенце, а затем заглянул в саквояж, достал оттуда инструменты, и в покои никого, даже Агриппину, не впустил. Заперся там с хозяйкой, и они почти не издавали никаких звуков, так, что Агриппина Ивановна даже ухом прильнула, чтобы расслышать, о чём говорят и что с Анной творится. Впрочем, так ничего и не услышала, просидела под дверью с полчаса, прежде, чем замок тихо щелкнул, и довольное старческое лицо показалось из дверного проёма.              – Ну, а Вы говорите больна! Здорова Ваша барыня, здоровее многих будет. Вы подите к ней, она теперь желает с Вами говорить. А я за сим откланяюсь и денег с Вас на первый раз не возьму, но лишь из того, что Ваша барыня чувствует себя дурно. Будьте здравы.              Входя в покои, Агриппина, обыкновенно спокойная и стремительная, вдруг оробела отчего-то. Её сердце не находило себе места, и только комната предстала взгляду, как вниманию открылась Анна, бледная-бледная, сидящая на самом краешке кровати с нечитаемым взглядом. Враз ощутилось, как сильно она похудела, как мелко дрожали ладони, сжимающие колени, и вся она как-то скрючилась, теряя свою статную осанку, приобретенную еще в раннем детстве. Умные глаза её беспокойно замерли где-то в углу, словно увидела она там кого-то страшного, кто полз к ней, грозясь схватить огромной костлявой лапищей. Но не только не было никого, но и тишина стояла такая, будто пропели за упокой, и теперь смотрят в гроб. В последний путь посылают.       Сдвинуться к хозяйке было страшно неловко, нарушалась интимность, страшная и гнетущая, только и стоять было невозможно. В душе Агриппины Ивановны проснулась колющая жалость, которая болезненно сжимала ребра: детей у Агриппины Ивановны не было, а это чудное и милое создание, которое она взращивала почти с пеленок, имело определенное и весьма большое место в её сердце. И сейчас, когда Анна страдала, стараясь сохранять рассудок и не впадать в отчаяние, умершая частичка матери вдруг затрепетала и возродилась из пепла. И тогда она шагнула навстречу, как лисица пробралась к кровати и уселась в ногах, молчаливо вопрошая.              Молчали они с четверть часа, всё это время Агриппина просто не решалась заговорить первой, хоть чем-нибудь потревожить душу воспитанницы, а уж тем более вызвать лишних эмоций, что могли навредить поврежденному здоровью. Здорова, как же! Как может быть здорова, когда бледна, точно месяц, и тонка, как тростинка? И румянец былой пропал с нежных щёк, и пальцы так неестественно сильно впились в колени, что уже и думать не знаешь о чем. Что он такого ей сказал, что превратилась молодая хозяйка будто в мраморную статую? По глазам ничего не различить, глаза неподвижные, и вся она сама похожа скорее на мираж, чем на некогда живую и весёлую девчушку. Агриппина продолжала смотреть, будто заворожённая, но не могла объяснить тебе таких перемен и уж тем более не могла ничего делать. Была бы её воля, сидела бы так хоть вечность, пока она не оттает, вдруг не рассмеётся и не скажет, что была эта детская шалость, невинная, хоть и жестокая. Только ей на радость пересохшие губы вдруг дрогнули, Анна Михайловна выпрямила плечи, позволяя себе тихий вздох.              — Вот казалось мне, что страшнее быть уже ничего не может. Что раз Павел Иванович от меня отдалился, так то сама я виновата, и более никто; да и брак наш изначально имел сама знаешь какой характер. Думала, пройдёт время и станет легче, отпустит, буду вновь беззаботно учиться и иногда проводить с ним вечера. А нет, — она вдруг скомкала края сорочки и сглотнула. — Агриппина, я ношу под сердцем ребёнка. Ещё совсем крохотного, врач сказал. Хороший он. Сына или дочь, представляешь? Наследника, мою кровинушку.              Вдруг глаза её освежила влага. Анна звонко шмыгнула носом, уложила ладонь себе на живот, и губы дрогнувшие изломились в улыбке. Сложно было сказать, была ли это улыбка счастья или горя. Ясно было, что настрадалась молодая супруга вдоволь и теперь даже такая радостная новость, которая некогда могла лишь пригрезиться, влекла за собой самый разный поток мыслей. Служанка молчала. Только, решившись, она уложила ладонь воспитаннице на колено и продолжала смотреть, и вскоре поняла, что Анна не боится и не жалеет о неожиданной новости. Что слёзы? Слёзы вполне такая же простая реакция, как и улыбка, смех; они приходят и уходят, настигают всегда в тот момент, когда человеку просто нечего сказать. Когда иначе, кроме как слезами, не выразить и половины тех чувств, что таятся внутри.              — Представляешь, Агриппина? Меня матерью, – вдруг Анна зажмурилась и снова шмыгнула. — Интересно, каким он будет? Или какой? Девочка там или мальчишка? На кого похож: на меня или на Пашу? Хотелось бы, чтобы у него были его глаза.              К Агриппине Ивановне будто бы дар речи вернулся. В голове вдруг стало все на свои места, конечно, молодой девице это невероятное счастье, такое, что вполне может вывести из равновесие на некоторое время, а значит, доктор не соврал. Дитя под сердцем, не болезнь, это всем известно.              — Матушка, — запричитала Агриппина Ивановна. — Анна Михайловна, счастье-то какое! Потомством осчастливите, будем деток маленьких нянчить. И дом сразу оживится, и веселее будет! Господи, радость-то какая! — она несколько раз перекрестилась, и, кажется, глаза её тоже наполнились влагой. После она перекрестила и Анну, поцеловала ее колени мелко и часто, плотнее прикрывая их сорочкой. — Теперь беречь себя надо, Анечка. Больше гулять и есть за двоих, одеваться теплее, спать хорошо. А главное: Павлу Ивановичу надо сказать.              — Обязательно, Агриппина Ивановна, обязательно, — Анна всё смотрела перед собой и улыбалась, теплила ладонь на животе, будто родит вот-вот, а не через долгие месяцы. И сидели так долго, ещё час разговаривали о разном: Агриппина Ивановна рассказывала, как у матушки протекала беременность, когда та носила Варю, рассказывала и хорошее, и плохое абсолютно честно, чтобы подготовить Анну к предстоящему испытанию. Выносить и родить ребёнка — это целая наука, это непосильный труд и ущерб себе и собственному здоровью. Но ещё это счастье, это новая жизнь, это важный этап для любой семьи.              — Я многое знаю, столько народных методов у меня вот здесь, — Агриппина Ивановна постучала пальцами по виску. — Да и Павел Иванович наверняка озаботится, приставит доктора, так что по уму всё будет, Анна Михайловна, не беспокойтесь. Вы, главное, супругу скажите, для любого мужчины наследник — это великое счастье.                     Весь остаток дня Анна Михайловна провела в постели, только изредка выходила подышать на балкон, ела мало, а сама втайне ожидала появления супруга и часто-часто прикладывала ладонь к животу, будто стараясь этим незамысловатым движением что-что почувствовать, однако на этом этапе это было невозможно.       Павел Иванович же вернулся поздно. Изумился тому, что жена его не встречает, получил отчёт, что барыне нездоровится, и хотел было к ней наведаться, но снова отвлекся на бумаги у себя в кабинете, а там не заметил, как перевалило за полночь, и тревожить покой Анны Михайловны было просто бесчеловечно. Поднимаясь из-за стола, он сделал несколько кругов по кабинету, на некоторое время выпадая из своего сосредоточенного состояния, которое сопутствовало ему несколько дней. В душу вернулись тоска и тревога, не способные удержать на месте и вернуть к решению важных дел: хоть и сговорился со своей душой, что теперь ничего, кроме уважения и долга, к супруге испытываться не будет, а внезапная её болезнь подкосила и его самого, поселив в душу разного рода мысли и сомнения. Ночь глядела в его окна нехорошими тяжелыми тучами, снова будет дождь, а Павлу Ивановичу всё казалось, будто что-то его вечно зоркое око на этот раз упускает. Будто есть какая-то деталь, крохотный моментец, маленькая частичка, о которых он не догадывается, но стоит увидеть, как разом всё станет просто и понятно. И всё разрешится, всё будет ровно так, как представлялось ему в самых смелых мечтах, и жизнь потечёт, словно тихий журчащий ручей, а затем впадет в бурную стремительную реку, и понесёт, понесёт его на своих водах вперед, к новым свершениям! Только сейчас ноги прирастали к земле, а в горле стоял ком, такой натужный и противный, что проглотить его не удавалось. Перед глазами поплыло, как во время контузии, но голова не спешила обрадовать его мигренью, только что-то резко переменилось в его сознании, и он, даже не потрудившись накинуть на себя мундир или халат, шагнул в коридор так, в рубахе и штанах, торопливо пересекая небольшое расстояние между покоями супруги и своими. Отворял дверь