Дуэль. 1819 год. Весна.

      Весна 1819 года прошла… патетически. Снег, толком и не начинавшийся, схлынул, и на его место скоро пришли проклюнувшаяся трава, чистое небо и воздух, благоухающий свежестью. Птицы возвращались и весело щебетали под крышей и по веткам. Вскоре стали появляться первые гнёзда, ещё совсем хрупкие, но только дайте срок, и они окрепнут, а внутри станут умильно ворковать будущие родители.       Зарядили дожди, деревья чернели, ещё не обсохшие от талого снега. Внушительные и частые, они наводили тоску своей громадиной, но яркое солнце разбавляло густые краски, и вот уже природа выходит из непробудной спячки.              Дом Пестелей оживал. Прислуга всё чаще мелькала на улице, то убирая остатки талого снега, то расчищая дорожки от гололеда. Когда повеяло первым теплом, расконопатили окна, и воздух в помещениях наполнился свежестью, весенним предчувствием перемен. Стали выезжать в лес на порубку, заготавливали дрова на лето (кто знает, сколько выдастся ненастных деньков), чтобы те успели обсохнуть и горели в хозяйских печах лучше.              Сколько бы попыток не предпринималось, сколько бы Павел не убеждал себя, что всё под контролем, а параноидальность возрастала со страшной скоростью: к нему и так с проверками зачастили, а после бунта в Семёновском полку все будто с ума посходили, и дальнейшей ссылкой в Малороссию, решивший разом судьбу Мишки Бестужева-Рюмина и Сережки Муравьёва-Апостола, ясно показали место и позицию августейших особ.              «Беспокоиться не о чем, – писал ему Сергей Петрович Трубецкой, когда уже всё случилось. Он, по счастливой случайности, тогда в полку не числился, потому как лечиться изволил и писал на то несколько официально заверенных бумаг. – Сие неприятно, но дела нашего не коснется. Напротив, может статься, что даже лучше сделает. Сохранять расположение в Петербурге обществу никак нельзя, Кондратий и Никита в том со мной согласны. О роспуске речи не идет, скорее нам необходима очередная реформа, которой мы могли бы разделиться на две территории без всякого вреда общей идее…»              Короче говоря, в столице их тревог не разделяли. И пока Михаил с Сергеем тщетно пытались смириться со своей участью, Павел скоро погрузил вещи в экипаж и укатил в Петербург. Разбираться. Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин заезжали к ним почти каждый раз, когда в их новом полку случались выходные, так что едва начавшееся на свадьбе знакомство с Анной Михайловной получило свое логическое продолжение. Анна Михайловна снискала у них расположение быстро, так что подробности их увольнения она получила из первых уст и ужаснулась: ежели за бунт внутри полка командира намеревались казнить, то что будет с её супругом, когда полная картина встанет перед глазами императора. Потому возвращения Павла она ждала с замиранием сердца и долго нервно расхаживала по залу.                     – Ты представляешь? – огорошил её Пестель, едва пересёк порог. – Они делят общество на две части и хотят поставить меня во главе юга!              Он весь светился, и тревога, что терзала его всё время до, отступила. Мелкие морщинки на его лице разглаживались, глаза наполнялись уверенностью в завтрашнем дне, да и двигался он легче, словно прибавилось сил и помолодел на несколько лет. Ему казалось, что если теперь у общества будет тот, кто встанет во главу и сможет регулировать множество разных людей на пути к общей цели, то дела непременно пойдут в гору. В своих силах Павел Иванович был уверен, не зря же столько лет занимался устройством своей репутации и развивал в себе способность вызывать доверие у любой живой души.       Разделение развязывало ему руки: раньше для вербовки нужно было созывать собрание и долго рассматривать кандидатуру, которую многие даже не видели ни разу, а здесь можно полагаться только на своё мнение. Людей Павел Пестель видел насквозь, при недолгой коммуникации мог легко понять, хватит ли духу поставить на карту всё в решающий момент, не выдаст ли тайны, способные свести в могилу всё, что они так долго выстраивали.       Анна его настроя не разделяла. Она встретила его, сдвинув тонкие бровки к переносице и напряженно слушала, как рассыпается в восхищениях супруг, как воодушевление носило его из стороны в сторону.              – Это невероятные возможности! – всплескивал руками Павел. – Не зависеть от столицы! Вести работу без согласовывания с Трубецким и Муравьёвым! Да, дел они наворотили немало, и либеральные Мишель с Сергеем требуют особого подхода, но в остальном всё складывается как нельзя лучше! Нужно непременно дописывать «Русскую правду» и заниматься расширением общества. Узкой кучкой энтузиастов мы ничего не добьёмся…              – О чём ты вообще сейчас говоришь? – Анна закрыла лицо руками. – Ты вообще осознаешь, что ты делаешь? Сам ежемесячно возвращаешься и рассказываешь о внеплановых проверках, а сейчас, когда к тебе сослали Мишеля и Сережу, которых, к слову, тоже не намерены спускать с мушки, ты намерен разводить бурную деятельность?              – Это дело моей жизни.              – Это самоубийство! – парировала Анна. – У вас нет четкого плана изменений, половина ратует за одно, вторая за другое, и сейчас правильнее всего дождаться затишья, включить голову! А чем ты намерен заниматься? Открытой вербовкой, когда вокруг крутятся люди императора. Ты так погубишь себя, всё общество и меня следом.              – Тебя пугает твоя судьба? Ich glaube, ich habe dirk lar gemacht, was ich Zukunft fun werde.              – Aber jetz ist es rucksichtslos!              – Was schlagst du vor? – нехорошо оскалился Павел, будто заранее знал ответ и готовился к нему.              – Не делать поспешных выводов и необдуманных вещей! – обреченно простонала Анна, будто объясняла супругу самые простые истины, а он не был способен их понять. В сущности, наверное, так и было.              – Я думал, что, как моя супруга, ты должна разделять мои устремления и поддерживать меня.              – Я только пытаюсь сказать тебе правду.              – И тем не менее, – Пестель тёр виски, сдерживая надвигающийся приступ мигрени.              – Разве тебе не интересно взять во внимание мое мнение и рассмотреть его как нечто возможное в перспективе? – Анна оперлась о спинку стула, кусая губы. Всё-таки это изрядно выматывало, тревожило и трепало нервы, и она уже не знала, что сказать, дабы переубедить супруга. – Паша, одумайся! С твоей ли головой творить такие глупости?              – Les fous changent le monde!               – Безумцы сидят в клетках или висят в петлях.              Они вперились друг в друга взглядами, тяжелыми, как свинцовые тучи, что появляются над Петербургом в особенно ненастные осенние дни. Он смотрел и не видел в супруге той беззаботности и легкости, что ещё совсем недавно так умилительно украшали её свежее личико. Она смотрела и не могла понять, как может глава семейства так безрассудно ставить на карту их общее благополучие, даже не предпринимая никаких попыток обсудить и узнать, что об этом думает его жена. Они зависли над столом, уперевшись в него руками, и каждый пытался в этой незримой схватке заполучить что-то своё, к чему стремился и за что ратовал. Вот только в глазах Анны что-то едва уловимо поменялось, а быть может это свет так играл в комнате, но только она поддалась назад, и взгляд её стал холодным. Позже Павел смог дать ему точное определение – разочарованным.              – Я тебя поняла, – медленно, словно сквозь толщу воды, произнесла она. Развернувшись на каблуках, она больше не взглянула на супруга, расправила плечи и аристократично пошла прочь. Павел не решился останавливать: произошедшее и его самого сбило с толку. Их холодное, пусть и напускное, равнодушие друг к другу давало свои плоды. Теперь разница во взглядах неизменно ставила их в тупик, и ведь можно найти компромисс, достигнуть согласия, а всё не получается. Упрямость, которую способны переломить нежные и трепетные чувства, сейчас неумолимо побеждала, вгоняя их в страшную ловушку. Выход был один, но каждый отвертывался и шагал обратно в темноту, где раздельно было не выжить, а объединиться не представлялось возможным. Итак, раздел общества превратился в испытание для их домашнего очага, а молчание с обеих сторон лишь усилилось. Ужасное и страшное молчание.              