Сестрёнка. 1819 год. Лето.

      «В небольшой уютно обставленной комнате горел камин. Дрова потрескивали, разнося по помещению приятный древесный запах. На столе тускнел огарок свечи: не вынужденная мера экономии, скорее убеждение хозяйки, о котором не перестает ворчать матушка. Ночь дышала в окно своей прохладой, и к аромату горящих дров, сочащихся смолой, примешивалась свежесть, оставшаяся после летнего дождя. В окно залетали редкие мошки, и толстый рыжий кот, зевая, дергал ухом, когда они надоедливо вились около пушистого тела.       Хозяйка комнаты сидела на кровати, подогнув под себя ноги, и методично водила гребнем по волосам. Они струились по плечам, поблескивая в свечении комнаты, а юная особа насвистывала себе под нос незамысловатый романс, недавно услышанный в театре.              — Анечка, расскажи сказку!              Маленький ураганчик, младше самой Анны на несколько лет, ворвался в комнату уже по-хозяйски. Маленькой Варе в этом доме позволялось больше, чем старшим сестрам: прерогатива младших детей, которая никогда не будет доступна первенцам. Варвара, с толстой косой за спиной и в легкой ночнушке, плюхнулась на кровать животом и подперла подбородок ладошками. Каждый вечер запускался незамысловатый ритуал.              — Варвара, — сурово покачала головой Анна. — Время позднее, завтра матушка повезет в столицу. Давай отложим на завтра, отправляйся в постель.              — Ну-у-у, — протянула Варя, переворачиваясь на спину. Она раскинула руки и скорчила страдальческое лицо, будто перенесла только что смертельную обиду. — Я теперь совсем не усну. Ну расскажи, у тебя всегда такие интересные сказки!              — Ты всё равно выбираешь раз за разом одну и ту же, — вздохнула старшая девочка, откладывая гребень на небольшой столик. — Про принцессу и пропавшего принца?              — Да! — воскликнула Варюша, болтая в воздухе ногами. — Пожалуйста, Анечка! Я сразу же усну!              — Ну хорошо, — вздохнула девочка, — забирайся под одеяло.              — Давным-давно, когда не было привычных государств и императоров, вокруг летали драконы и гуляли экзотические звери, а деревья росли так высоко, что доросли до небес, в одном королевстве жил король. И была у него принцесса, да такая прекрасная, что каждый, от простолюдина до знатного человека, мечтал удостоиться хоть одного её взгляда, одной мимолётной улыбки. Король очень любил свою единственную дочь и никогда бы никому не позволил её обижать, а потому, когда пришел час выдать её замуж, он подбирал жениха очень тщательно. Много достойных кандидатов на руку и сердце сыскалось в королевстве и за его пределами, но была единственная проблема: никто принцессе не приходился по сердцу, и раз за разом сыпались отказы.       Однажды принцесса вместе с фрейлинами отправилась на прогулку: она шагала босыми ступнями по душистым полям, собирала цветки для венков и то и дело пыталась убежать от пожилых нянек. Погода была прекрасной, солнце мягко ложилось своими лучами на землю, как вдруг внезапно что-то в небе вспыхнуло, и сопровождающие повалились в беспробудной спячке. Как бы ни пыталась их разбудить принцесса, но всё без толку. В это же время цветы, растущие по всему полю, зашевелились, позакрывали свои бутончики, и из оставшихся протянулась вдаль тропинка, призывно маня за собой. Принцесса поднялась с колен, нерешительно оглянулась на виднеющийся вдали замок, но пошла, потому как любопытство всегда преобладало над здравым смыслом. Шла принцесса, шла, и забрела в самую чащу леса. Долго она брела по тропкам, исколола все ноги о шишки, еловые иголки и сухие веточки, и, наконец, оказалась на опушке. Смотрит принцесса, а перед ней стоит принц, красивый до умопомрачения, глаза блестящие, нежные. Так и обомлела принцесса, не шелохнутся. Только позже поняла, что принц-то из мрамора, неподвижный, а выглядит как живой. Тогда решилась принцесса: сделала шаг, второй, третий. Когда оказалась она рядом, прикоснулась ладонью к холодному камню и вмиг погрустнела. Мир потерял краски, перестал радовать ее взгляд, и не помнила она, как вернулась домой.       Ужаснулся король: через пару дней совсем осунулась его любимая дочь, перестала выходить из дома, всё сидела у окна или лежала в постели. Послал тогда король за лекарями, но всё безуспешно, потому что лекарства от её недуга не находилось, и все только руками разводили.       Но однажды посетил королевство таинственный незнакомец. Никто его не видел, но все говорили, передавали из уст в уста истории о его похождениях и отчего-то все точно знали, как он выглядит. Только никто не знал ни имени, ни кто этот человек, ни откуда он. И явился незнакомец во дворец, напросился к королю на визит, сказав, что сможет вылечить принцессу, что есть у него средство. Но поставил условие: должен король отдать принцессу ему в жёны, а если обманет, то постигнет королевство страшная кара. Король любил свою дочь до такой степени, что согласился. Привели принцессу, скинул незнакомец с себя плащ, и мигом потухший некогда взор вспыхнул, принцесса заулыбалась и повеселела. Она узнала в незнакомце мраморного принца, который забрал её покой, и мгновенно согласилась стать его женой. Стали планировать свадьбу, начал принц собираться прочь из королевства вместе со своей невестой, и тогда ужаснулся король: придется ему навсегда расстаться со своей единственной дочуркой. Родился у короля план: ночью он приказал схватить принца, вывезти его из государства и обвинил его в краже, так что путь обратно ему был отрезан. Король ликовал, ведь дочь останется рядом, и недуг её вылечен. Только наутро принцесса исчезла бесследно, не забрав ни одной вещи из своих покоев, а королевство медленно пошло ко дну вместе со всеми жителями.       