тихо, стараясь не спугнуть хрупкий сон и не потревожить захворавшую Анну Михайловну, а там, внутри, осторожно опустился на колени около её подушки и затаил дыхание. Сквозь тучи выглянула холодная луна, и лицо Аннушки в его свете казалось бледным, мертвецки бледным, так что Паша даже испугался, не в самом ли деле супруга оставила этот мир. Он поднял руку, чтобы поднести к её лицу и заметил, что руки снова подводят, потому что пальцы сковала дрожь, а дыхание было таким рваным, будто и не дышал совсем. Ладонь остановилась в паре миллиметров от лица Анны Михайловны, и Пестель с облегчением почувствовал её теплое дыхание на пальцах. Провел подушечками по светлым волосам, едва касаясь, только чтобы ощутить, что она реальна и не плод его воображения, что шелк её прядей в самом деле чувствуется, а не пропадает, словно чудесный мираж. На тумбе стоял кувшин с водой, рядом лежал смоченный платок: видимо, Агриппина Ивановна делала воспитаннице холодный компресс. И было это всё странно и до того жутко, что снова захотелось сбежать, только тело упрямо удерживало его на месте и не давало оторвать взгляда от супруги. Вспомнился её нежный голос и поцелуи в лоб, вспомнилось, как ощущались её ладони, когда он касался их своими губами, и оттого нестерпимо захотелось остаться, лечь подле и согреть бедное сердце в своих объятиях. Только внутри его разрывало на две части: с одной стороны было совсем не так плохо, как он привык думать в эти дни, и ласка Анны Михайловны до того усмиряла его сердце, что разом пропадали и тоска, и тревога, и лишние мысли. С этой же стороны он наверняка смог бы, насытившись пьянящим чувством близости, узнав сполна, что значит обладать женщиной, вернуться к заботам и тяготам, которые переполняли его будни ещё до женитьбы, но делал бы это охотнее и отдыхал бы быстрее, потому как если ты не один, то и на сердце легче. С другой стороны вспоминались слова товарищей по обществу, вспоминалась заброшенная «Русская правда» и ни на что не годные генералы, и это раз за разом гнало его обратно в полк, заниматься революцией во всех доступных областях, в том числе и на престоле. Но совместить всё это в его голове не представлялось возможным: пожалуй, в самом деле или женитьба, или коротай век на службе молчком.              Он моргнул, стараясь оторваться от слабого лица Анны Михайловны. Она нервно сжимала одеяло в тонких пальцах, будто снилось ей что-то дурное, но по лицу Павел понимал, что снов она сегодня не смотрит – провалилась в беспамятство, вызванное слабостью. Ладонь переместилась на плечо, так некогда он обнимал её во сне и по утрам, когда ночевали вместе, осталась там в попытке облегчить состояние, однако ж брови Анны надломились, и он поспешил остановить касание. Поднялся с колен резко, будто не было наваждения, и тут же сам себя обругал: только что крался, чтобы не потревожить, а тут скачет по комнате, как пришпоренный конь. Пришлось поумерить пыл и комнату покидать осторожнее, медленнее, дверь прикрывать по миллиметру, потому что один неверный звук может раскрыть его и поставить в неловкое положение. А у себя стало как-то особенно пусто и уныло. Комната показалось блёклой, холодной и непригодной для жизни, так что раздевался он быстро, под одеяло нырял, как в реку летом, вот только и постель казалась неуютной и чужой. Внутри что-то неумолимо менялось, и куда приведут его эти изменения, Павел не знал.                     Едва на горизонте забрезжил рассвет, Анна распахнула глаза. Ей мучительно страшно было просыпаться в новый день: вчерашний подарил слишком много сложных и противоречивых эмоций, которые до сих пор не укладывались в сердце. Анна неторопливо перевернулась на спину и положила ладонь себе на живот. Итак, скоро она станет матерью. Новость эта всё еще казалась сном, однако приходилось привыкать к этим ощущениям, более того, осчастливить этой новостью и супруга тоже. Сил у Анны Михайловны на это пока не было, как не было сил и на то, чтобы смириться со своей второстепенной ролью в его жизни отныне и, возможно, навсегда.       Она подставила лицо под последние тёплые солнечные лучи и прикрыла глаза. Всё-таки их гнёздышко в Ломах в самом деле было лучшим местом для беззаботной и счастливой жизни, Кондратий Фёдорович оказался прав. Даже в самые печальные и тоскливые минуты южная природа радовала своими погожими деньками – не чета вечно пасмурным и дождливым петербургским будням. Однако солнце всё ещё не могло разрешить насущных проблем, и потому беда следовала за ними неотступно, шаг за шагом, украдкой, будто черная кошка.              На завтрак Анна не вышла, мудрая Агриппина Ивановна подала его прямо в покои, а вместе с тем принесла несколько книг из библиотеки, чтобы скрасить минуты, когда хозяйка ещё слаба, чтобы заниматься делами насущными, но уже скучает в четырех стенах.              – Как чувствуете себя? – подняла она внимательные глаза, разливая чай.              – Весьма и весьма лучше. Пожалуй, – голосок у Анны был сильнее, чем вчера, и за стол она садилась уже в халате, даже волосы прибрать смогла сама, – в самом деле стоило сразу позвать доктора. Как думаете, Агриппина Ивановна, могла ли новость поставить меня на ноги, или причина кроется в другом?              – Могла конечно, отчего нет, – непринужденно отвечала прислуга, однако жесты и короткость ответов подсказывали, что поговорить она хотела совсем о другом, только почему-то не находила слов или нужной минуты. Между тем на столе появились тарелка с оладьями, варенье из черной смородины, масло и пастила, которую только недавно приготовили, оттого она была ещё совсем мягкой. Наконец, когда руки занять было уже нечем, и либо уходи, либо рассказывай то, что утаиваешь, Агриппина Ивановна заговорила:              – Вчера вечером, когда Вы почивать изволили, вернулся Павел Иванович.              – В самом деле? – Анна неторопливо размешивала чай, не поднимая глаза на собеседницу.              – Да. И мне кажется, что стоило бы ему рассказать всё сегодня же. Он должен знать, что сейчас Вам как никогда нужны покой и защита. Поверьте, любые волнения могут сказаться, так что и сами себя берегите.              – Обязательно, – не было ясно, с чем именно согласилась Анна: с утверждением ли, что беречь себя нужно более обычного, или же с тем, что супругу нужно устроить откровенный разговор и сообщить о нагрянувшей радости. Однако Агриппина Ивановна, удовлетворённая сим ответом, поспешила удалиться, чтобы оставить хозяйку отдыхать. Едва она распахнула двери, как издала тихое «ой». На пороге она столкнулась, собственно, с предметом их короткого разговора. Павел Иванович, несмотря на ночное приключение, выглядел удивительно свежим и, кажется, даже не был ничем обеспокоен, по крайней мере на первый взгляд. Разминувшись, он осторожно шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Вглубь проходить отчего-то не стал, по крайней мере до той поры, пока супруга не указала ему на второй стул, приглашая сесть.                     – Доброе утро, – негромко произнес он, усаживаясь напротив. – Агриппина Ивановна вчера сказала, что тебя недуг свалил на несколько дней.              – Да, случилось. Лекаря вызывали, но всё уже в порядке, ничего серьезного. Как дела в полку?                     Анна и сама не заметила, как перевела тему, и до того ловко, словно в самом деле ей было нечего рассказывать, пустяки и только. Она уже сама себя обругала за такую поспешность, только паша в самом деле неторопливо заговорил о том, что в последнее время происходит у него в полку и сколько сил потребовалось, чтобы разгрести завалы из бумаг, которые в его отсутствие совсем не трогали. Говорил еще, будто бы генерал вовсе в полку не появляется, и то ли захворал серьезно, то ли просто стал шибко равнодушен, думая, будто и без него всё сделается.              – Конечно, – вздохнула Анна Михайловна, – приучил ты их на себя всю работу скидывать, вот и пользуются. Нет, это, конечно, где-то и хорошо, а всё-таки ездят на тебе генералы, а лавры все им.              – Надолго ли, – хмыкнул Павел, – все-таки нагрянет однажды проверка, и если заметят, что Витгенштейн всю работу на адъютанта спихнул, то или разжалуют, или попросят в другой полк. Не знаю даже, хорошо ли это будет для меня: столько выгоды от его безучастия, а где гарантии, что на его место пришлют такого же ленивого и безучастного?              – В самом деле, – Анна заметила, что совершенно пропал аппетит, и теперь даже от самого вида еды хотелось бежать опрометью. – Ты не занят ближайший час? Лекарь советовал больше времени проводить на свежем воздухе, я бы не отказалась от компании.              