Случилось, однако же, и ещё одно событие, которое, казалось бы, могло разрушить их жизни подчистую. С момента их свадьбы прошел почти год, Анна Михайловна в Малороссии обживалась и обрастала новыми знакомствами. К примеру, захаживали к ней соседи, навещали знакомые Павла Ивановича вместе со своими женами, и те каждый раз норовили затянуть молодую супругу в полемику или даже совсем незатейливый разговор. Свежая кровь влекла, незатуманенный разум манил, так что соседки слетались к гнезду Пестелей с завидной регулярностью. Однажды состоялся у Анны Михайловны диалог, когда в гости заехали Тамаранские, и мать семейства решила выгулять деток по окрестностям имения:       – Аннушка, милая, ведь это не дело, – она обмахивалась складным веером, наблюдая, как резвятся дети на лужайке, догоняя друг друга, падая в короткую траву. Они падали с заливистым смехом, но быстро поднимались и снова принимались бежать. В забавах этих не было никакой цели, но юные создания отчего-то очень веселились. Сама Мария Гавриловна Тамаранская лениво развалилась под деревом, где солнце не доставало ее жаркими лучами, и можно было вдоволь насладиться прохладой и свежестью. – Все мужчины одинаковы, всем им надобно, чтобы жена была покорна и ласкова, а сами они не намерены церемониться. Ну что с них взять? Мужчины. Но слепая верность не приведёт тебя, к счастью, милая, а потому не стоит тратить лучшие свои годы лишь на одного мужчину. Роди ты от любовника, он даже не заметит, а через года, когда спесь и жажда подвигов уймётся, будет лелеять не своё чадо, а тебе руки поцелует. Мудрее, Аннушка, нужно быть хитрее. Выгоду добыть и устроить счастие, пока поздно не стало.       Слушать Марью Гавриловну было заведомо плохой идеей. В свои достаточно юные лета она имела уже троих детей, и все трое, как на подбор были, не похожи на её супруга. В округе про неё ходило много слухов дескать и с заезжим офицером флиртовала, и мужниного брата некогда пыталась охмурить, даже при дворе кого-то однажды соблазнила, но никаких весомых фактов против неё не находилось, а потому каждый раз женщина оставалась безнаказанной. И расцветала-то она, может, с каждым годом только потому, что в окружении её любовников было больше, чем подруг, только что с неё взять? Такие времена рождали соответствующие нравы. Тем не менее, муж её неверности как будто бы даже не замечал: самозабвенно целовал руки при каждой встрече, в каждом разговоре упоминал как чиста и прекрасна его жена, а за спиной только смеялись, мол, ну-ну, рассказывай сказки. Удивительно, но при всей порочности и неправильности их брака, идиллия в доме была невероятной и позже выяснилось, от чего всё это происходит:       — Что ты думаешь, я не знаю, что у моего супруга любовниц не менее, чем у меня любовников? — хохотала Марья Гавриловна. — Милая моя, мы русский народ каждый изменяет, изменял и будет изменять. Тем паче, что мы оба знаем о наших грешках: брак наш был не по любви, и чтобы быть счастливыми, мы договорились на берегу — я свободна, и он свободен. Что же тут дурного коли каждый счастлив? Секрет прост: потому и обожает меня супруг, что свободу ему даю и не порицаю ни за что. Детей воспитываем, быт ведём. Всё как у людей просто проще. Проще, понимаешь?       Анна не понимала. В её понимании изменить своему супругу было равносильно грехопадению, страшному, низвергающему прямиком в ад. Если уж дали клятву перед Господом, так будьте добры держать, а иначе можно вовсе замуж не выходить, хотя, конечно, и это общественно порицалось. Вместе с тем хранение домашнего очага никак не вязалось в её глазах с образом блудливой женщины. Разве может стать хорошей матерью та, кто не несёт верности своему супругу? Разве может научить чему-то хорошему человек, меняющий любовников, как перчатки? И более того оставалась загадкой, как может на то спокойно реагировать мужчина. Анна на секунду представила, что будет с Павлом, если он узнает о её изменах: о таком лучше даже не думать, потому что гнев Павла Ивановича будет страшен и после прямая дорога ей в монастырь. Да и воспитывать детей от другого мужчины казалось ей просто мерзким, может, в самом деле так сильно полюбила супруга, а может, дело обстояло совершенно в другом, и нравственные принципы не давали ей оступиться? В любом случае, к речам Анна Михайловна, тогда не пристала, мастерски проигнорировала любые попытки склонения к греху и таких либеральных идей не разделила.       Но судьба изворотлива в своих испытаниях. Если уж решила испытать однажды, то неизменно повторит это после, может быть более страшными последствиями. Приезд Тамаранских оказался только каплей в этом грязном омуте, куда злодейка хотела окунуть бедную Анну Михайловну с головой и, если получится, утопить. А началось все с того, что помимо Мишки и Серёжи стал заезжать к ним ещё один приятель Павла Ивановича. Человек был совершенно простой внешне, привлекательный, состоятельный и очень уж обходительный с дамами. Служил он на юге офицером, быстро добился повышения в чинах, разжился состоянием, и теперь искал себе женщину на роль жены. Первая встреча прошла у них в самом деле славно, Анне Михайловне показалось, что человек очень приятный умеет вести светские беседы; представился господином К., периодически во время ужина между разговорами с Павлом Ивановичем обращался и к Анне, восторгался её красотой умом и девичьей свежестью. Показалось ещё, что был господин К. невероятно наблюдателен, потому что следил за происходящим в доме очень внимательно, будто бы желая что-то для себя отметить. Анна Михайловна не придавала этому значения: ну и что? Рылеев тоже постоянно стреляет глазами то вправо, то влево, может быть, этот господин К. в душе тоже поэт, и собирает материал, скажем, на какое-нибудь своё произведение? Сколько на их веку развелось деятелей искусства, почти каждый второй пишет (правда чаще в стол) или предпринимает жалкие попытки публиковаться в малоизвестных изданиях!       Господин К. в доме Павла Ивановича был обласкан и никогда не обделялся вниманием. Наверное, более всего приятно оказаться в том месте, где тебя встречают как дорогого гостя и стремятся составить удовольствие твое даже в таких мелочах, о которых в своём имении мало думаешь. Между тем, к их семейству господин К. в самом деле испытывал особенный интерес. С Павлом Ивановичем они были знакомы недавно, многого друг о друге не знали, но он часто говорил о том, что господин К. для общества будет полезен, и именно потому в доме Пестелей его встречали тепло, исключая любого неудобства, о котором сам для себя даже не подумаешь: сказывался немецкий характер Павла Ивановича, который даже сквозь годы и поколения не позволял потерять скрупулёзности. Господин К. оставался доволен, учтиво кланялся и благодарил хозяев за тепло и участие. Для его фигуры это было особенно приятно, так что совсем скоро к Пестелям он стал заезжать чуть ли не каждый день, привозить гостинцы, разгуливать по имению, как ему вздумается. Особенно любил играть с Павлом Ивановичем в шахматы и слушать, как музицирует Анна Михайловна: эти два занятия доставляли ему какое-то неописуемое удовольствие.       — Браво. Magnifique! — хлопал в ладоши он, когда Пестель в который раз обставлял его в шахматной партии, ловко обводя вокруг пальца самыми замысловатыми способами.       — Comment jouer! Oh mon Dieu, — льстиво шептал, когда Анна садилась за рояль или перебирала струны арфы в легкой задумчивости, будто бы между делом.       Итак, когда вы, мой читатель, имеете представление о господине К., вполне возможным становится поведать о некоторых событиях, к которым фигура господина К. имела самое прямое отношение. И для того, чтобы это сделать, начать надобно с обыкновенного дня, который протекал за гостеприимством хозяев и любезностью гостя в самом деликатном смысле. В субботу, когда Павла Ивановича дела в полку больше не беспокоили, и весь день можно было провести дома, отложив мундир до понедельника, а Анна Михайловна особенно румяная и мягкая, хлопотала по хозяйству, господин К. заявился в имение с самого утра. К его прибытию Пестель расположился в гостиной и пил кофе, изучая свежую газету, а его супруга расположилась неподалеку, собственными руками обрезая у комнатных цветов пожухшие листья. Стоит отметить, что конфликты супругов прекращались ровно тогда, когда заканчивались громкие упрёки, поэтому щелчки ножниц и шуршание страниц никого не отвлекали, напротив, разбавляли тишину и создавали особую музыку ленивого выходного дня.       — Как ты находишь последние новости? — поинтересовалась Анна, когда очередной лист оказался у подола её платья.       — О чём ты? — Павел отогнул край газеты, выглядывая на супругу.       — Как же, газеты только этим и пестрят, — не отвлекаясь от цветов, произнесла та. — Неужто не прочёл? Голицына снова облагодетельствовали, который орден ему выписывают.       — В самом деле, — равнодушно бросил Пестель, пошуршав страницами и, наконец, наткнувшись на короткий очерк о награждении князя Голицына. — Впрочем, уже не стоит удивляться. Алексей писал из Петербурга, что дела там скверно. Александр усиливает позиции среди своих людей, но сам ничего не предпринимает. Вон, даже Дибичу сверх меры присылает денег, только бы верность несли.       — А что до вас? — ножницы еще раз лязгнули, и Анна Михайловна повернула голову к супругу. — Не пишут из Петербурга, что император намерен делать с заговорщиками? Бумаги ведь на столе, отчего такие промедления?       — Я не имею ни малейшего представления, — пожал плечами Павел. — Может, думает, что обойдется. Или боится.       — Бояться? Александру Павловичу? Паша, помилуй!       — А что, думаешь, его не пугают знатные люди, внезапно решившие поменять уклад страны? — газета оказалась в стороне. — Напротив, уверен, он очень напуган. Император устал и мечтает поскорее уйти на покой. Была бы его воля, посадил наместника, только господь детей не дал.       