До сих пор ходят слухи, что по полям в полнолуние гуляет молодая пара влюбленных, плетет венки и озаряет леса своим звонким смехом, а затонувший город до сих пор покоится на дне океана, и только самый смелый путешественник сможет найти его вместе со всеми затонувшими богатствами.              К концу сказки Варюша всегда сладко спала, уронив кудри на подушку, а Анна со спокойной душой укладывалась рядом, подоткнув одеяло под младшую сестренку.»                     Когда на дворе настало лето, самые первые жаркие деньки июня, небо вдруг стало до того чистым и прозрачным, словно стекляшка, за которой разлили что-то невообразимо голубое и светлое. Облака не радовали своей спасительной тенью: солнце слепило, жарко проливалось на землю своими лучами, так что прислуга замучилась бегать с ведрами, дабы полить все нескончаемые посевы. Всходило всё на удивление хорошо, и то ли в том была заслуга Агриппины Ивановны, которая регулярно давала нагоняя, если огороды не ко времени увлажнялись, то ли природа в самом деле сжалилась. Оставлять своих отпрысков без урожая было совсем бесчеловечно. Впрочем, на то она и природа, ей чуждо всё человеческое.              К лету пришли нежданные новости: только Павел Иванович получил свой заслуженный отпуск, как срочно вызвали его в полк, не уточняя назначения. И как не возмущалась супруга, что отвлекают от отдыха, а поделать ничего Пестель не мог. Да и сам он беспокоился: что за срочность такая, разве не могут без него разобраться? Стало быть, в частях проблемы, раз требуется его присутствие. Впрочем, со временем это уже стало привычкой, и Анна не сердилась в самом деле на частые отлучения. Скорее вздыхала и причитала для приличия, да и Павла очень забавило успокаивать свою вторую половину, когда случалось. Обыкновенно он задабривал её какими-нибудь обещаниями и идеями о совместном досуге, но иногда то и не требовалось, потому что Анна очень умело находила выход сама, говорила о том, как незаменим ее супруг, раз ни одного дела без его участия не обходится.                     В этот раз дернули его не просто так.                     День был жарким и томным. Крестьяне лениво переставляли ноги по двору, мужики в полях косили огромными острыми косами, девки перебирали ягоды под деревом или, улучив свободные полчаса, сбегали к реке. Искупаться.       Анна Михайловна с утра окончила занятия с новыми учителями, хотя, впрочем, на такой жаре учиться хотелось меньше всего. Забавный французик, которого она избрала себе в наставники, искренне изумился надобности своего назначения, когда принялся выяснять, чему уже обучена Анна Михайловна, потому как никаких проблем с языками и историей у нее не наблюдалось. Зато в философии нашлись пробелы, а фехтованию он наотрез оказался учить жену столь горячного господина.              Анна такого отказа не поняла, однако спорить не стала, боясь повредить тонкую душевную организацию французика. Вопрос в то время встал очень остро, потому что она во что бы то ни стало хотела обучиться этому занятию. Раздумывала Анна целых четыре дня, не находя ответа, пока как-то раз не вышла во двор и не застала супруга, безмятежно растянувшегося в траве. Таким он был только здесь, в имении, потому как за неподобающий вид никто не выскажет, а вот так, на солнышке, в портках и рубахе, он любил. Особливо если с каким-нибудь фруктом в руках или прикрывши лицо легким платком...              Анна прошла к нему неторопливо, Павел щурился от лучей, настойчиво касающихся его щек, носа, лба. Когда она присела рядом, повернул голову, обращая на супругу внимание.                     — Испачкаешься. Агриппина замучается платье стирать.              — Оставь, этим давно не она занимается. Да и, собственно, это обязанность. Ведь и мы же люди.              — Ну хорошо, хорошо. Не докучаю. А всё-таки прекрасный день! Как жарко, как солнечно...              — Да, в самом деле, — Анна притихла на пару минут, а после снова обратила взгляд на супруга. — Паша, готов ты исполнить мою просьбу?              — Это какую? — настроение у Пестеля было отличным, он улыбался широко, хитро, словно замышлял какую шалость. На деле до шалостей сейчас было далеко: лениво, и двигаться ему совсем не хотелось.              — Научи меня фехтовать.              — Как? — вскинул брови он, не теряя прежней улыбки. — Anchen, милая, на что тебе? Ведь, кажется, я пока еще в состоянии держать оружие и защитить тебя. На войну ты, насколько я помню, тоже не собиралась. Или что изменилось?              — Не смейся, пожалуйста, — отмахнулась Анна. — Просто хочу уметь. Это воспрещается?              — Нет, изволь, почему же запрещено. Ежели хочешь, то пожалуйста, я с удовольствием, только обождем. Отпишут мне отпуск, тогда пожалуй...                     Слова Павла Пестеля никогда не бывают пустым звуком, так что вскоре он правда договорился с супругой о первом занятии, да вот незадача — в полк-то как раз и вызвали. Раздосадованный таким известием, он почти боялся сообщить супруге о своем отъезде, но та восприняла его на удивление спокойно. Да, возмущалась, вздыхала, но успокоилась удивительно скоро.              — Поезжай, — застегивала она пуговицы на его мундире. — Чем быстрее узнаешь, что и к чему, тем скорее вернешься. Тебе отдыхать надо, Paul, так что решай свои дела и домой. Тем более, что у нас совсем скоро поездка, помнишь ты про то?              — Помню, как забыть. Выходит, нужно пошить тебе платье в честь такого события?              — Не люблю расточительств, но, думаю, стоит.              И, пока Павел Иванович удалялся со двора, Анна долго глядела ему вслед, а после прошла к своему столу и неторопливо открыла ящик. На стопке писем лежало одно, совсем недавнее, но перечитанное уже некоторое количество раз:                     «Милая сестрица Анна!              Пишет тебе твоя младшая, Варвара. Сейчас, наверное, ты рассмеешься и скажешь, что никакая я не Варвара, а Варюша, Варька, Егоза, и будешь не права! Пишу тебе, милая, чтобы поделиться счастием: граф заслал сватов, и я дала согласие. Вообразить себе не можешь, Аннушка, как я счастлива. Граф красив, умён, любит меня так, что готов днями не отходить. Я живу сейчас как в романе французского писателя, право, так хорошо мне, сестрица!              Без тебя и без Татьяны мне было особенно невыносимо. Сама помнишь наши порядки, и если унылые будни могла скрасить ты нашими забавами, то теперь я совсем одна. Не знаю, что бы я делала, ежели бы теперь граф не заслал сватов. У него уже решено со свадьбой, играем совсем скоро, так что я с нетерпением ожидаю тебя и Павла Ивановича! Уж так давно тебя не видела, страсть как соскучилась. А еще немного хвораю, но всё пустяки. Это лето дурно на меня влияет, сама помнишь, как мне невыносимо в жару...»              Анна сложила письмо, и улыбка коснулась её губ. Хвала небесам, и Варюшу удачно пристроили. Судя по письмам сестры, граф в самом деле питал к ней самые нежные чувства, так что за судьбу младшенькой она была относительно спокойна: веселая, резвая, Варюша наверняка завоюет обожание и трепетные ухаживания и после брака. По крайней мере ей хотелось на это надеяться.       Понемногу налаживалось всё: и у Варюши, и у них с Павлом Ивановичем, и даже у Татьяны дела пошли лучше, чем прежде. По крайней мере письма не сквозили уже той ужасающей тоской и смертельной усталостью. Это не могло не радовать, потому что сестер своих Анна Михайловна очень любила. Наверное, было единственное прекрасное, к чему приучили их родители, и этим прекрасным была забота о ближнем. Стоит отдать должное матушке, но письма всегда приходили не позже, чем раз в месяц.              Варвара в самом деле не чаяла души в своём будущем супруге: сколько раз уже Анне приходили письма, где она вздыхала, сравнивая графа с принцем из сказки, мечтала, что он увезет её прочь из родного дома и всё переживала, что не посватается. Посватался, привез подарков, наотрез отказывался уезжать, пока не услышит ответ. Варя, как истинная кокетка, обещалась подумать, а сама себя грызла каждую ночь: вдруг оскорбится строптивостью невесты, уедет, не дождется ответа. Оказалось всё лучшим образом, и теперь Анна Михайловна была спокойна. И, пока она ожидала супруга из полка, она переделала добрую половину дел, которую они планировали разделить на неделю. Сначала она направилась в их сад, чтобы организовать высадку новых цветов в клумбы, затем прошлась по имению, согласовала цвет стен в новых постройках, местоположение загонов для овец и коз, а после вернулась домой, и там уже разгулялась по полной.              По прошествию года стали вскрываться в поведении Анны Михайловны некоторые несвойственные ей ранее черты, и в особенности для всегда внимательной к поведению хозяйки Агриппины Ивановны. Иногда Анна, сама того не понимая, бывала особенно нетерпелива, капризна и истерична. Тем чаще это случалось, когда их с Павлом жизнь не омрачалась ссорами, долгими разлуками и неприятными событиями. Вся истеричность и нетерпение неизменно были направлены на связанные с супругом вещи: то домой возвращается слишком долго, то рубахи мужнины, выстиранные прислугой, недостаточно чистые, то любимые Пал Иваныча вишни не растут в этом году так, как в прошлом (недостаточно ухаживали, дескать, точно паразиты поели).       Знавшие женщины только улыбались снисходительно, а молодые косились, ещё не познавши бремя супружества, шарахались, стараясь лишний раз не попадаться на глаза, когда хозяйка намеревалась провести инспекцию работы имения. Всячески угодить старалась разве что Манька, которую хлебом не корми, дай за хозяйкой по пятам семенить.              