      «Сердечный друг!

      

      Какое счастье, что у Вас всё так хорошо складывается. Давеча упросила Павла оставить мне Ваши стихи, прочла, пришла в неописуемый восторг! Вы действительно мастер слова, негоже такому человеку пропадать в полку, когда Ваши произведения могут радовать свет и греть души. Только прошу Вас быть осторожнее: Александр Павлович хоть и мягок, на многое закрывает глаза, только порой слишком уж откровенно видно сквозь строки Вашу позицию. Переживаю за Вас, сердце не на месте.

      

      Между тем хочу поделиться с Вами новостью, которая дойдёт многим позже, как об этом узнала я сама. Дело в том, что давеча моё состояние ухудшилось, и несколько дней я не покидала покоев, более того, даже с постели подняться не могла. Агриппина Ивановна вызвала лекаря, и тогда оказалось, что я ношу ребёнка. Верите ли, Кондратий Фёдорович, сама до конца не понимаю, что это происходит в самом деле! Всё смотрела на свою сестру, когда та приезжала на сносях, и казалось мне, что эта участь ещё далеко от меня. В сущности, так оно и было, а теперь я жена, совсем скоро стану матерью. Ход вещей естественный, скажу я Вам, но оттого не менее волнующий. Очень жду Вас в гости, приезжайте как сможете!

      

      Ваша,

      Анна Михайловна.»