Он осекся, будто вспомнил что-то и отвел глаза, стыдливо возвращая их в то место, куда недавно была отправлена газета. Воцарилось молчание, однако Анна Михайловна, как женщина мудрая, совсем не обратила внимания на оплошность супруга, только следом отложила ножницы, опуская ладони себе на колени.       — А что же Константин Павлович? Да, отречение дело непростое, но его ждет гвардия. Как ты находишь, сядет он на престол?       — Всенепременно, — желание снова спрятаться за газетой было стойко подавлено, и Павел Иванович снова посмотрел на супругу. — Он моложе, а Александр хворает. Настанет день, и он займет трон, как и полагается. А мы уж поглядим, как станут обстоять дела. Может, и реформы больше простаивать не будут.              — А я так думаю, что не изменится ничего, — заметила Анна Михайловна, поднимаясь с места. Она отряхнула подол юбки и ловко подняла с пола сверток с чахлыми листьями. — Не станет Константин возиться с реформами. Не для того растили, он военный человек и только. Может, возьмет в охапку Аракчеевых и прочих, но внутри страны ничего не изменится, Paul.              — Не все военные безмозглые глупцы, — будто бы оскорбившись, возразил Пестель.              — Не все, — согласно кивнула та. — Но, согласись, многие. Могут ли хоть добрая половина понять идею общества? Позволь мне дерзость, однако многих лишь прельщает мысль о том, что рискуют, что геройствуют, что в газетах напишут и по улицам разнесут имена. Но идея не в этом, верно? А кому-то и этого много. Рубиться, набивать животы в казармах и кутить — вот прелесть.              Павел не ответил, только усмехнулся и смерил супругу особым взглядом, какой он дарит каждый раз, когда впечатлен. Именно в эту секунду в гостиную ураганом влетел господин К., сияя взмокшим высоким лбом.              Надо сказать, что сегодня его вид был особенно румяным и довольным. Русые волосы вились на макушке, мягко впитывая солнечные лучи, а мундир его был своевольно расстегнут, обнажая рубаху и крепкую грудь: на улице было тепло, и в спешке становилось нестерпимо жарко, да и в доме Пестелей его привыкли видеть всякими, так что вбегал он без опаски и смущения, потому что был уверен, что за неподобающий вид его не осудят. В руках у господина К. покоилась корзинка с гостинцами, он не изменял привычкам, поэтому внутри снова находились гостинцы: вино для Павла Ивановича, сахарные фрукты для Анны Михайловны и немного вяленого мяса с недавней охоты. Глаза его беспокойно бегали по комнате, останавливаясь то на приятеле, то на его супруге, и плечи, до этого напряженные, вдруг расслабились. Поза господина К. снова стала спокойной и вальяжной, всякая тревога испарилась из его мышц, и взгляд снова принял былую уверенность. Хозяева обернулись на него в ту же секунду, будто бы их застали врасплох, однако ничего предосудительного они не делали, так и остались на диване и около цветочных горшков.                     — Ну слава Богу, друзья, уже и не думал застать вас дома, — отдышавшись, произнес господин К. — Спешил к вам с раннего утра, все кочки по дороге собрал, Павел Иванович. Анна Михайловна, — обратил он внимание на девушку, — Вы как всегда очаровательны.              — Доброе утро, — позабавился Павел Иванович. — Дорогой друг, мы тоже рады Вашей компании, однако, к чему такая спешка? Куда же мы, по-вашему, денемся?              — А Бог вас ведает, — пожал плечами господин К., опуская сначала корзину на столик, а затем и себя на диванчик. — Укатите в выходной день куда-нибудь, ищи потом вас по всей губернии!                     Хозяева переглянулись и, как всегда происходило в компании господина К., залились смехом. Их невероятно веселили его выходки, для Павла Ивановича он был сродни младшему брату, но менее занудный, чем Борька, и более смелый, нежели Владимир. Анна Михайловна же в душе своей сравнивала господина К. с Кондратием Федоровичем с одной лишь поправкой, что Рылеев ныне был далеко в Петербурге, а эта фигура радовала своими визитами почти каждый день. На самом деле никаких поездок на сегодняшний день семейство не планировало, так что комментарий господина К. в этой ситуации выглядел наиболее нелепо и забавно, однако они в самом деле не предупреждали, что намерены остаться дома. Поэтому более они ничего не сказали: Павел Иванович отложил газету, Анна Михайловна подхватила корзинку и направилась прочь из комнаты, дабы оставить гостинцы в подобающем месте.              — С чем пожаловали? — поинтересовался Павел Иванович, когда гость наиболее удобно разместился рядом.              — О, с прекрасными новостями! — развел руками господин К. — Вы и вообразить себе не можете.              — Дмитрий Николаевич, — показалась в дверях белокурая головка Анны Михайловны, — завтракать изволите?              — Да, благодарю Вас, — ослепительно улыбнулся господин К., моментально переключая внимание на хозяйку. И так, в комнате остались только мужчины, и пока Анна Михайловна собирала на стол, господин К. торопился рассказать полученные недавно известия.              — Павел Иванович, — его глаза горели весёлым блеском, —слышали ли вы что-нибудь о Чугуевском полку?              — Естественно, — одной головой кивнул Пестель.              — Славно, значит, не буду вдаваться в такие подробности, — хлопнул в ладоши Дмитрий Николаевич. — В последнее время до меня доходят приятнейшие вести. Видите ли, мой кузен служит недалеко от этого самого полка, и его приятели рассказывают преинтереснейшие вещи. После реформ военных поселений воякам совсем нет жизни, высшие чины ездят на них, как хотят: утром манёвры и учения, вечером в поля пахать, как чернь, — господин К. говорил быстро, жевал свои губы, однако с таким восторгом, словно случилось что-то невероятное и блистательное. — Конечно, это быстро надоедает, поэтому сейчас внутри полков всколыхнулись недовольства. И особенно, — он приумолк, выставляя перед собой указательный палец, — в Чугуевском полку. Ребята там южные, кровь жгучая, терпеть притеснения долго не станут. Вот и пошли разного рода… слухи.              — Какого рода? — поддался вперед Пестель.              — Разного, — уклончиво ответил господин К.              — Что ж такое, Дмитрий Николаевич, — нахмурил брови Павел Иванович. — Приехали сообщить новости и утаиваете. Говорите же, наконец!              — Ну хорошо-хорошо, — сделал успокаивающие пасы руками господин К. — Слушайте: зреет бунт.              Именно в эту секунду в дверях показался сначала серебряный поднос, а после и фигура Анны Михайловны. Дмитрий Николаевич осекся, будто по инерции, но более медлить не стал и продолжил в ту же секунду:              — Говорят, — он приподнялся, помогая хозяйке опустить тарелки на стол, — что некоторые офицеры объединились с рядовыми солдатами и планируют бунтовать против этой реформы. Знаете, это прелестно! Меня никогда не прельщали старые устои, и Вы знаете, как я отношусь к тому, что Государь Император наш резко отказался от своих идей, однако, — он прихлебнул кофе из красивого сервиза, — именно эта реформа кажется мне особенно нелепой. Беда в том, что у нас в России именно так: или ничего не делается, или делается что-то абсолютно бесполезное, иногда даже вредящее благу общества. Мы должны взращивать сильную Россию, а это никак не помогает! Как Вы считаете, Анна Михайловна, прав я или не прав?              — Прав, — согласилась хозяйка, присаживаясь в кресло неподалеку. — Не мне судить, я не воевала, в полку не служила, однако я не представляю, что случилось бы с моим супругом, если бы он помимо своих обычных занятий еще и поля пахал до позднего вечера. Мне кажется, Paul, ты бы совсем не появлялся дома.              — Верно, — кивнул Пестель, а Дмитрий Николаевич остался довольным тем, что его поддержали сразу оба хозяина. — Тем паче, что обыкновенные солдаты гораздо более занимаются активной деятельностью, чем высшие чины. Даю гарантии, что через парочку лет такими темпами все солдаты у нас перемрут.              — Вот, вот, Павел Иванович, — довольно улыбнулся господин К., — потому и нужно, чтобы восстание непременно состоялось. Может, и до Александра Павловича что дойдёт.              — Это было бы весьма и весьма кстати, — согласился Пестель.                     Завтрак проходил лениво и за самыми пустяковыми разговорами: Павел Иванович и Анна Михайловна уже успели принять пищу, так что неторопливо пили чай, и только Дмитрий Николаевич за обе щеки уплетал свежие булочки и сладкую кашу, которая ещё не успела остыть после завтрака. В окна во всю светило солнце, оно озаряло комнату и согревало, как бывает в погожие весенние деньки, с улицы доносился еле ощутимый аромат раскрывающихся листочков и смолы, которая сочилась из оживающих деревьев. На ветках уселись первые птицы и кокетливо заглядывали в окна, нараспев затягивая гимн входящей в свои права весне.                     — А что, — оживился после завтрака господин К., — не выбраться ли нам на прогулку? День погожий, дождя не предвидится, а вы мне обещались показать новую аллею, которую давеча засадили и парк около реки.              — Что скажешь, Анна Михайловна? — обратился к супруге Пестель, когда чашка опустела.              — Отчего нет? — просто пожала плечами она. — Погода в самом деле чудесная, а прогулки на свежем воздухе полезны. Извольте, только прежде я переоденусь и попрошу прислугу убрать со стола.                     На улицу вышли в приподнятом настроении. Господин К. шагал впереди, обгонял хозяев и, взмахивая руками, одна за другой рассказывал истории, которые ещё не успел поведать ранее. Павел Иванович шел, заложив руки за спину, а Анна Михайловна завершала их маленькую процессию, укрывшись утеплённой накидкой. Аким Васильич, так часто навещавший теперь их семейство, строго-настрого наказал ей беречь здоровье, одеваться по погоде и не рисковать собственным благополучием. Серьезных угроз не предвиделось, однако Анна Михайловна к словам лекаря отнеслась с полной ответственностью, так что теперь собиралась на прогулки тщательнее и почти не оставляла окна открытыми, находясь в комнате. Тем не менее, под ногами уже зеленела трава, на луг выпустили скот, а на дорогах высыхали прозрачные лужи. Идти было приятно, так что процессия не торопилась.       Парк в самом деле высадили чудный, Павел Иванович хлопотал о нём ещё с прошлого года, закупая саженцы молодых деревьев и кустарники. Дороги были выложены гладким камнем, чтобы не нарушать единства с природой, а только подчеркнуть её красоту и облегчить передвижение. От стандартных лабиринтов отказались, вместо этого проложили несколько дорожек, которые вели к центру композиции: большой круговой площадке, в центре которой высился фонтан.              — Позже, летом, запустим туда рыб. Их должны привезти к концу мая, — пояснял хозяин, проводя ладонью по мраморной поверхности.              Неподалеку находилось несколько кованных лавок: к ним полагались подушки, но до наступления по-настоящему теплых деньков их не решались доставать. Чего доброго, вымочит дождём, а сушить морока. Молодые кусты ровно подстрижены в живую изгородь, в одном укромном уголке деревянная изгородь, рядом с которой высажена виноградная лоза, пока не вьющаяся, но уже подающая признаки жизни. А слева, между кустов, статуя Афродиты, которая лукаво пряталась от глаз, пока не выйдешь на нужную дорожку.                     — Здесь, между деревьев, позже поставим качель, — комментировал Павел Иванович. — У Анны Михайловны была такая в родовом имении, и я решил, что это добавит уюта. Представьте, как приятно провести вечер на качели с хорошей книгой.              — Представляю, зная любовь Анны Михайловны к литературе, — улыбался Дмитрий Николаевич.                     Рядки берез пестрели своими белыми стволами, приветливо кивая веточками, вдали сада высился огромный дуб, не вырубленный при постройке, орешники, пихты, а ближе к реке, игриво поблескивающей своими волнами, склонилась ива, в ветвях которой жарким летним днём будет так славно прятаться от палящих лучей. Рай для пикника или тихой беседы под плеск воды.                     — Как настанут погожие деньки, высадим кусты роз и сделаем цветочные клумбы, — вступила в разговор Анна Михайловна. — Летом здесь будет особенно хорошо.                     Природа дышала весной. Втроём они прогуливались по дорожкам парка, глазели в чистое небо и чувствовали, как сердца захватывает головокружительная свобода, которую можно почувствовать только в это время года. Губ Павла Ивановича коснулась безмятежная улыбка: ему было хорошо. Здесь, в Ломах, жизнь текла иначе, более размеренно, безмятежно, будто на райском уголке планеты, спрятанном от посторонних глаз и угроз судьбы. Его особенно вдохновляло собственное имение еще и потому, что именно здесь можно было сотворить что угодно. Для человека, мечтающего созидать и исправлять, это, наверное, было самое ценное качество родной земли. Собственно, именно в этом нашлось неожиданное сходство с супругой: Анна Михайловна никогда не препятствовала его желанием возвести новое во владениях, напротив, поддерживала, дополняла, и иногда ему казалось, что пожелай он возвести дворец и организовать личную армию, подобно Петру III, супруга бы тоже не сказала ни слова. Кто знает, может, даже помогла бы ему выбрать фасад для здания и организовать строительство.              Неожиданно, прогулку прервали тихие писки где-то неподалёку, в районе кустарников, мужчины остановились. Они недоуменно заозирались по сторонам в попытке распознать источник звука, и с удивлением осознали, что Анна Михайловны рядом нет. В самом деле, увлеченные разговором они не заметили, как спутница отстала, а потом и вовсе пропала из поля зрения: ничего зазорного в этом не было, поскольку собственное имение Анна Михайловна знала хорошо, прогуливалась нередко одна, бывало даже выходила ночью. Однако сейчас такое исчезновение показалось странным, и они переглянулись.              — Анна Михайловна? — позвал Дмитрий Николаевич, прислушиваясь. Ответа не поступило. Тогда писк снова повторился, и они смелее шагнули в его сторону. Настигнуть его самостоятельно не удалось: скоро кусты зашуршали, и из-за них показалась фигура хозяйки, которую еще пару секунд назад они так странно упустили. Анна Михайловна миновала кустарник, одной рукой отряхивая своё платье от мелких капель влаги, которые упали с листьев прямо на подол. В другой руке она держала кусок ткани, который давеча был шейным платком, и из нее настойчиво выглядывала пушистая голова.              — Анна Михайловна, разве можно так пугать? — Пестель шагнул к ней, не сразу реагируя на неожиданную находку. Однако его взгляд всё равно привлекло копошение на груди у супруги, и он с любопытством заглянул между складок ткани платка. — Что это?              — Котёнок, — улыбнулась Анна Михайловна. В самом деле, найденный зверёк оказался всего-навсего котёнком. Мокрым, совсем маленьким и, кажется, ужасно голодным. Его шерстка была грязной от копошения в траве, но ещё отливала белым, только ушко было светло-рыжим и на боку расплывалось такое же рыжее пятно причудливой формы. Котёнок выглядывал из-за ткани, слепо тычась своим мокрым носом в ладонь Анны Михайловны, а глазки-бусинки озирались по сторонам с пугливой осторожностью. Тем не менее, на руках у госпожи Пестель ему нравилось, и он не торопился сбежать, только лапками притаптывал платок, чтобы удобнее улечься.              — В самом деле, — из-за плеча Павла Ивановича показалась голова господина К., и он, вытянув шею, теперь тоже глазел на найдёныша. — И что такой кроха здесь делает?              — Паша, давай оставим его? — спросила Анна Михайловна, поднимая глаза на супруга. — Думаю, если он здесь совсем один, мать уже не вернётся за ним. Негоже ему тут.              — В самом деле, — рассеянно протянул Павел Иванович и потянулся, чтобы забрать животное из рук супруги. Котёнок не сопротивлялся, только, оказавшись в теплых ладонях, вдруг лизнул его палец около костяшки. Пестель не сдержал смешок. — Какой славный. Что ж, пожалуй, в доме в самом деле не хватает кота.                     Кота решили оставить. Кличку дали соответствующую — Бенедикт. Как позже разъясняла Анна Михайловна в письме Кондратию Фёдоровичу, переводилось это имя как «благословенный», потому что не известно, что стало бы с маленьким комочком, если бы в этот день они не решились выйти на прогулку. Котёнка отмыли, вычесали, купили ошейник, даже где-то раздобыли лежанку, впрочем, это была заслуга Павла Ивановича, и Анна Михайловна ничуть бы не удивилась, если бы Пестель в самом деле заказал её у мастера, потому что качества лежанка была отменного. Впрочем, это было вовсе не важно, потому что ночевать Бенедикт всё равно предпочитал в комнате хозяйки, удобно устроившись у нее под боком и беспокойно дергая ушком; Анна Михайловна всё смеялась, мол, маленький, а уже норовит защищать. По утрам он всегда просыпался рано, вскакивал на подоконник и смотрел в окна, щурясь от восходящего солнца, днём находился или подле хозяйки, хвостиком следуя за ней по всем делам, или пробирался к Павлу Ивановичу и сворачивался калачиком на его столе, не вмешиваясь в важные человеческие заботы, но иногда ластясь под ладонь, чтобы погладили. А вечерами останавливался у камина, садился и, подрагивая хвостиком, смотрел на яркие язычки пламени. Особенно нравилось новому члену семьи слушать, как Анна Михайловна читала вслух. Сначала он просто забирался на подлокотник кресла и смотрел в книгу, наслаждаясь мягкими поглаживаниями в районе уха, затем начал переползать на колени, а в один день стал мягко бить лапкой по странице книги. Тогда это вошло в некую традицию, и Анна Михайловна не без удовольствия дожидалась Бенедикта, когда выдавалось время почитать.              Впрочем, мы ушли слишком далеко от основных событий, которые необходимо сообщить для дальнейшей истории.              