Зато, стараниями Анны Михайловны, в доме всегда царил уют и порядок: никогда не случалось у них в имении дефицит провизии, дров, свечей или ткани, да и здоровье у баб с мужиками поправилось, хворали редко и приучились не запускать собственные недуги. Поначалу Аннушка даже сама лично в постель отправляла, наказывала, чтобы не подымались, строжилась, но шибко на больных не ругалась. Что ни говори, а если человек мягок к другим, то никакие испытания его не изменят.       А Павла Ивановича Анна в самом деле обхаживала в лучших традициях семейных ценностей, можно сказать пылинки с него сдувала с того самого дня злополучной дуэли. Впервые с самого дня свадьбы она разглядела в супруге ту искорку мужественности, что с годами по отношению к женам угасала в доброй половине брака, тем паче, что в их браке эта искорка толком и не появлялась. Вот поэтому столь неожиданный и опрометчивый поступок всколыхнул в сердце Анны Михайловны заботу и все проступки мужа, даже самые ужасные, она если и не позабыла, то отодвинула в самый дальний и укромный уголок своей души. Судьба, казалось, была к ним благосклонна, или же это они в самом деле нашли в себе мужество даже в таком непростом событии быть друг к другу внимательными. Анна рассуждала об этом много: что мешало ей обвинить во всём супруга, скажем, сам этого человека в дом привел, не защитил, не доглядел, самой пришлось отбиваться, ещё и кулаками после битвы вздумал махать. С другой стороны, мог и Павел себе вбить в голову Господь знает что, упрекнуть в неверности, сказать, что сама спровоцировала, довела до греха, соблазнила. Любой из этих вариантов был абсурден, нелогичен и вгонял в тупик, так что и думать об этом странно. Анна все-таки подумала, и решила, что оно и к лучшему. Никакого жуткого страха после визита господина К. у нее не появилось, а Паша в самом деле стал внимательнее и будто бы спокойнее.              За приятными мыслями и философскими рассуждениями Анна просидела около часа, позволяя крестьянам выдохнуть, а себе привести в порядок собственный рассудок. Она даже ничем толком не занималась, только держала перед собой книгу, но не видела слов, даже страницами не шуршала, погруженная в чертоги сознания. Возможно, Кондратий Фёдорович был прав, и Анна Михайловна в самом деле слишком серьезна и чувствительна. Во всяком случае её «небольшая» заминка оказалась достаточной для того, чтобы не заметить, как вернулся домой Павел. В самом деле, он проник в комнату практически бесшумно, даже не потрудился снять с себя треуголку при входе в имение и замер в дверях, едва показавшись из-за них. Вернувшись, Павел Иванович был в легком замешательстве, что супруга не встречает его у порога, как то бывало обычно, и тревога кольнула его между рёбер. Но теперь, увидев Анну за занятием, он успокоился, и легкая улыбка расцвела на его губах. Пестель поднял глаза к потолку, снова перевел их на супругу и сделал шаг к ней. На звуки шагов Анна обернулась, но взгляд её был отстраненным. Она не сразу поняла, кто перед ней стоит, моргнула несколько раз, а потом улыбнулась ему в ответ. Беззаботно и легко.                     — Я тебе помешал, милая? — осторожно поинтересовался Павел, складывая руки за спиной.              — Нет, конечно нет, — покачала головой Анна Михайловна. — Я и не читала вовсе. Так, думала…              — Это очень на тебя похоже.                     Дистанция между ними оставалась прежней, так что, спустя несколько секунд молчания и переглядок, Анна поднялась со своего кресла и подошла ближе к супругу. Её пальцы мягко коснулись его медных пуговиц, и ладони поднялись до плеч.              — Какой ты у меня красивый, — с легкой улыбкой произнесла Анна.              — Льстишь, — вопреки собственным словам, губы Пестеля растягивались шире.              — Вовсе нет, ты и сам это прекрасно знаешь, — она одарила лаской его щёку, из недавней фурии превращаясь в покладистую жену. — Paul, скажи мне, — Анна оглядела супруга со стороны, чуть отстранившись, — а почему ты в мундире? Ещё и в треуголке, неужели ко мне прямо с порога. Не выглядишь озабоченным плохими вестями.              — А плохих вестей и не будет, — убедил её супруг. Он снова вернул себе излюбленную хитринку, держался статно и немного горделиво, явно испытывая терпение Анны Михайловны. Она вскинула аккуратные бровки и позволила супругу вести эту своеобразную игру. Анна прислонилась бедрами к столу, укладывая руки под грудью, где сплетались завязки легкого корсета. В окно прорывался легкий ветерок, щекочущий оголенные участки кожи. Павел, наконец, приоткрыл губы и заговорил:              — Я был в части. У Витгенштейна. Anette, — он наклонил голову вниз, пряча улыбку. — Мне пожаловали новый чин. Теперь твой супруг полковник.              