                    Из той прогулки ничего не вышло. Как не старалась Анна собрать силы и просто рассказать о нежданном событии, она замолкала, не успев открыть рта. Променад длился около часа, но снова половину дороги молчали, а если и говорили, то о сущих пустяках, которые сейчас не имели никакого значения. Несколько раз останавливались около убранных полей, многозначительно смотрели вдаль, будто в самом деле думали о чём-то невероятно важном, но мыслями были всё равно здесь, в этом моменте, рядом друг с другом. Возвращали чуть более спокойные, и общество друг друга уняло внутренние переживания, по крайней мере сократило их вдвое. Агриппина Ивановна только головой покачала, узнав, что Анна так и не смогла рассказать супругу о наследнике, но возмущаться не стала.              Выходные протекали спокойно. Пестель не стремился снова сбежать в полк, отгуливая заслуженные дни отдыха дома, даже в кабинете пропадал не целыми сутками, а только определённое время. К супруге заглядывал, но тяжелое молчание продолжало висеть в воздухе туманным облаком. Со временем смотреть друг на друга тоже учились украдкой, потому что взгляд в глаза будто бы обнажал их секреты. Анну Михайловну потребность утаивать что-то от супруга утомляла и вводила в тоску. Строго говоря, и необходимости-то такой не было, был только иррациональный страх, будто бы играли в шахматы или покер, а на кону благополучие семьи.              – Не будет у вас с Павлом Ивановичем никакой семьи, пока не обучитесь друг другу без утайки самое страшное говорить. А дитя – это разве страшно? – фыркала Агриппина Ивановна, но не вмешивалась.              К тому самому моменту удостоен Павел был награды от своего генерала, и вскоре в имуществе его прибавилось и денег, и голов крестьян, так что абсолютно возможным стало повышение Григория, верного прислужника, до дворецкого. Обзавелись также еще парой прислуг для женской и мужской половины, вследствие чего Агриппина Ивановна стала носить гордое звание камеристки, а на кухне появились официанты и горничные. Жизнь кипела и расцветала, Паша, которые к крепостничеству относился слишком скептично, все-таки ходил довольный: уж лучше эти несчастные будут служить им, чем какому-нибудь старику-варвару, который чуть что возьмется за плеть и изобьет до смерти.              – Анечка, представляешь, – расчувствовался как-то он, держа её за руку, – сколько жизней может спасти наше общество? Мы же в большей части люди, содержащие души, а значит от тирании и самоуправства сумеем избавить. Начинать нужно с малого, а там и вся Россия изменится. Репутация – вот, что правда важно. Если, скажем, к реформам допустят человека с дурной славой, то и народ ему верить не станет. А если такого, кто умеет себя достойно показать, то и разговоры совсем другие будут, и дела проще пойдут. Как думаешь ты?              И такого Пашу, воодушевленного и счастливого, ей хотелось удержать чуть дольше, чем эти мимолетные дни эйфорического удовольствия от нежданного подарка судьбы. Анна Михайловна всерьез решилась выбрать подходящий момент и огорошить супруга вестью о скором прибавлении. Однако, как это часто бывает в подобных случаях, случалось несчастье, которое повлекло за собой цепочку проблем, и они одна за другой шагали к дому Пестелей, выжидая нужного часа.              Началось всё с того, что одним прекрасным утром Павел проверял почту, и среди вороха писем обнаружил весточку от Алексея Юшневского весьма и весьма неутешительного содержания. На бумаге Юшневский излагал подробно обстановку в столице и призывал Пестеля быть осторожным: оказалось, что давеча тайные советники Александра Павловича передали государю, будто бы существует некая группа молодых людей, враждебно настроенных по поводу его политики, и что Павел Иванович Пестель имеет к ним некоторое отношение. Новости такие, ясное дело, не были встречены радостно, и потому впервые за целую неделю Паша собирался в полк чернее тучи. На завтрак не вышел, спустился только к самому его окончанию, просил немедля подать кофе и пил на ходу, перебирая бумаги. С женой поздоровался коротко, как бы между делом, а та, между прочим, с самого утра была особенно свеженькой, несмотря на тягости, и улыбалась хмурому супругу приветливо, как то было в первый месяц их замужества.              – Paul, – подала голос Аннушка, когда супруг закончил раздавать указания прислуге и отправил её восвояси. – Родной, я вижу, что ты не в духе, но мне надобно с тобой поговорить…              – Не сейчас, – коротко произнес Пестель, наконец, поднимая глаза на жену. От него не укрылась её красота, которая нынче будто усилилась, приобрела новые, более мягкие и утонченные черты, только волнения за судьбу свою и своего дела всё равно оставались первостепенными: повяжут его однажды, и что тогда до Аннушкиной красоты? Не увидит более. – Я еду в полк, вернусь поздно.              – Что-то случилось? – встревожилась та и приподнялась с места то ли от беспокойства, то ли чтобы в самом деле проводить супруга до ворот.              – Кажется, да, – неуверенно произнес Павел, впрочем, решивши не сеять панику раньше времени, более ничего не сказал. – Ты отдыхай, после слабости надобно хранить осторожность, не то повторится или, не приведи Господь, усилится.              У ворот он на прощание поцеловал супругу в румяную щёку, вскочил на коня и исчез за горизонтом так быстро, что и сообразить было нельзя. Вернулся Павел Иванович под вечер и был еще более хмурым, чем давеча утром. Ужинать сел поздно, однако Анна Михайловна не оставила его без собственной компании и тихо читала напротив, изредка поднимая на супруга глаза.              – Проблемы? – наконец, не выдержала она.              – Кажется, – неуверенно произнес Пестель. – Пока не уверен, не хочу торопить события.              – Серьезные?              – Если подтвердится, то похоже на то, – пожимает плечами Павел. Супруга оказалась права, снова демонстрируя свою блестящую проницательность, хотя в данной ситуации это было неудивительно, потому что по его хмурому лицу всё было ясно без слов.              – Я думаю, что ты со всем разберешься, – произнесла Анна, откладывая книгу в сторону. Она придвинула к себе чашку с чаем и помешала ложечкой, на время отвлекаясь от своей мысли. – Я хочу сказать… Ты постоянно сталкиваешься с чем-то, что препятствует твоей цели, но каждый раз это что-то оказывается несущественным по сравнению с твоими гениальными идеями.                     И хоть день и оказался тяжелым, Павел позволил себе короткую улыбку на столь неожиданный комплимент. На душе стало несколько спокойнее, потому что одно дело вера в себя, а другое дело слова близкого человека, который уверен в твоих силах. В голове прояснилось, и Пестель уже начал соображать, как исправить досадную оплошность. Он поднял взгляд на супругу, и та приоткрыла губы, чтобы вновь заговорить:              – Послушай, Paul, – вздохнула Анна. – Сегодня утром мы не успели поговорить, но есть кое-что важно, что тебе следовало бы знать…              – Anchen, – Павел выставил перед собой ладонь. – Прошу тебя, давай не сегодня? Не думаю, что сегодня я способен воспринимать информацию и реагировать на неё хоть сколько-нибудь адекватно.              – Но это действительно важно…              – Хорошо, – выдохнул Пестель. – Давай обсудим завтра утром. Перед тем, как я уеду в полк.              – А лучше вечером, – вдруг согласилась Анна Михайловна. – Не стоит уезжать из дому после серьезных разговоров. Это может быть…              – Опрометчиво.              – Да, – кивнула Анна Михайловна, неторопливо делая глоток. – Именно так.                     