В середине апреля, когда дни в Малороссии наступали наиболее теплые и природа цвела и благоухала, Павел Иванович отбыл в полк на несколько дней, вынужденный вплотную заняться подготовкой к летнему периоду, и длительное время Анна Михайловна оставалась совсем одна в большом имении. В понедельник вечером навестил её Мишка Бестужев-Рюмин, непривычно трезвый и учтивый, просидел почти до утра, долго рассуждая о культуре, политике, о военном деле и о будущем их общества.              — Павел Иванович очень верно выбрал супругу, — делился он своими мыслями. — Мы много обсуждали Вас, Анна Михайловна, и каждый был согласен, что Вы достаточно надёжный союзник. Конечно, мы не имеем права насильно подключать вас и принуждать к действиям, зато можем поделиться подробностями без всякой опаски. Знаете, Павел Иванович в самом деле для нас сильный лидер, поэтому совсем не секрет, что и супругу он выбрал себе под стать.                     Конечно, Мишка не знал столько всего, сколько было в умах у главных фигур бунта, но даже так он оказался ценный собеседником. Анна Михайловна теперь понимала весьма четко и ясно, как устроено общество изнутри, что занимает умы севера, и могла легко сопоставить это со взглядами своего супруга. Получалась преинтреснейшая картина: выходит, столичные умы не были способны обуздать предполагаемые реформы столь же искусно, как сделал это Паша, более того за власть боролись ревностно и держались за неё, как за святыню. Мишка даже неосторожно обронил, что на юге ему нравится больше, и люди здесь будто бы менее обременены рутинными делами и столичными заботами.       Так он занимал быт хозяйки один вечер всецело, сетуя на то, что Сергей Иванович тоже желал бы наведаться в гости, однако заботы коснулись и его тоже, не только Павла Ивановича. Вторник протекал лениво: утром Анна Михайловна следила за генеральной уборкой всего поместья, выбралась на посевы культур, перебрала гардероб с помощью Агриппины Ивановны, а вечером уже привычно уселась в покоях, забрав на колени маленького Бенедикта, и некоторое время глядела в окно, особенно не размышляя ни о чём. В среду получила письмо от Кондратия Федоровича и с самого утра бросилась писать ответ, искренне стараясь уместить в один лист все впечатления, события и эмоции, которые ранее для ума Рылеева оставались нераскрытыми. Днём получила ещё одно письмо, от супруга, где он говорил, что прибудет вечером, но очень поздно. Павел порадовал её вестью: дома он останется на несколько дней, и из забот у него будет только небольшая кипа документов, которые Витгенштейн снова ленился проверять самостоятельно. Он просил не дожидаться и ложиться спать, а на следующий день обещал прогулку и пикник, если будет достаточно удачная для того погода, так что Анна Михайловна без всяких опасений сложила письмо в ларец к другим письмам. Выходя из покоев, перво-наперво она спустилась на кухню и распорядилась, чтобы к вечеру приготовили ужин для супруга, поменяли бельё в комнате, и только после этого занялась повседневными делами. Недавно она не без помощи Кондратия Фёдоровича подобрала себе учителей, и теперь ей предстояло только дождаться будущей недели, что наконец лицезреть их воочию, а пока Анна Михайловна училась самостоятельно, читала новую литературу, постигала старое, что ещё не успела.              Качель они все-таки поставили, так что, благодаря Павлу Ивановичу, она могла больше времени проводить на свежем воздухе. Вот и сегодня, укрывшись от солнца в тени, Анна Михайловна неторопливо раскачивалась туда-сюда, перелистывая Шиллера, и делала пометки на полях книги, чтобы после легко найти интересующие её фрагменты. Время уже подходило к ужину, так что совсем скоро предстояло отложить приятные занятия и все-таки вернуться в имение, не то Агриппина Ивановна снова будет ворчать, дескать, хозяйка вздумала над здоровьем шутить. Ужинать ей вовсе не хотелось, мысли сами против воли устремлялись к тому часу, когда вернется супруг. Нельзя сказать, что в доме Анна чувствовала себя неуютно, скорее присутствие Павла Ивановича рядом успокаивало и приводило в равновесие. Конечно, она могла сутками пропадать за книгами, однако со времен их венчания забота о супруге постепенно вошла в приятную и необходимую привычку, так что едва Павел надолго отлучался из родового имения, как она незамедлительно ощущала изменения. Радовало Анну Михайловну только то, что весточки от мужа в последнее время стали доходить исправно, даже если он уезжал только на один день, и вечером должен был вернуться домой. Губы Анны тронула легкая улыбка. Думать о Павле в последнее время было слишком приятно, хотя ничего особенного между ними не происходило.              В этот момент послышались шаги, и Анна Михайловна отложила книгу, поддаваясь на качелях вперед. Кусты зашелестели, и между ними показалась голова господина К. Листья, зацепившиеся в его волосах, там и остались, и лицо его исказилось гримасой радости, едва он заметил Анну перед собой.              — Дмитрий Николаевич, а человеческими дорогами ходить не судьба? — лукаво улыбнулась хозяйка, спускаясь на землю.              — Здравствуйте, — он, наконец, показался из-за пышных кустарников и учтиво поклонился знакомой. Одет сегодня он был неформально, по-щегольски, и ежели бы Анна Михайловна была сегодня более внимательной, она бы непременно рассмотрела такие перемены и поразилась. — Насилу Вас нашел! Агриппина Ивановна сказала, что вы изволили прогуляться, вот я и подумал, где Вам быть, если не в этом прекрасном парке.              — Забавно, угадали, — она легко пожала плечами. — Но Павел Иванович сегодня не дома, боюсь Вас огорчать.              — А я и не к нему, — уверенно произнёс господин К. — Я к Вам, душечка. Ведь стоит уделять внимание всем моим дорогим друзьям. Не откажете в удовольствии отужинать с Вами? Слуги уже накрывают на стол.              — Что ж, пойдёмте, — согласилась хозяйка. — Разве что я не сильно голодна.              — Анна Михайловна, что Вам говорят о здоровье? — покачал головой господин К.              — И Вы туда же, — едва улыбнулась Анна. — Хотя, пожалуй, Вы правы. Агриппина Ивановна с неделю будет мне припоминать, если пропущу хоть один приём пищи. Пойдёмте.                     Ужинать сели в гостиной, где заранее был накрыт небольшой столик. Потрескивал камин, но Бенедикта, который так любил находиться возле открытого огня, не наблюдалось. На столе стояла ваза с засахаренными фруктами, лежала запеченная утка и фасоль, на тарелках красовалось нежное пюре, вместо вина оставили чайник с ароматным сбором трав. Анна Михайловна и господин К. уселись друг напротив друга. Ужинали почти молча, только редкие разговоры разбавляли тишину комнаты.              — Душечка, — промакивая рот салфеткой, начал Дмитрий Николаевич, — Вы сегодня молчаливее обычного. Что-то приключилось с Вами?              — Нет, — без особых эмоций отвечала хозяйка, — просто тоскливо. Супруг в полку, я здесь совсем одна. Наверное, это естественный ход дел.              — Да, Вы правы. Негоже женщине находиться одной так долго.              — Пустяки. Ведь не война же в самом деле, — отмахнулась Пестель и поднялась, чтобы открыть окно. Она задержалась у рамы чуть дольше необходимого, всё смотрела на то, как медленно смеркается, как солнце катится за горизонт и ловила его последние лучи. Наверное, она в самом деле не солгала. Без Павла печально, но видятся они достаточно часто, чтобы умерить свои прихоти. К тому же, действительно знала, за кого шла замуж. Пестелю служба важна, и кто она такая, чтобы укорять его в этом?              Следующее мгновение заставило её вздрогнуть. Анна Михайловна столь была поглощена картиной за окном, так далеки были её мысли от сегодняшнего визита господина К., что она в самом деле не услышала, как за спиной раздались шаги. В оправдание, господин К. в самом деле шагал нарочито медленно и тихо, будто боялся спугнуть наваждение, овладевшее хозяйкой. Он с несколько секунд оглядывал её со спины, а потом вдруг поддался вперед, накрывая ладонями её опущенные плечи. Наверное, не стоило даже говорить, какое восхищение завладело господином К., когда он смог вот так, беспрепятственно, коснуться Анны Михайловны, без лишних глаз, без непрошенного внимания. И то, как она замерла в его ладонях, словно встрепенувшаяся лебёдка, окончательно убедило Дмитрия Николаевича в правильности своих убеждений. Анна Михайловна была восхитительна, и то, сколько желал её в свои жадные объятия господин К., в самом деле было сложно уяснить не испытывавшему столь сильного вожделения человеку.              — Я ждал этого дня, — выдохнул он, поддаваясь вперед и касаясь носом её затылка. — Мучительно и медленно, но, Боже мой, как вы прекрасны, Анна Михайловна. Я наблюдал за Вами, наблюдал за Павлом Ивановичем, и для меня поистине удивительно, как Вы ухитряетесь сохранять этот образ. Столь холодный супруг для такого жаркого сердца...              Если взглянуть сейчас в глаза господина К., несомненно наткнешься на пламень. Пламень страшный, обжигающий, испепеляющий до первородного состояния пыли. Его восхищение можно было сравнить с восхищением охотника, подстрелившего дичь, с голодом человека, который не употреблял пищу с неделю, и теперь жадно вгрызался в мясо своими зубами. Ладони медленно скользнули вниз, до локтя, а оттуда прямо на талию, где сжались и притянули к крепкой груди.       