Анна, не помня себя от счастья, бросилась ему на шею. И дело было совсем не в том, что амбиции супруга и её повышали в глазах остальных, всё-таки быть женой адъютанта не идет в сравнение с быть супругой полковника; скорее её радовали переменны потому, что больше не нужно переживать. Ведь ежели император в самом деле пожаловал Паше чин, то какая уж тут каторга, какие расправы? Да и за супруга гордость брала: своего добьется, пример для подражания, заступник и защитник. Так что за белой полосой в их семейной жизни, следовала белая полоса и в службе.                     — Паша, счастье-то какое, — руки супруга надежно легли ей на талию, — так скоро. За твои заслуги тебе, конечно, надобно было еще раньше пожаловать, но и это невероятное чудо. Погоди... — она отклонилась назад, внимательно вглядываясь супругу в глаза. — А как же это? У вас, кажется, полковников предостаточно. Или я не права?              — Всё верно, — подтвердил Пестель. — В нашем полку штат переполнен, а вот в Вятском…                     Он одним движением стянул с головы треуголку, взъерошил волосы и беспечно опустил головной убор на краешек стола. Вся его фигура выражала довольство ситуацией, а вот Анна никак не понимала его воодушевленности.              — Как? Вятский? Неужели, и ты согласился? — развела руками Анна. — Кажется, если мне не изменяет память, Вятский полк сейчас не в почёте. Это же безнадежный случай, Paul.              — А вот и нет, — Павел Иванович хлопнул себя по ногам и развернулся на каблуках. Вышагивая по просторной комнате, он улыбался как блаженный, то и дело поднимая глаза к потолку, будто на нём Рылеев вывел новую эпиграмму презабавного характера. — Меня, Анечка, не просто полковником позвали. Полк полностью переходит в моё пользование дабы исправить бедственное положение и восстановить дисциплину вместе со справедливостью. Указ самого императора, — он вскинул вверх указательный палец.              Анна расцвела. Она мягко приблизилась, обхватывая лицо супруга ладонями. В воздухе витала радость, искренняя и чистая, схожая с радостью первому снегу или дождю посреди засухи.              — Пашка, какой же ты молодец, — вздохнула она, разглаживая мелкие морщинки под глазами подушечками пальцев.              — Скажешь тоже, — фыркнул добродушно Пестель. — Просто ближе к усадьбе, а возможности-то какие, голова идет кругом.              — Ничего, — успокоила Анна, — сейчас поужинаем, и головокружение пройдет.              — А ещё, — добавил тот, — вскоре нам с тобой предстоит визит в Петербург. Я думаю, ты будешь рада снова увидеть Кондратия Федоровича.              — Да, подарок за подарком, — подметила Анна Михайловна.                     Вечер и в самом деле складывался лучше некуда, и после прекрасных новостей их ожидал не менее прекрасный ужин. Вечерняя прогулка в этот раз выдалась совсем короткой, но это не помешало провести время с удовольствием, а в покоях Павел ещё долго не умолкал, листая рукопись своей «Русской правды» и в красках расписывая супруге прекрасные перспективы будущего державы и их в частности.                     А ещё через неделю начались сборы в путь. Ехать не близко, Павел с ужасом вспоминал суматоху, которая царила в их семейном имении, когда матушка отправляла всю семью на смотрины. Только тогда перспектива была призрачной, едва уловимой, а тут…                     — Такое событие, Павлуш, ты не представляешь, — повторяла Анна, перевязывая ленточкой многочисленные свертки с подарками и коробочки. — Младшая сестра замуж выходит. Ещё один удачный брак. После Татьяны я с ужасом ждала, что и меня выдадут против воли, а тут ты, — она с нежностью поднимала глаза на супруга. — А теперь и Варюша жениха нашла. Граф очень любит её, души не чает. Увезет Варьку прочь в свой сказочный замок, и ждёт её лучшая жизнь.              Без ласки смотреть на Анну было невозможно: она вся будто светилась изнутри, порхала по комнате и в кои-то веки не отказывалась от многочисленных обновок. Павел едва дар речи не потерял, когда узнал, что супруга провела у портного почти три часа. А за день до отъезда к её суете подключилась и Агриппина Ивановна, для которой судьба Варвары имела не меньшее значение.                     — Так, Ванько, вещички плотно запакуй, нето всё порастеряем в дороге. Манька, барышнину одёжу не замарай. Федько, ну куда ты прёшь!                     — Ишь, — веселился Павел, обнимая супругу за плечи. — Какова! Такую бы, и к нам в полк. На мужиков бы села да кнутом погоняла.              — Да-а, — со вздохом протянула Анна, прижимаясь спиной к груди супруга. — Агриппина Ивановна может. Ты знаешь, в нашем имении её опасались все крестьяне. Совсем суровая была, а сейчас, гляди, только по праздникам.              — Хорош праздник, когда в сёдлах такой кучер, — рассмеялся Пестель, утягивая Анну Михайловну в дом. — Пойдём, у нас сегодня ещё много дел.                     Дорога нынче была сухой и неиспорченной ухабами: дожди случались редко, едва увлажняли почву и снова скрывались, будто и не было вовсе. В путь отправлялись на трех экипажах: спереди и сзади по карете с прислугой, а прямо по центру господская, конечно, отдельной повозкой.              — Путь не близкий, — заговорил Павел, когда вереница тронулась. — Давно никуда не выезжали.       Его тон всегда менялся, когда он хотел что-то сказать, но вдруг мешкал, то ли стараясь найти правильные слова, то ли беспокоясь о уместности разговора.              — Не беспокойся так за меня, — Анна сегодня, как и полагается сестре невесты, была в новом наряде. Платье отливало нежно-голубым, накидка на плечах, утеплённая, была обшита мехом, а нежные бархатные перчатки защищали ладони от ветра и сухости. — В дорогу всё взяли, да и экипаж у нас удобный. Сегодня даже не трясет на каждой кочке, помнишь, как на свадьбе нашей?                     Павел коротко улыбнулся. Конечно, такое никогда не забывается. Этот день отпечатался в памяти особенно чётко, даже периодически являлся во снах в мельчайших подробностях. Вспоминались взгляды украдкой, касания рук, доверительные разговоры, воспоминания первого поцелуя, замиравшего на губах, те самые пресловутые кочки, на которых их то и дело подбрасывало и дергало навстречу друг к другу, и тогда на язык ложилось сравнение с планетами и космическим притяжением. В маленьком пространстве экипажа обстановка казалась особенно интимной и личной, время тянулось так бесконечно долго, но так сладко, что подобное теплить в сердце было приятно и радостно.              — Волнуешься? — поинтересовался Павел, заглядывая за оконную шторку. Его всегда прельщали пролетающие мимо пейзажи: они отображали всю суть жизни, её скоротечность и нужду в постоянном движении.              — Конечно. Это же моя младшенькая. Ты знаешь, сколько мы пережили вместе? Я ещё совсем крохотная бегала к матушке, так хотела узнать, будет у меня братец или сестрица, потом играла с Варюшей, укладывала спать и пела колыбельные, сказки рассказывала. А теперь вот, — она сжала между пальцев тонкий шлейф своего платья. — совсем взрослая. Замуж выходит.              — А что такого страшного в замужестве? — изумился Пестель. — И ты когда-то замуж выходила. Что, разве так страшно?              — А как же? — наверное, мужчинам не объяснить тот трепет, что испытывает женщина, надевая подвенечное платье. — Знаешь, как страшно? Это же не шутка. Брак — это на всю жизнь. Твою или мою…              — Что ты такое говоришь? Глупости какие. Мы с тобой будем жить долго и умрем в один день.              Анна рассмеялась, заметно расслабляясь от такой детской сказки. Павел и сам остался доволен своей забавой.              — А если тебе было страшно, — продолжил он, — представляешь, как переживала Варвара? Может быть даже более, чем ты сейчас. Если в самом деле у вас в семействе всё так, как ты рассказываешь, я бы тоже не хотел оставаться один.              — Да, ты прав, — она тоже приоткрыла шторку, и теплый летний лук проник в экипаж. — И всё-таки хорошо, что всё так вышло. С графом будет как у Христа за пазухой.              — Вот, это правильный настрой.                     Если Павел разъезжал постоянно, то в полк, то по делам общества, для Анны долгие поездки в целом были для неё новшеством. Путь до имения в Ломах был, пожалуй, одним из самых длительных в её жизни: раньше так, или в Петербург скорой дорожкой, или по ближайшим соседям. Обратно они ещё не выбирались, хотя собирались несколько раз нанести визит маменьке и папеньке, и теперь путь домой для Анны Михайловны ощущался наиболее трепетно. В родовом имении должны были собраться Татьяна с её супругом и детьми, чета Пестелей, тетки, дядьки, родственники графа, а ещё, конечно, родители невесты. И если встреча с отцом отзывалась в сердце Анной глухим страхом, то по матери она скучала до мурашек по плечам. Её пробирало до глубины души, когда она вспоминала, что родной человек остался далеко-далеко, вне зоны досягаемости.       Она открыла книгу, пробежавшись пальцами по корешку, и позволила тревоге на мгновение утихнуть. Конечно, роман был совсем пустяковый, но даже пустяки могут отвлечь, когда сердце колотится сильнее обычного. Это не её свадьба, в этот раз взгляды будут прикованы к Варваре, но почему-то это вовсе не успокаивало.                     — Анечка, будешь много переживать — лишишься рассудка, — вкрадчиво заметил Павел, склонившись к её уху. — Ну, что ты в самом деле?              — Не знаю, что со мной, — пожала плечами Анна. — Все мысли только о предстоящем.              — А я, кажется, знаю, — Павел немного повозился и извлек из внутреннего кармана небольшой лист бумаги и кусочек карандаша. — Напиши своей сестре письма. Ну, знаешь… чтобы она прочла перед венчанием, и ей было спокойнее.              — Ты у меня как всегда самый рассудительный, — улыбнулась Анна, принимая предметы из рук супруга. Он, воспользовавшись моментом, притянул её ладони к лицу и коснулся губами пальцев.              — Ничего не хочу слышать, — произнес Пестель. — Пиши, не торопись, а я пока буду охранять твой покой.                     Останавливались только пару раз, чтобы размять затекшие конечности, гуляли по степным дорожкам, разговаривали, кормили уток на озере. Так что дорога пролетела быстро, практически незаметно, тем паче, что Анна Михайловна, сморенная душевными терзаниями, задремала на некоторое время, а Павел старательно выводил на бумаге пометки к делаем его нового полка.       