Когда ужин кончился, они еще немного посидели в гостиной, но вечер близился к завершению, и чета Пестелей была вынуждена отправиться в покои. У дверей оба замерли, одинаково ощущая, как не хочется сегодня расходиться, но слов оба не нашли, поэтому, неловко попрощавшись, шагнули за массивные двери и скрылись в полумраке комнат.                     С самого утра Агриппина Ивановна была окружена хлопотами. Во-первых, в конце каждого месяца она самолично проводила ревизию во всем имении. Теперь, когда прислуги стало в два раза больше, хлопот тоже прибавилось. Конечно, дворецкий заведовал домом в будни, однако знаний у обыкновенного мужика было еще недостаточно, чтобы полностью отказаться от привычных хлопот. Во-вторых, конечно, необходимо было организовать переход к зимнему сезону: запасти достаточно дров, заменить оконные рамы, подготовить господам тёплые одежды. Господа…              Что ж, Агриппина Ивановна волновалась не на шутку, потому что кое-что точно происходило внутри семейства. И это «кое-что» не было обыкновенным разладом, это была угроза пострашнее и посерьезнее, чем обыкновенные распри. Происходили невероятные перемены. Полковник Пестель отбыл в часть утром, но к разговору вечером не вернулся. Он вообще не вернулся в тот день, чем заставил свою супругу обеспокоиться: Анна долго бродила по комнатам, несколько раз выходила на улицу, а под конец почти не сомкнула глаз, просыпаясь от каждого шороха. На утро, когда Павел Иванович появился дома, на нём не было лица, а глаза были беспокойно воспалены, да и весь его вид скорее напоминал болезнь, чем здравый ум и абсолютную ясность. В то утро они так и не поговорили, Анна Михайловна перехватила его в коридоре, велела подать еду и увела в покои. Служанка рассказывала потом, как бережно гладила молодая хозяйка Павла Ивановича по голове, шептала что-то успокаивающее, а он доверительно льнул к ладоням, словно бы в небытие. Беспокоило Агриппину Ивановну другое: хозяйка на сносях, а выглядела немногим лучше Павла Ивановича.       Впрочем, и такая сомнительная идиллия не продержалась долго. Всю оставшуюся неделю Пестель то и дело разъезжал по делам, отмахиваясь от важного разговора, но время от времени позволяя супруге заботу. Один раз они даже ночевали вместе, но то было скорее вынужденная мера, нежели обоюдное решение: Павел в ту ночь выглядел так плохо, и мигрени мучили его ежечасно, так что Аннушка не решилась оставить его одного.              Но времени предаваться тревоге у Агриппины Ивановны не было, ведь сегодня ей предстояло действительно много дел, которые не терпели отлагательств, а тут еще и забота о нервной хозяйке добавилась. Так что спать хотя бы до привычного времени подъема не представилось возможным: поднималась камеристка сегодня еще до рассвета, преодолевая головную боль и усталость, и первым делом торопилась раздавать поручения прислуге. Помогал ей и Григорий, отчаянно желавший освоить дворецкое дело до идеала, но это, конечно, было довольно слабое подспорье. Впрочем, Агриппина Ивановна не спорила.              Чуть позже, около семи-восьми утра, посетило её неприятно предчувствие, едва приблизилась она к покоям супругов: из комнат доносился шум, но услышать перебранку ей не удалось, потому что подоспела она под самый конец.                     – Поль, что в самом деле с тобой происходит? Это уже просто невозможно. Ты сутками не появляешься дома, а когда приезжаешь, в тебе едва присутствуют признаки жизни. Я ничего не понимаю, а ты не изъявляешь желания говорить со мной!              – Давай оставим скандалы на более удачное время? – Павел застегивал на себе мундир. От вечернего бреда не осталось и следа, только глаза всё еще были уставшими, а мелкая дрожь в ладонях выдавала его с поличным. – Я еду в полк, у меня много дел.              – Твои «дела» сведут тебя в могилу. И меня следом за тобой, – Анна потерла переносицу, отчаянно пытаясь собрать мысли. – Я никуда тебя не пущу, пока ты не объяснишь мне, в чем дело.              – Я не горю желанием.              – Я тоже не горю желанием каждый день воображать себе худшие исходы, но ты не оставляешь мне выбора. Будь любезен, сообщи мне, чем занята твоя голова, если данное мне в невестах обещание о доверии для тебя ещё хоть что-то значит.              Оборачивался Павел Иванович пораженный. Ещё более он был поражён тем, как резко переменилась фигура Анны Михайловны в его глазах: некогда хрупкая, она теперь выглядела мертвецки бледной и внушительной, будто бы увеличилась в несколько раз. Конечно, ничего такого не произошло, и всё было в воле его беспокойного разума, но вот бледность Аннушкина в самом деле была не блажью и не видением. Она стояла, а лицо могло бы конкурировать со свежей простынёй или холстом. Или, на худой конец, походило цветом на лебяжий пух, что иногда плавает в пруду.              – Ты желаешь знать, что происходит? Хорошо. Der Kaiser weiß, was wir vorhaben. Vielleicht nicht in vollem Umfang, aber er wird von Geheimdienstdaten mitgebracht... Er wird sehr bald in der Lage sein, auf unsere Spur zu kommen, wenn er nichts unternimmt.              – О Господи, – Анна схватилась за голову. Этого-то она и боялась: быть супругой революционера она была готова, но вот ребёнок, что рос у нее в чреве… Что будет с ним? – Конечно, чего же ещё следовало ожидать. Послушать рассказы о том, как ты вербуешь всех направо и налево…              – Эй! – прервал её адъютант. – Я, вообще-то пытаюсь хоть что-то сделать.              – В самом деле? – Анна с вызовом уставилась на него. – Для чего, Паша? Для общества ли, или для того, чтобы свою шкуру сохранить в здравии? Я не предлагаю варианта «для меня», потому как он точно не предусмотрен в твоих планах.              – Du wusstest, wen du heiratest. Ich hätte verstehen sollen, was ich für die Revolution tun würde, ich hätte damals nicht zustimmen müssen, – ощетинился Павел Иванович, выходя из себя всё более.              – Wusste. Und ich wusste auch, dass du im Volk fürsorglich für deine Familie bist.              – Lass mich in Ruhe, Anchen.              – Wie du willst, – вздернув нос, Анна покинула покои супруга.                     Агриппина Ивановна не слышала этого разговора, во всяком случае застала только последние две фразы, а потому не на шутку рассердилась на хозяев. Как можно в таком положении позволять эмоциям брать вверх? Всё-таки молодые, сначала наворотят дел, а потом сами не знают, как их разгребать. Павел иногда не следит за словами, а Анна опрометчиво и порой совсем безрассудно относится к собственному здоровью. Матери семейства это не пристало, так что в ближайшее время камеристка планировала обсудить с хозяйкой эту тему снова, несмотря на данное некогда Анной обещание.              Предчувствие ее не подвело.              Анна покинула комнату бледнее смерти, и легкое тело ее сегодня казалось особенно хрупким, поддающимся любому дуновению, любой страшной ошибке. Агриппина было пошла следом, чтобы остановить хозяйку, только та пресекла любые попытки участия в своей судьбе, заявив, что она подышит воздухом, а после проводит супруга. Дескать, всё в порядке, переживать не о чем.       Агриппина Ивановна видела, как Анна сворачивает в коридор, ведущий к лестнице, и неведомая сила заставила её двинуться следом, однако шла камеристка медленно, будто кралась следом, боясь быть пойманной. В поместье будто всё утихло, и только шаги хозяйки раздавались глухим звуком, будто совсем далеко, не в этом мире. Агриппина чувствовала, что от неё ускользает контроль над ситуацией, возник порыв незамедлительно догнать, обругать и развернуть обратно в покои, а лучше отправить прямо к супругу и проконтролировать, чтобы непременно помирились, чтобы больше не смели изводить друг друга. Она остановилась, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Как помирить две заплутавшие души? Смятение отразилось на лице её, и Агриппина Ивановна замерла, раздумывая, как ей быть.              