Анна Михайловна, до того пребывающая в жутком оцепенении, только сейчас осознавала бедственность своего положения: она здесь с этим мужчиной, который желает заполучить её расположение несколько иначе, чем того желают друзья и приятели, вокруг ни души, а Дмитрий Николаевич весьма закономерно превосходит её по силе. Она просто не сможет дать отпор. Возможность к движению вернулась к ней лишь тогда, когда руки мужчины оказались там, куда доступ воспрещался всем, кроме супруга и партнеров по танцу. Поза показалась ей слишком интимной, некстати нахлынули воспоминания с самого светлого дня, дня их с Павлом венчания, и от контрастов ощущений она задохнулась. Этот мужчина, совершенно чужой и, честно говоря, столь неприятный ей в эту секунду, посягал на святое. На её честь и верность, а эти принципы предать Анна Михайловна никак не могла, и одна мысль о подобном вызывала в ней тошноту и ужас.              – Дмитрий Михайлович, прошу Вас, уберите руки.              Даже прикасаться к нему было сейчас невыносимо. Ей казалось, что чужие руки раздирают кожу, прожигают ее до костей, и на секунду почудилось, что прямо сейчас она сгорит в адской агонии, которая не могла идти в сравнение с наслаждением, которое приносили ласки супруга. Липкий страх сковал легкие.              — Я понимаю, милая, — шептал он до ужаса пошло, продолжая настойчиво прижимать её к груди. — Тяжело довериться кому-то после холодного супруга. Но я вижу Ваши взгляды, я всё понимаю и также горю в ответ. Не противьтесь, я доставлю Вам удовольствие, я готов восполнять пробелы, которые так досадно оставил Павел Иванович.                     «И ему хватает смелости говорить о моем муже! — задыхалась от возмущения Анна. — Да как он смеет? На что вообще он рассчитывает надавить?»                     — О каких взглядах идёт речь? Я не подала Вам ни единого повода, ни одного крохотного намёка! Да отпустите Вы, наконец! — силы вернулись к ней, она рванулась, и это действие позволило ей выиграть время, чтобы обернуться, оказавшись в новой ловушке: руки господина К. оказались по обе стороны от её бедер на подоконнике, и он призывно вжал её в дерево между собой и окном. Лишь сейчас смогла она увидеть дьявольский оскал и уверенность, которая едва не лилась из его ушей. Дмитрий Николаевич в самом деле был столь уверен в собственном превосходстве, что соблазнение для него было лишь вопросом времени. И он был убежден, что время пришло, что Анна Михайловна столь очарована, столь без ума от его фигуры, что готова покориться прямо сейчас. Даже её резкий отказ вызвал лишь усмешку. Да что, в самом деле, творится?       — Нежное создание, как чудно Вас взрастили, — прохрипел он, касаясь пальцами её щечки. Анна ушла от касания в ту же секунду. — Я обещаю Вам подарить наслаждение, о котором Вы даже не мечтали. Любое желание, любая сокровенная мечта...              — Я мечтаю, чтобы Вы оставили меня со своими непристойными предложениями, — сверкала глазами в ответ хозяйка, и вся её поза выражала борьбу. Дмитрий Николаевич закинул голову, лицо исказилось в наслаждении на несколько секунд, а потом вернулось к созерцанию Анны, словно она уже была зверем, загнанным в тупик. Так оно, в сущности, и было, если не учитывать того факта, что они все-таки находились в её имении, а вокруг так или иначе могли оказаться верные слуги. Так что действовать нужно было на опережение.              — Да не упрямьтесь вы! — вскрикнул опрометчиво господин К., наконец, притягивая её к себе до того сильно, что ладонь сжала бедро и осталась там в самом непристойном положении. И это было спусковым крючком, потому что Анна, привыкшая к домашнему и не имевшая в подобными «ухаживаниями» дела, вдруг ощутила до того пронизывающий страх, что голова её отдала приказы телу быстрее, чем даже она сама могла сообразить. Раздался оглушительный звук пощечины, и она ускользнула, пока Димитрий Николаевич хватался за пораженный участок кожи. Отскочив подальше, она забегала глазами по комнате, намереваясь улизнуть, но господин К. уже успел прийти в чувства. Выходка жертвы не на шутку разозлила его, и он в два шага оказался рядом, более не медля. Его ладони шарили по юбке, прижимая Анну Михайловну к себе и нмереваясь совершить поступок, который в мгновение обесчестил бы всё, что так тщательно взращивала в себе Анна Михайловна всю сознательную юность. Она вскрикнула, слезы выступили на глазах, и её ножка очень удачно поднялась, ударяя господина К. между ног. Дезориентированный, он согнулся пополам, поднимая глаза на хозяйку. Сейчас Анна была похожа на бешеную кошку, взъерошенную и оскорбленную. Её ладони взметнулись к груди, сама она крупно дрожала не то от страха, не то от возмущения.              — Убирайтесь, — прошипела она, и в голосе её осталось мало человеческого.                     К счастью, на подозрительные звуки подоспели слуги. И не одна Агриппина, а целый набор: Агриппина Ивановна, Манька и даже Григорий как-то удачно оказался неподалеку. Так что ввалились они в гостевую втроем, глядя по сторонам и пытаясь обнаружить источник беспорядка. Когда, наконец, прошло с несколько секунд, Агриппина Ивановна осознало страшное, и лицо её изменилось.              — Я думаю, Дмитрию Николаевичу пора, — постаралась выпрямиться хозяйка. Получалось у неё откровенно плохо, но слуги и так поняли её без слов. — Проводите гостя и проследите, чтобы он без проблем погрузился в свой экипаж.              Господин К. с трудом подавил смешок, поправил лацканы своего пиджака и направился к выходу, нехорошо глядя на Анну Михайловну.              — Я не прощаюсь, — объявил он на выходе, впрочем, не испытывая ничьего терпения и самостоятельно покидая комнаты. Только когда его сина скрылась за дверью, Анна Михайловна позволила себе осесть на диване, закрывая рот рукой. Она куталась в свою накидку, будто бы была в одном исподнем и жутко стыдилась своего положения. Не стоит объяснять, что значит честь для благородной дамы, и сейчас Анна была подавлена. Ему неумолимо казалось, что ещё чуть-чуть, и случилось бы фатальное. Ощущения ее не подводили.              — Ни слова... Павлу Ивановичу, — произнесла она с нажимом, выдавливая слова из гортани, будто резко сковал спазм. Манька мелко затрясла головой, наконец понимая, что чуть не произошло в этой комнате. Агриппина Ивановна проворно, словно пантера, оказалась рядом, опуская ладони на подрагивающие плечи.              — Хорошо, матушка, хорошо. Пойдёмте, Вы примите ванну и ляжете. Пойдёмте, милая, дрожите же...                     Умывали её в четыре руки, потом переодевали в рубаху и укладывали. Благоразумно отвели в покои супруга, и Агриппина осталась рядом. Боялась жара, но уснула Анна Михайловна мертвецким сном и даже не двигалась более, действительно надежно спрятанная в царстве Морфея. Сжалился потревоженный разум, не стал более мучить.              Павел Иванович не солгал — вернулся он в самом деле уже под утро, уставший и вымотанный. Пока прислуга грела ужин, он принял ванну, сменил одежду и спустился в столовую. На входе он встретил Агриппину Ивановну, которая напряженно заламывала пальцы. Её лицо было искажено какой-то жестокой думой, которую он страшился раскрыть: никогда Павел Иванович не видел её столь напуганной, пожалуй, только после вести о потере ребенка. Поэтому её присутствие заставило его напрячься, но Павел всё равно растянул на губах осторожную улыбку, пытаясь отвлечь себя от дурного.                     — Агриппина Ивановна, как дела дома? Как без меня, справляетесь?              — Ничего, батюшка, помаленьку.              — К теплому сезону готовы?              — Да, вполне.              — Ничего не течёт, не ломается?              — Нет, что Вы.              — А Анна как? Не хворает больше?              — Нет, Бог отводит.              — Да что же тогда приключилось, чёрт возьми? — не выдержал он, сводя брови к переносице. Уж это было в самом деле странно: невозмутимая Агриппина Ивановна, которая так прямолинейно высказывалась по поводу и без, вдруг не находила слов, будто нашкодившая гимназистка.       Агриппина Ивановна выдохнула, понимая, что загнала себя в ловушку. Она, если честно, и не думала спускать этот случай со счетов, поскольку страшно боялась его повторения, но вот сообщать такое было сродни казни. Не доглядела.                     — Батюшка, простите меня. Я совсем даже не знаю, как сказать такое...              — Как есть, так и скажи.              — Я обещалась Анне Михайловне ни слова, — виновато прошептала она, и щеки её загорелись нехорошим румянцем, так что ей срочно пришлось прижать ладони к десницам, дабы успокоиться. Только пожар внутри это не уняло. — Но Вы должны знать, потому как я очень боюсь на нашу барышню. Сегодня приезжал господин К...              Павел напрягся. Он не мог вообразить, что такого страшного могло приключиться, но нехорошая догадка коснулась его сердца.              — Он пытался воспользоваться тем, что Вас нет дома. Когда мы услышали странные звуки, крики, — она сглотнула, — мы сразу поспешили в гостевую и, кажется, помешали ему. Анну Михайловну трясло, как осиновый лист. Мне больно даже подумать, что бы случилось, ежели мы...              Лицо Павла менялось каждую секунду. Сначала он смертельно побледнел, потом покраснел так, что вздулись венки на лбу, и Агриппина всерьез побоялась, что с ним случится припадок от контузии, затем руки его сжались в кулаки до хруста, но с губ не сорвалось ни слова. Он вылетел из столовой с такой стремительностью, что Агриппина не успела остановить его даже словом. Через две минуты он снова появился на первом этаже в своём мундире, глухо застегнутом на все пуговицы. От ужина отказался, попросил не ждать и на попытки удержать дома не реагировал. Приказал вывести коня и, едва тот был готов в путь, немедля оседлал и ускакал прочь.              Если оставить переполох, который начался в имении после того, как Павел Иванович ни с того, ни с сего помчался из дому, то наиболее интересным будет разъяснить то, что происходило в этот момент в душе Пестеля.              Домой Павел Иванович ехал с необычайным подъемом. Несмотря на усталость, длительная разлука с супругой многое расставила на свои места. Как казалось ему в тот момент, голова окончательно охладела, и сердце более не совершало необдуманных глупостей, обещая здоровые реакции и стабильность, так что он впервые возвращался без всякого страха и беспокойства. Напротив, сейчас ему казалось, что он в состоянии обеспечить Анечку должной степенью заботы, которую обещал еще до замужества. Он больше не исключал возможность близости, наоборот, желал сделаться супруге другом, ближайшим товарищем, посвятить её в свои планы и, наконец, больше не утаивать ничего. Его невыносимо тяготило то, что он не исполняет своих обещаний, что любая попытка вернуть расположение ситуацией обращалась в хаос, и новые проблемы поджидали их за каждым углом. Так что, вернувшись сегодня, еще и услышав от прислуги, что дражайшая супруга осталась на ночь в его покоях, он в самом деле решил, что всё хорошо. По венам его разлилась приятная усталость, Павел Иванович грезил моментом, когжа спина коснется перины, и он сможет оставить ленивый поцелуй на плече Анны перед тем, как провалиться в сон.              Но новости, полученные им от Агриппины, всколыхнули целую бурю внутри крепкой грудной клетки. Сначала он отказывался верить, но камеристка не была способна на клевету, и уж тем более не допустила бы таких жестоких шуток. Тем паче взволновался Пестель, когда услышал, какую реакцию это преступление против человека вызвало в Анне Михайловне: его прострелило жгучим чувством несправедливости, ярости за посягательство на его. Когда в народе говорили о его безграничной любви к семье, никогда не лукавили. Как уже говорилось, своё Павел охранял ревностно, как дракон свои богатства, а потому не позволил бы никогда такой обиде пройти незамеченной.              Первым порывом было подняться к супруге, разбудить её, успокоить, расспросить, как далеко зашел в своих действиях господин К. Но отрезвление пришло быстрее, чем он успел что-то сделать, так что уже через минуту был готов новый план. Павел разумно рассудил, что если Анна проснется и узнает, что ему уже известны все события минувшего вечера, то никуда ему из дому не отлучиться, а потому действовал он мудро. Ежели супруга и смогла бы его сдержать, то прислуга такой власти не имела, и потому он совершенно спокойно ускользнул из дому, агрессивно дергая поводья.              За один вечер тот, кто был так обласкан в его доме, превратился в злейшего врага. Пестель вспоминал учтивое лицо господина К., и лишь сейчас складывал половинки пазла в целостную картину. В раз вспомнились все взгляды, все комплименты в сторону супруги, которые он напрасно упускал из виду. Нужно было понимать, что одно дело вдохновленный Кондратий, который не выбирает слова, ежели действительно искренен, а другое мужчина не женатый, далекий от искусства, который отчаянно ищет общества его супруги. И чем больше Павел об этом думал, тем больше убеждался: это его вина.              Он скакал, не разбирая дороги. Тело само направляло коня к нужной дороге. Перво-наперво он, конечно, написал письмо, где вызвал господина К. на дуэль. Глупо было предполагать, что Пестель, узнав о таком чудовищном поступке, сделает иначе. И, чтобы в порыве ярости не натворить дел прямо в имении господина К., он разумно передал конверт с белой перчаткой через слугу, а сам развернул коня и поскакал прочь, меняя курс на своего закадычного приятеля Сережу Муравьёва. В том, что тот не откажется быть секундантом, особенно в таком скором деле, Пестель не сомневался. Серж вообще редко подводил его, из серьёзного Павел запомнил лишь расхождение во взглядах на революцию. И тем не менее, хоть дуэлей прежде у него числилось совсем мало, и чаще всего решались они мирно и без обиняков, руки у Пестеля не дрожали. Напротив, весь он был до того холоден, до того выверенным казался план действий, что Павел нисколько не сомневался — обидчик получит по заслугам.              — Павел Иванович? — Сергей появился на пороге в совсем неприличном виде: мундир на нем был расстегнут, как после продолжительной кутьбы, но гуляний вчера вечером не было, об этом Пестель догадался по чернильному пятну на щеке. Выходит, работал Сергей Иванович до поздней ночи, как того и требует его и без того шаткое положение. — Вы чего в такую рань? В гости что ли?              Несмотря на скудный сон, шутить Муравьёв-Апостол ещё не разучился, и теперь улыбался ему полусонно, но всё с той же неизменной лисьей улыбкой. А вот Павлу шутить было некогда.                     — Сергей Иванович, прошу прощения за столь внезапный визит. Мне необходимо, чтобы Вы были моим секундантом.              Улыбка исчезла с лица, будто её и не бывало.              — Разрешите поинтересоваться?..              — Господин К. оскорбил честь моей жены.                            Сергей отступил, пропуская Пестеля внутрь, и более не задал ни одного вопроса. Дуэль была назначена на самый ранний срок, какой только был возможен, и в шесть утра они уже двигались в сторону горной переправы, где Пестель и обусловился встретиться с господином К.              — Если приедет и не струсит, — хмурил брови Сергей Иванович, которому тоже такое происшествие не доставляло никакого удовольствия. — Ежели посмел как трус заявиться в Ваш дом, пока Вас, Павел Иванович, нет, то глаза в глаза не посмеет.              — Вы плохо сведущи в наглости людей, — отвечал ему Пестель, поправляя на руках перчатки. — Если совести совсем нет, то будет героем себя считать, на амбразуру полезет, но не признает, что дурак.                     В самом деле, стоило им показаться на месте сбора, как оказалось, что и господин К. уже тоже прибыл. Более того, секундантом у него был какой-то щёголь, по лицу которого складывалось впечатление, что он вовсе никогда не держал в руках оружия, а сам Дмитрий Николаевич выглядел до того самодовольно, что Павла Ивановича снова захлестнула ярость: и с этой рожей он посмел прикасаться к его жене и совершать столь непристойные действия? Как могло вмещаться столько веры в себя в одном ничтожном человечишке? Неужели в самом деле думал, что не настигнет справедливая кара? Впрочем, это было уже и не важно, потому что Серж, похлопав его по плечу, удалился на несколько минут с секундантом господина К.              — Павел Иванович, может, передумаете? — забавился Дмитрий Николаевич, впрочем, делал он это издалека, будто в самом деле опасался разъяренного супруга.              — С чего бы это? — не моргая поинтересовался Пестель.              — Я моложе, руки у меня еще не дрожат. Авось и попаду в Вас, — продолжал свой анекдот господин К.              — Авось и попадете, — кивнул Пестель. — Зато я точно не намерен промазать. Ваше горе, что я не откупаюсь одними только извинениями, когда речь идет о чести моей жены.              — Тогда давайте проверим, кто более везуч?              — Предлагаете пистолет ко лбу?              — Верно. Заряжен будет только один. Одной пулей.              — Хорошо, — беспечно кивнул Пестель. — Мне и одной хватит.                     Вернулись секунданты, и едва молодые люди объявили им свою волю, оба ужаснулись. Пять шагов и только один заряженный пистолет — это же настоящее самоубийство для оппонента! А они еще и врача не захватили, нарушая половину правил!                     — Господа! Господа, не стрелять! Не стрелять, я Вам говорю!                     На своих маленьких ножках к ним бежал, собирая все выступы и неровности, Аким Васильич. Его пенсне смешно взлетало каждый раз, когда он переставлял ноги, редкие волосы были в беспорядке, зато костюм выражал особенную изящность и будто бы был подобран специально для такого случая.              — Не стреляйте, — он остановился, переводя дух. И пока оппоненты обратили все свое внимание на него, секунданты быстро заряжали пистолеты. — Не стреляйте! Давненько у меня на памяти не было дуэлей, не могу пропустить ни секунды.              — Аким Васильич, как я счастлив, что вы согласились приехать столь внезапно! — Павел широко улыбнулся. Теперь-то дуэль пройдет по всем правилам, хоть он и не был намерен оставлять противника в живых. И всё-таки не хотелось прослыть сумасбродом, поэтому он разумно решил, что пусть лучше фигура врача присутствует, чем после разгребать ненужные последствия. Впрочем, когда дело доходило до дуэлей, последствия возникали редко.              — Господа! — раздался голос Сергея Ивановича. — Прошу выбрать оружие.              Первым метнулся вперед господин К. Он долго смотрел на пистолеты и, обманчиво потянувшись к ближайшему, в итоге ловко ухватился за тот, что был повернут к Пестелю. Его лицо озарил нехороший оскал, и он вернулся к барьеру, любовно оглаживая дуло оружия. Павел делал выбор с меньшим энтузиазмом, ни один мускул его не дрогнул, когда он одними пальцами брал пистолет в свою руку. Только надо отметить, что Пестель в самом деле был старше: у него больше опыта, он воевал, а потому совершенно не секрет, что некоторые тонкости он знал отлично и уж куда лучше господина К. Например, взгляд Сергея, который выражал одну простую истину: секундант Дмитрия Николаевича полный профан. Или то, что заряженный пистолет немного тяжелее по весу, чем обыкновенно разряженный.              — Внимание, господа! — снова объявил голос Сергея Ивановича. — Не желаете ли вы примириться?              — Нет, — отрезал Павел, не глядя ни на секундантов, ни на противника. Он ловким движением нажал на клапан и проверил самостоятельно, исправно ли огнестрельное.              — Хорошо, ваша воля, — сложил руки за спину Муравьёв. — Один пистолет заряжен, другой нет. Барьер пять шагов, стреляете по очереди. Дмитрий Николаевич первый. Господа, к барьеру!              Они шагнули в одно время, синхронно занесли пистолеты, и Дмитрий выстрелил в ту же секунду. Лицо Павла Ивановича не изменилось, только по мундиру расползлось красное пятно в районе ключицы: промазал, метил всё-таки в сердце. Сергей Иванович замер. Он желал было поддаться вперед, чтобы подхватить друга, даже Аким Васильич схватился за свой саквояж, но Пестель под самодовольную улыбку господина К. поднес два пальца к красному пятну, собрал влагу и растер её между пальцев. Сергей Иванович выдохнул, а Дмитрий Николаевич побледнел, как смерть.              — Ягоды? Господа, прелестная шутка, — улыбнулся самой беспечной своей улыбкой Пестель. Он вскинул пистолет, и в эту секунду грянул настоящий выстрел. Не шуточный.                     Анна Михайловна примерно в это же мгновение проснулась в имении и, не обнаружив супруга рядом, сильно изумилась. Она более всего переживала, что тот задержался, что не дает себе отдыха, заботясь о делах полка, и непременно накроет её Пашу болезнь, которая подкосит на длительное время. Закутавшись в халат, она спустилась вниз, натыкаясь в коридоре на Маньку.              — Маруся, — поймала она служанку за локоть. — Скажи, милая Павел Иванович ночью не приезжал?              — Как же, приезжали, — плозо соображала после бессонной ночи она. — Да как приехали, так и укатили. Я не знамши, Вы, барыня, у Агриппины Ивановны спросите. Вот с ней он говорил. Бледнющий был, ужас.              И если Павлу потребовалось время, чтобы осознать новости накануне ночью, то Анна поняла всё безошибочно. Она в секунду сопоставила события вчерашнего дня, Агриппину Ивановну, характер супруга и его отсутствие, и тело её стало совсем ватным.              — Господи, Боже мой, что же это делается? Маруся, зови ко мне Агриппину Ивановну. Немедленно.              Губы Анны Михайловны сжались, она наугад открыла дверь, оказываясь в столовой, и ходила там кругами, перебирая складки ткани. Смотрела на часы: еще совсем рано, и ежели дуэль...       От одной мысли об этом становилось дурно. Подумать только, из-за этого глупца она могла лишиться мужа! Дуэли оканчивались по-разному, она многое слышала про них от младшей сестры, которая всё витала в облаках и считала романтичным такое падение в объятия смерти. Варюша Бог знает где добывала вести о том, кто стрелялся, из-за чего, кто ранен или убит. Оставалось надеяться, что гоподину К. не повезет, и опыт Павла возьмет своё.              Агриппина Ивановна снова входила в комнату нашкодившей гимназисткой. Она не знала, как смотреть хозяйке в глаза, запоздало вспоминая современные нравы. И дело было скорее не в Павле Ивановиче, сколько в современных нравах. Промолчи Пестель на такое оскорбление, и пострадала бы его честь в лучшем случае, а в худшем проступок мог бы и повториться, только господин К. обдумает свои ошибки и поступит искуснее. Однако вид всполошенной хозяйки только сейчас подсказывал ей страшную правду: в самом деле, Анна может остаться вдовой, не прожив в браке и года. И ежели другая бы нашла себе супруга быстро, то в случае с Анной Михайловной она не была уверена. Как бы та не осталась одна до конца своих дней. Да и Павла жалко, хороший же, хоть и дурной на голову.              — Матушка...              — Молчите, Агриппина Ивановна, — Анна стояла, вцепившись пальцами в спинку кресла и не глядела на камеристку. Она пыталась справиться с тяжёлым комком в горле, который никак не хотел исчезать, и оттого на глазах против воли выступали слезы. Сколько несчастий принёс в их дом господин К. одним лишь своим поступком! — Я просила, я почти приказывала Вам не говорить Павлу ни о чём. Вы мне обещали?              — Обещала, матушка.              — Тогда почему я просыпаюсь с вестью, что мой супруг, безвылазно проведший на службе три дня, вернулся домой и стремглав унёсся, едва поговорил с Вами минуту? — она вскинула глаза на Агриппину Ивановну и смотрела до того внимательно, что любому стало бы совестно. — Как это прикажете понимать?              — Матушка, я хотела как лучше. Я же понимаю, что произошло, Вы не сможете этого скрыть. Павел Иванович должен был знать.              — Должен? Чтобы ускакать на дуэль и поставить на кон свою жизнь, да и мою тоже?                     Из её груди вырвался рваный вздох, и вместе с ним по лицу покатились слёзы. Дальнейшие полтора часа ожидания протекли страшной вечностью, и лишь когда за окном раздалось ржание лошадей, она встрепенулась раненной птицей и поспешила к дверям в имение, чтобы узнать новости из первых уст, не через оконную раму. И какое же облегчение она испытала, когда увидела своего супруга, спокойно входящего в внутрь. Живого.              — Pasha, c'est quoi cette nouvelle? Dis-moi si tu as la tête sur les épaules ou pas? S'engager dans un duel, c'est juste drôle! Et si tu étais blessé? Et si tu étais mort? — без остановки гневалась она. — C'est quoi? C'est du sang? Mon Dieu, tu es blessé?              — Тише, тише, — Павел не реагировал на её упреки, на повышенный тон в голосе. От него не укрылись мокрые щеки и дрожь по коже, как бывало с супругой только в моменты сильного испуга. Он медленно перехватил её ладони, без стеснения оставляя на костяшках пальцев поцелуи. Успокоить, сделать так, чтобы не тревожилось. — Со мной все хорошо, это просто сок брусники. Ma chère, всё хорошо. Я не мог так просто отпустить Дмитрия Николаевича, не после того, что он сделал. Прости меня, прости, что напугал.              И только утянув её к себе в объятия, Павел почувствовал, как крепко она цепляется за его плечи, как напряжены мышцы и как сильно боится Анна удостовериться в реальности.                     — Пойдём отдохнём, милая. Мы оба заслужили.                     Сегодня утром они засыпали вместе. Анна не нашла в себе сил отпустить супруга от себя, да и он ни за что не позволил бы ей лечь отдельно, поэтому голова правильно легла на плечо, а её ладонь опустилась где-то в районе груди, слушая сердцебиение.                     — Спасибо, — вдруг прошептала она, почти даже не шевелясь.              — За что? — Пестель ощущал покой, когда мог вплетать пальцы в её волосы и гладить кожу головы подушечками.              — За то, что защитил. Я знала, что ты не обманываешь, и хоть я всё ещё злюсь на то, что ты подвергаешь себя опасности, мне стало спокойнее.                     Ещё бы, думает Павел Иванович, вспоминая бездыханное тело господина К. в овраге.                     — Как я могу иначе? — за окном уже поднималось солнце, а они всё еще не ложились. Вернее, Анна спала, но едва ли после таких потрясений этого будет достаточно. — Сегодня у меня совсем никаких дел. Предлагаю лечь спать, а там, как проснемся, прогуляться по парку. Я бы выпил вина, что скажешь?              — Скажу, что это очень хорошая идея, — зевая, произнесла Анна Михайловна и, наконец, закрыла глаза.                     Весна брала своё, и роковая история сблизила их снова. По пробуждению они в самом деле отправились на импровизированный пикник, вечером вместе устроились в покоях в мягких креслах и, после разговоров про визиты Мишеля, Пестель извлек из ящика свою «Русскую правду», предлагая супруге прочитать. И когда Анна Михайловна, вникая в содержимое документа, вдруг начала задавать вопросы, его лицо расслабилось. Очередная льдинка начала медленно таять. И это было прекрасно.