А на подъезде в Гатчину их встретило небывалое раньше опустение. Сновавшие по обыкновению то тут, то там крестьяне теперь будто вовсе исчезли. Анна смотрела на мелькающие за окном поля и приходила в смятение: их родные просторы, всегда оживленные, сейчас более напоминали пустыню.              — Что это вдруг? — озвучила она свои мысли. — Обыкновенно все при делах, а тут совсем никого.              — Ну как же, — Павел заглянул ей через плечо. — Свадьба. Небось все готовятся. Дел невпроворот, так всегда перед свадьбой бывает, уж это я по своему опыту говорю.              — А Вы, Пал Иванович, такой эксперт в венчаниях? — веселилась супруга. — Каждый день небось по три штуки?                     У самого имения её сердце сладко забилось. В голову полезли один за другим воспоминания, фрагменты той жизни, далекой и почти призрачной, а вместе с тем фантазии о будущем, о счастливой улыбке сестры, о нежных чувствах двух влюбленных. Тем сильнее усиливалась её мечтательность, когда она подавала супругу руку, выходя из экипажа. Она почти ничего не видела, окрылённая и лёгкая, Анна торопилась к матери, которая появилась на пороге в тот же миг, когда кареты остановились за воротами.              — Маменька, — кинулась к ней Анна. Она горячно схватила мать за руки, чувствуя спиной приближение супруга. — Здравствуй, милая! Ну, как подготовка к венчанию? Мне не терпится увидеть Варюшу в подвенечном платье. А граф? Приехал ли? Маменька, ну чего Вы молчите?              — Анечка, Аня, — мать сжала её ладони в своих. Что-то в ее голосе неуловимо изменилось. — Аня, свадьбы не будет.              — Как? — непонимающе улыбалась та. Но мать молчала, опустив глаза, и Анна решилась заглянуть ей за плечо. Только сейчас она увидела свой родной дом, и он ей показался тёмным, неприветливым, будто все краски покинули некогда расписное и яркое место.       Нетвердой походкой она поднялась по ступеням, хватаясь ослабевшей ладонью за перильца. Голова стала ватной, пустой, и глаза долго привыкали к перепаду света. В доме стоял полумрак, так что Анна в самом деле забеспокоилась, как бы не оступиться в давно знакомых интерьерах. Она миновала первый этаж, где едва тлели свечи, а у дверей в столовую заметила Татьяну, которая теперь показалась ей бледнее обычного. В её глазах стояли слезы и смотрела она пусто, кажется, вовсе не замечая младшую сестру.       Ноги сами понесли её на второй этаж, по мягкому ковру, минуя две лестницы. На втором, в развилке коридоров, она замешкалась, но душа её рвалась в весьма конкретном направлении, только вот ноги не слушались. Она стянула с плеч накидку, ощущая, как та нестерпимо душит и лишает чувств. Теряя всякое терпение, Анна всё-таки направилась по уже хорошо знакомому маршруту. Она прикоснулась к дубовой двери, мешкая несколько секунд, но всё-таки толкнула. Дверь поддалась без особых усилий, и за ней Анна обнаружила две спины: отца и графа. Те быстро отступили, едва завидев Анну Михайловну, и у неё из-под ног ушла почва.       На кровати, в самом центре комнаты, лежала Варюша: её глаза были закрыты, губы побелели, а грудная клетка совсем не вздымалась. Она лежала в подвенечном платье, такая хрупкая и нежная, прекрасная, что сердце болезненно защемило.              — Папенька, что это? — одними губами прошептала Анна, ощущая, как голос её покидает. Она опустилась на колени перед постелью, и на глаза навернулись злые слезы. Пальцы мелко-мелко задрожали, из горла вырвался полузадушенный хрип, когда её разума достигло страшное осознание.              Не дышит. Ни одного вздоха, ни одного мимолетного шевеления.                     «Только наутро принцесса исчезла бесследно, не забрав ни одной вещи из своих покоев, а королевство медленно пошло ко дну вместе со всеми жителями...»                     Как страшно, как несправедливо распорядилась судьба! Анна роняла слезы, сотрясаясь от рыданий рядом с телом сестры. Все живы, и только её, непоседы, егозы, веселушки, больше нет. Больше не будет еженедельных писем, не будет её звонкого смеха, забав и игр, а подвенечное платье теперь превратилось в погребальное. Вот она, судьба.              — Ехали на свадьбу, а приехали… — севшим голосом выдохнула Анна.              Письмо, написанное в экипаже, обожгло ладонь. Еще жалких полчаса назад она грезила счастливым будущим, а теперь жестоко разбилась о стену собственных ожиданий. Вместо улыбки холодные губы, которые уже никогда не дрогнут, вместо объятий холодные ладони, безвольно лежащие по бокам исхудавшего тельца. Варюша писала, что хворает, но такого исхода Анна не предполагала. Вокруг горели свечи, но свет их был таким тусклым, что вся остальная комната погружалась в зловещую тьму, будто лежала сестра на жертвенном алтаре, принося в жертву свою чистую душу и нежность к окружающему миру. Тени по стенам плясали макабр, хохотали и корчились, торжествуя над жалкой человеческой жизнью, взывали к самым отвратительным чувствам в душе человека.       