Пока снизу не раздался жуткий грохот, а потом визг Маньки, которая проводила уборку на первом этаже. Её сердце бешено застучало, когда она ступила за угол. Глаза расширились и наполнились ужасом, когда она увидела, что произошло. На тёмно-зеленом ковре у самого основания лестницы среди вороха повседневного платья распласталось тело Анны Михайловны. Она лежала без движения, ужасно бледная, и будто бы даже не дышала вовсе. Её хорошенькие ручки были раскинуты в сторону, грудь почти не вздымалась, а губы приоткрылись, словно бы ей не хватало воздуха. Солнечный свет ложился так, что издалека она была больше похожа на искусно выполненную фигуру из воска, и открытие это вдруг ужасно напугало Агриппину Ивановну. Быстро, словно ловкая и молодая кошка, она преодолела лестницу и остановилась рядом с хозяйкой. Там же, только с другой стороны, уже сидела напуганная Манька, тормоша Анну за плечо и роняя крупные слёзы.              – Барыня, Анна Михайловна, душечка, – шептала она, полузадушено, и сама уже была на грани обморока. На первый этаж повалила остальная прислуга, находящаяся поблизости. Иванка и Лиза, занимающиеся стиркой, зажимали рты ладонями, мужики прибежали с улицы и озадачено замерли на входе, Григорий, который давеча ушел на кухню, крепко сжимал в своей ладони папку с бумагами. На лицах собравшихся отражался шок, и на какое-то время дом снова погрузился в тишину, прерываемую только беспокойным бормотанием Маньки, которая всё еще безуспешно пыталась привести хозяйку в чувства. Агриппина Ивановна беспомощно сжала и разжала ладони. Она ругала себя за неосторожность, за то, что не поддалась внутреннему наитию и не пошла следом, ведь ежели бы была рядом, то смогла бы предотвратить или хотя бы минимизировать риски для барыни. Она задохнулась от новой мысли: еще никто не знал, но во чреве Анна носила дитя, и ежели с ним что-то случится, то подобного камеристка не простит себе еще очень долго. Необходимо было собрать мысли в точку, взять себя в руки, потому что оставлять Анну здесь было нельзя.                     – Григорий, – севшим голосом обратилась она к дворецкому. – Приведите сюда Федора и Миньку, пусть отнесут хозяйку в комнаты. А ты, Кузьма, – Агриппина Ивановна подняла глаза на стоящего у самых дверей мужчину, – пошли за лекарем немедленно. Объясни Акиму Васильичу, что произошло, он поймет, как важно поспешить к нам. Остальные возвращайтесь к своим делам. Маня, принеси хозяйке воды и немного настойки. Попробуем привести её в чувства самостоятельно…              – Что здесь происходит? – раздался за их спинами голос. Процессия, обращенная к Анне Михайловне, по-прежнему бесчувственно лежащей на полу, обернулась и во все глаза уставилась на говорящего. Павел Иванович, в полном обмундировании и с треуголкой в руках, лишь сейчас смог увидеть, что скрывала за собой толпа, и глаза его неподвижно уставились на прислугу. С нехорошей догадкой он обернулся на лестницу, медленно, словно сама даже мысль о движении доставляла ему страдания, а потом снова развернулся и вперил взгляд в воздушные оборки платья. Окружающие медлили, а хозяйка лежала там, куда её отнесло силой падения.              – Боже мой, что произошло? – одними губами произнес Пестель, присаживаясь рядом на одно колено. Его пальцы коснулись разметавшихся белокурых волос в ужасе, ладони ловко оказались под головой, и он перенес её вес себе на колени, осторожно проводя большим пальцем по бледной щеке.              – Я… – подала голос Маня, всё ещё не поднявшаяся с колен. Она сжимала в пальцах свой светлый фартучек, силясь справиться с пережитым потрясением. – Я смахивала пыль с канделябров, когда увидела, как Анна Михайловна появилась на лестнице. Она была очень бледной, и я подумала, что ей нездоровится. Когда я спросила, всё ли в порядке, она только отмахнулась, сказала, что сделалось дурно, и нужно выйти подышать. А потом… – Манька подавила жалобный писк, – потом она покачнулась, глаза её закрылись, и на середине лестницы она упала, и я попыталась поспеть, но…              – Ясно, – взгляд у Павла Ивановича был тяжелым, он вручил треуголку Агриппине Ивановне, которая замерла рядом, словно статуя. – Пошлите человека в полк, скажите, чтобы сегодня меня не ждали.              И после этих слов он поднял супругу на руки, ощущая, какой легкой та кажется в эту секунду, и у него самого прибавилось сил, хотя в последние дни Пестель чувствовал себя особенно подвешенным. Лестницу преодолел в считанное мгновение, шагнул в покои супруги, и они в четыре руки помогли Анне Михайловне избавиться от одежды. Оставив её в ночной рубахе, они осторожно опустили Анну на простыни и замерли, не зная, что теперь делать.                     – Мы уже послали за лекарем.              – Хорошо.              – Павел Иванович, Вам лучше переодеться.              – Да, в самом деле.                     Пестель выглядел опустошенным и растерянным, развернуть его и заставить хотя бы сменить мундир на домашнюю одежду оказалось той еще задачкой. Помогла Маня, выпроводила его за двери и сказала возвращаться только когда хозяин немного успокоится. Аргумент был сомнительным, потому что наедине с собой Павел Иванович мог распереживаться ещё сильнее, но Агриппина Ивановна держалась так, будто им необходимо остаться наедине с хозяйкой. Едва дверь закрылась, она бросилась к постели, отогнула легкую простынь и ужаснулась: медленно по сорочке расползалось красное пятно, и уж это точно не предвещало ничего хорошего. Она накинула простынь обратно и опустошенно опустилась на стул. Надежда медленно угасала в её сердце.              Аким Васильич, надо отдать ему должное, прибыл всего за час, однако эти шестьдесят минут тянулись страшно долго, будто бы целую вечность. Покинув свою повозку, он прошел сразу в дом, е дожидаясь провожающих. На первом этаже коротко поздоровался, прошел по лестнице и замер, оглядывая, насколько крутой та была. Достигнув покоев, прогнал всех, и супруга, и прислугу, и заперся в комнате на добрых пятнадцать минут. По прошествии этого времени позвал супруга в комнату и с нехорошим хмурым лицом обтёр руки о полотенце.              – Что ж Вы, Павел Иванович, супругу не бережёте-с, – он поправил своё пенсне и отложил покрасневшую ткань в сторону. Павел проследил за ней взглядом и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. – Ей совершенно противопоказаны волнения. Было что-нибудь такое, что могло пошатнуть её душевное равновесие?              – Мы… поругались накануне, – подтвердил Пестель, поймав на себе недоброжелательный взгляд лекаря.              – Ну, тогда получите и распишитесь, – вздохнул Аким Иванович. – Ничего критичного не произошло, организм ещё молодой, повторное деторождение возможно, но сколько времени уйдет на восстановление, я сказать не могу. Конечно, после падения плод спасти не удалось, но в остальном никаких осложнений нет, небольшой вывих лодыжки и парочка ушибов заживут быстро, так что здоровью вашей супруги ничего…              – Подождите, – Павел перестал моргать и искренне надеялся, что просто неверно услышал, что неправильно понял. – Плод?.. О чём Вы говорите?                     Аким Васильевич замер и посмотрел сначала на пострадавшую, а потом на Пестеля. На его лице отразилась неприятная догадка, и он стянул пенсне, протирая его о свою рубаху. Он молчал с полминуты, а потом вернул линзу обратно и довольно серьезно заговорил:              – Значит, она Вам так и не сказала, что в тяжести? Опрометчиво, я предупреждал, что не стоит затягивать. Возможно, обошлось бы легче. Ваша супруга не имеет любовника, может, дело в этом?       – Нет, – покачал головой Пестель, поджимая губы. – Она пыталась мне сказать. Это я не слушал.              – Что ж, Павел Иванович, не будь я лекарем, я бы Вас осудил, – вздохнул Аким Васильич, собирая вещи в чемодан. – Но, к сожалению, это противопоказано моей должности. Да-с. Я заеду к Вам завтра, проверю состояние Анны Михайловны. Постарайтесь обеспечить ей покой.                     Анна Михайловна очнулась ближе к вечеру, когда день уже был потерян, и половина забот перешла на следующий, а то и вовсе отложилась до лучших времен. Она долго лежала на подушке, глядя в окно, где вечерел закат, стараясь не тревожить задремавшую Агриппину Ивановну. В комнате было прохладно, но озноб её не брал, а голова вдруг сделалась до того пустой, что она с трудом осознавала, что происходит и где она находится. Медленно подняв голову с подушки, она села и опустила босые ступни на половицы, пытаясь поймать ощущение гравитации. Что-то было не так, Анна не помнила, как оказалась в своей постели, и недавняя сора с супругом казалась только кошмаром, дурным сном, не более. Однако, обернувшись, она заметила, что лицо камеристки было искажено чем-то тяжелым, и догадалась, что всё это ей не снилось. Агриппина Ивановна, будто ощутив пробуждение воспитанницы, вдруг зашевелилась и медленно раскрыла глаза.              – Анна Михайловна, милая, куда Вы собираетесь? Аким Васильич предписал Вам отдых еще как минимум сутки, чтобы не спровоцировать хворь какую. Лягте, не гневите судьбу.              – Что со мной случилось? – Анна послушалась, забираясь с ногами в постель, но глаза её всё ещё внимательно смотрели на камеристку. В комнате витало недоброе молчание, обыкновенно прямолинейная Агриппина Ивановна отчего-то медлила, и это Анне Михайловне совсем не понравилось.              – Вы потеряли сознание и упали с лестницы. Ребенка спасти не удалось, – будто на одном дыхании произнесла женщина, как приговор. Анна Михайловна смотрела на нее без эмоций, словно знала это еще до того, как заговорила её камеристка. Она подняла дрожащую ладонь и трепетно опустила её на свой живот, оставляя на нём легкое касание. Взгляд её был задумчивым, печальным, но истерики не случилось, хотя такое было бы весьма ожидаемо.              – Идите, Агриппина Ивановна, у Вас еще много дел. Не переживайте, я останусь здесь.              – К Вам зайдет Пал Иваныч, – предупредила камеристка.              – Как, он дома? Собирался же в полк?              – Что Вы, как можно? Он переменил решение сразу же. И ещё кое-что, – Агриппина Ивановна не была уверена, как о таком говорить. – Он знает. Знает обо всём, ему сказал Аким Васильич. Поговорите с ним, Анна Михайловна.                     Агриппина ушла, и до визита супруга у Анны осталось немного времени на собственные мысли. Она устало откинулась на подушки и перевела взгляд в потолок. Что ж, похоже погоревать над своим умершим дитя ей сейчас не удастся: в голову лезли самые разные мысли, и она всё переживала, что же теперь в самом деле думает о ней Павел. Если так рассудить, то более глупого поступка представить нельзя, ведь умолчала о том, что скоро появится наследник, еще и осознанно пошла на конфликт, понимая, что может сделаться дурно, что дитя пострадает, а всё равно повиновалась порыву разобраться с супругом. Может быть, Паша в самом деле был прав, когда ограничил общение с ней, потому что судьба супруга заботила её сверх меры, и Анна забывала порой об очень важных вещах, даже о тех, о которых забывать было совсем нельзя.       Как пережить потерю ребенка? Их дитя было плодом истинной и взаимной заботы, уважения, хрупкого равновесия в браке, а теперь это всё летело к чертям, так что вряд ли в ближайшее время они смогут позволить себе хоть какую-то близость помимо утешения друг друга в тяжелых ситуациях. Их недавняя ссора была прямейшим подтверждением вышесказанного: они позволили себе неосторожные слова, и от них на душе становилось тоскливо. Совсем другое они обещали друг другу тогда, в библиотеке семейства Брагиных, совсем иное обещали у алтаря, но выходило всё скомкано и неаккуратно. И может стоило бы спросить о причине такой резкой перемены в супруге, да только не было повода, или же ситуация совсем не располагала к серьезным разговорам.              Дверь тихонько скрипнула, когда супруг очутился на пороге. Вид у него был не лучше, чем у самой Анны, грешным делом та даже подумала, что снова обострилась контузия на фоне пережитых волнений, но спрашивать она не стала. Только смотрела, ожидая, что скажет Павел ей при встрече.              – Как ты себя чувствуешь? – начал он, не до конца понимая, как завязать разговор.              – Нормально. Насколько это может быть нормально в такой ситуации, – пожала плечами Анна. Между ними висела тяжелой тучей неловкость, и, к сожалению, каждый понимал её причину по-своему.              – Ты пыталась мне сказать, – продолжил Павел, впрочем, не стремясь подойти ближе. Он стоял на приличном расстоянии, жевал губу, пытаясь подобрать слова. – А я не слушал. Это моя вина, прости меня, если можешь. Хочу, чтобы ты знала: твоё состояние важнее, чем любые дела, поэтому в следующий раз скажи мне сразу, если разговор будет касаться подобной темы, хорошо?              – Да, конечно.              Она хотела было сказать что-то ещё, но ни признаний, ни даже насмешки не смогла из себя выдавить. Потеря дитя опустошила и обессилила, так что её голова отчаянно сопротивлялась к способности мыслить. Хотелось поскорее провалиться в небытие, только и сон не шел, а ещё супруг стоял неподалеку, видимо, все-таки рассчитывая на диалог.                     – Я знаю, что незаслуженно обидел тебя, но переживать такие события в одиночку тяжело, поэтому я подумал, может, ты захочешь сегодня остаться со мной? – предложил он, закладывая руки за спину, чтобы не выдавать своего волнения. Вся его фигура была натянутой, словно он в строю на смотре, или будто бы готовится к броску на особо опасного врага. На деле врагов у Павла было только двое, и это отнюдь не законы и престол. Всего лишь гордость и страхи.              – Нет, Paul, – она выдохнула, позволяя себе снова посмотреть на него. – Я вижу, что ты для себя уже всё решил, так что не хочу отменять твоего решения. К тому же, сегодня мне в самом деле хочется побыть одной.              И она отвернулась, снова глядя в окно, на бушующий алым закат, а Павел вышел прочь, прикрыв за собой дверь. В этом и была ужасающая разница: Пестель в самом деле принял решение, а Анна ловко это поняла, только если сейчас он чувствовал отголоски собственной неправоты, то супруга смирилась и не пыталась идти на контакт, что разительно увеличивало разлом между ними. Грудь сковывало железными цепями: будь они оба чуть мудрее, выслушай Павел новости о скором потомстве, у них в самом деле родился бы первенец, и этот ребенок, возможно, склеил бы осколки того, что ранее могло бы превратиться в настоящую и крепкую семью.       После сегодняшнего разговора ему было совсем паршиво. Супруга отказалась делить с ним покои, хотя раньше принимала приглашения, а последние дни вовсе приходила сама, чтобы проконтролировать его состояние. Но после утренних событий, их ссоры, потери ребенка, она отвергала попытки заботы и более того, сама заявила, что принимает условия его игры. Пути отступления были отрезаны, выходит, супруга в самом деле разгневалась на него, или же разочаровалась настолько, что была готова прекратить попытки восстановить равновесие в браке.       В своей комнате Павел опустился на постель и потёр виски. На его плечи навалилась смертельная усталость, захотелось выпить и лечь поскорее, чтобы не думать. Перед глазами некстати вставала утренняя сцена, а после изнеможденное тело супруги у основания лестницы. Глупо всё получилось. Глупо и жестоко.              

      «Милая Анна Михайловна!

      

      Какое счастие, как Вы порадовали меня этой весточкой. Вы, наверное, знаете, что дела наши идут не очень, много опасностей и сложностей возникло в последнее время из-за оплошности некоторых наших людей, но как чудесно было получить Ваше письмо! Радуюсь так, будто сам скоро стану отцом, верю, что Павел Иванович рад не меньше. А посему хочу обрадовать Вас в ответ: меня направили на юг с визитом, решить некоторые дела и передать последние новости, которых в письмах не описать, поэтому, когда вы будете читать это письмо, я, скорее всего, буду уже на полпути в Малороссию. Можете не переводить бумагу, Ваш ответ я смогу получить лично и из ваших уст. Чудесно, поистине чудесно, что я смогу поздравить Вашу чету лично!

      

      Между тем везу Вам подарки, но об этом чуть позже. Хочу показать лично, однако гарантирую, что Вам понравится, потому как душа Ваша стремится к знаниям, а это расширит их и поможет скоротать вечера. Ma Muse, как много нам предстоит с Вами обсудить! Надеюсь, что день моего прибытия будет погожим, и Вы будете в настроении и силах для длительной беседы. Я планирую выделить минимум день, слышите? И да, это угроза!

      

      С нетерпением жду встречи, несравненная Анна Михайловна.

      Ваш покорный слуга,

      Кондратий Рылеев.»

                    К моменту приезда Рылеева в дом Пестелей и правда всё поменялось. Вернее, факт их брака будто бы стерся из памяти, и они вернулись к той жизни, к которой привыкли до него. Павел продолжал мотаться из дома в полк, а из полка домой, в то время как Анна полностью погрузилась в науки, снова наняла себе учителей, ещё и домом умудрялась управлять на радость Агриппины Ивановны. Супруги относились друг к другу прохладно, за завтраком обменивались новостями, интересовались здоровьем друг друга, расходились на весь день, а вечером желали друг другу доброй ночи и ложились спать по своим комнатам. Всё пришло в относительный покой, и даже скандалов не было, только равнодушие, пусть и местами напускное.              Кондратий заявился как снег на голову. Его кони заржали во дворе примерно к обеду, румяный от прохлады он выскочил на улицу, как всегда пренебрегая головным убором, но грея воздух в округе своей широкой улыбкой. Не слишком обрадованные визитом гостя слуги вытаскивали из экипажа привезенные гостинцы, пока Рылеев своими озорными глазками выискивал хозяев дома.       Его существо сейчас не беспокоила ни одна дурная мысль, напротив, он был взвинчен и переполнил счастьем, предвкушая встречу с милыми сердцу людьми, тем паче что и вести он получил самые что ни на есть хорошие: Анна Михайловна готовилась к материнству, как можно не расчувствоваться, узнав о таком? Грешным делом он решил посвятить этому делу хотя бы маленькое стихотвореньице, а лучше написать целую поэму, вдохновляясь прекрасным полом, несущим важное боемя материнства, такое сложное, но такое важное. Итак, Кондратий Федорович уже было сам хотел войти в дом, как вдруг на лестнице показалась фигура Анны Михайловны, впрочем, не слишком веселая, будто бы похолодевшая и повзрослевшая. Это смутило сердце поэта, и он не решился шагнуть далее. Успокоить себя мыслями тоже не удавалось так быстро: подумалось сначала, что в последнем письме позволил себе неосторожные слова и, наверное, обидел милого друга до глубины души; потом в голову пришла мысль, что совсем необязательно дело в нём, ведь Анна носит чадо под сердцем, а это значит, что сегодня просто неудачный день. Но его тревоги растаяли, когда подруга осознала, кто именно посетил их жилище, и на губах ее расцвела прежняя беззаботная улыбка. Она торопливо спустилась к поэту и позволила доверительные объятия, опуская ладони на плечи, покрытые меховым пальто.       — Кондратий Федорович, друг мой, наконец-то, — раздался её голосок около уха.       — Здравствуйте, милое создание. На секунду мне показалось, что Вы мне вовсе не рады.       — Что Вы, что Вы! Это совсем не так, — она покачала головой и отстранилась, оглядывая поэта с ног до головы. — Вы похорошели, удивительно. В Петербурге только чахнут, а Вы, видимо, поистине поймали музу за хвост, и она Вам благоволит.       — Анна Михайловна, а хвоста-то у Вас совсем нет, — лукаво заметил Кондратий Федорович. Плутовская улыбка украсила его губы. — Вас можно поздаравить? Где же Павел Иванович, неужели снова в делах?       Улыбка, что недавно так обворожительно расцвела на её устах, померкла в мгновение. Анна Михайловна опустила глаза, и всё её существо копило силы для нового рывка, витка в неприятные воспоминания, с которыми она почти научилась мириться, если тему не затрагивали вслух и косвенно не касались её намеками. Ветер трепал её волосы, но слов всё не находилось: сложно так сходу дать объяснения непростым событиям, что происходили в их доме в последнее время. Тем более сейчас, когда супруга не было, и разбираться с запоздалыми вестями приходилось самой. А может, оно и к лучшему? К обсуждению подобной темы они оба были не готовы.       — Не с чем поздравлять, Кондратий Федорович, — еле слышно прошелестел ее голос. — Пойдемте в дом, я попрошу подать обед. На улице, чай, не лето, а Вы снова без головного убора. Захвораете, негоже.       И за приемом пищи, который проходил в комнате, прилежащей к её покоям, потекла неутешительная беседа о недавнец трагедии, об обострившихся отношениях, о выводах и переживаниях. Рылеев, надо отдать и ему должное, впервые долго молчал, впитывая слова близкого друга, и только тихонько кивал головой, иногда едва-едва, когда слова Анны Михайловны казались особенно грустными. Выказывать утешение до той поры, пока та не кончит свою исповедь, было бессмысленно, потому как тяжесть с сердца снимается только так: слезами, причитаниями, словами, полными безысходности, и всё равно редко исчезает навсегда. Чаще поселяется глубоко-глубоко и влияет на разум исподтишка, сам не понимаешь, а происходит. Тем более, что всё повествование Анна провела как на иголках: заламывала пальцы, кусала губы, к еде так и не притронулась, только иногда делала небольшие глотки вина, чтобы отвлечься хотя бы на секунду. Ясно было как белый день — семья переживала трагедию остро, и если Павел по обыкновению своему прятался по казармам, то Анна Михайловна корпела за книгами и учебниками, исключая всякую свободную минуту для своих мыслей. Способ не самый полезный, но правда рабочий, уж Рылеев-то знал наверняка.       — Не хочу показаться бестактным, — начал он, облизывая губы после дегустации вина, — однако на мой взгляд это достаточно частая практика. Половина женщин рано или поздно с таким сталкиваются, другое дело обстоятельства, в которых сие произошло, но... — он неторопливо растер между ладоней салфетку. — Анна Михайловна, Вы еще так молоды и красивы. Не торопитесь, позвольте себе пережить трагедию и двигаться дальше. Будет еще у Вас с Павлом Ивановичем первенец, чудесный малыш, которому повезет с родителями без меры. Я уверен, вы подарите ему или ей столько любви, сколько есть в ваших сердцах. А потому, — он мягко накрыл ее ладонь своей, — живите, радость моя. На всё воля Господа, и ежели он дарует испытания, то взамен принесет нечто прекрасное. Я верю в это.       Кондратий задержался у них еще на день. Они коротали вечер под тихий треск камина и чтение вслух. По бокалом разлилось вино, новые сочинения, которые привез Рылеев, кочевали из рук в руки, а тревоги медленно растворялись в ослепительных язычках пламени. Надвигалась зима, только это казалось не помехой, когда рядом был верный друг, способный утешить правильным словцом.       От рая остались только осколки, но они были как дань, как память к тому, что произошло и что не в силах поменять ни один человек. Ис этими осколками предстояло научиться жить.