Анна будто плавала в огромном резервуаре с холодной водой. Она почти забыла, как дышать, в ушах звенело, и всё казалось, что Варвара сейчас непременно распахнет глаза, потянется и сладко вздохнет, как после долгой спячки. Но всё оставалось неизменным: подушка, мертвое тело, скорбные взгляды за спиной и собственное рваное дыхание вперемешку со слезами. Злая шутка, несправедливая кара, жестокий рок!                     На плечи опустились теплые ладони, потихоньку вытягивающие из пучины небытия. Она сжимала охладевшую ладонь с такой силой, что почти не заметила, как рядом оказался Павел, опустился на колени, не жалея своего парадного мундира. Только теперь Анна Михайловна ощутила контраст в ощущениях, находясь между холодной и неживой невестой и горячным, пышущим жизнью супругом. Её тяготило чувство вины: была бы она внимательнее, могла бы предугадать, выслать хорошего лекаря, обеспечить безопасность и полный надзор. Ей, конечно, не хотелось бы обвинять ни в чём и так страдающих родителей, что ни говори, а к здоровью дочерей они относились трепетно, однако тут они допустили ошибку. И ошибка эта стоила очень дорого.              — Анечка, — прошептал Павел, проводя ладонью по её плечам. — Тебе нужно на воздух. Пойдём.              — Нет, нет, — помотала головой Анна, мелко-мелко подрагивая от накопившегося напряжения. — Я не могу. Не могу её оставить, не могу.              — Только обмороков нам не хватало, — выдохнул Пестель, помогая ей подняться. Он вынул из крепко сжатых пальцев лист бумаги и опустил рядом с Варварой. — Мы сейчас пойдём в покои, отдохнём после поездки, а там видно будет.              — Да, Павел Иванович, прошу Вас, — Михаил Игнатьевич, необыкновенно тихий и робкий, наконец перестал сливаться со стеной. Он помог Павлу подхватить Анну под руки и вывести из комнаты.                     «Милая Варенька!              В этот день твоя жизнь изменится целиком и полностью. Ты становишься совсем взрослой, моя милая. Скоро настанет значимый момент, момент твоего венчания. Дорогая Варя, не могу поверить, что увижу тебя в подвенечном платье. Представь себе, ты пойдешь к алтарю, граф наденет тебе на пальчик кольцо, а потом увезет к себе, прямо как принц из твоей любимой сказки, помнишь?       Моя дорогая сестренка! Я желаю тебе стать хорошей хозяйкой, желаю, чтобы любовь графа была искренней, чистой и тёплой, прямо как наше солнце Петербурга в редкие погожие деньки. Вместе с тем я хочу, чтобы в доме графа ты, наконец, обрела свободу, коей тебе недоставало в родном имении. Варенька, помнишь ли ты наше детство? Как мы резвились в кругу нянек, как я сидела под деревом с очередной книгой, а ты носилась за папенькиными щенками или пыталась поймать вместе с ними бабочек? Помнишь журчание ручья, неуловимых лягушек и ящерок, радость от нежданной радуги после пасмурного денька? Помнишь, как в морозные дни играли в снежки и, нечаянно попав в Агриппину Ивановну, убегали прочь со звонким смехом? Милая сестрица, пусть этот мир улыбается тебе также ярко, как ярко всплывают в моей голове эти воспоминания. Не забывай меня, свою старшую, навещай нас с Павлом Ивановичем почаще, пиши обо всём на свете. Для меня ты всегда останешься маленькой девочкой, которая забиралась с ногами в постель и требовала свою любимую сказку.       Береги себя. Будь счастлива.       Твоя Анна.»                     Собственная комната, бывшая раньше для Анны Михайловны нерушимой крепостью и островком свободы, теперь казалась ужасной клеткой в Петропавловской крепости, и даже наличие супруга рядом не меняло ситуации. Её несомненно спасало, что можно прижаться к крепкой груди, обмякнуть в его объятиях и не тратить силы на заботы о себе, однако едва ли чувствительная душа могла так скоро свыкнуться с потерей. В самом деле, Варюша появилась на свет, росла, хорошела, и всё при ней, при Анне, тем паче было понимать, что и завяла она тоже при ней. Судьба милой сестрицы представлялась ей совсем иначе, и потому сейчас поверить в происходящее было сложно. Они не выходили из покоев до самого вечера, кажется, как вошли, как сели в самом дальнем углу на диване, как сплелись в странной композиции тел, так и остались сидеть, будто мраморная статуя. Чуть позже Анна вернется к этому фрагменту и осознает, что супруг не отходил от нее весь день, всё шептал всевозможный бред на всех языках, что только знал, пару раз наполнял стакан с водой и осторожно уговаривал выпить, но не позволял даже на секунду провалиться в то страшное небытие, которое случается с молодыми особами в моменты сильного душевного потрясения. Павел Иванович в самом деле был очень мудрым человеком, который хорошо знал человеческую природу, и даже если ему самому не было свойственно сваливаться в горячке, воспитание другое, характер совсем иной, то историй о подобном наслушался с лихвой, потому опасался, что если упустить мгновение, то случится непоправимое.       Анна была бледна и неподвижна, сначала долго лила слезы, дрожала, казалось, что непременно выплачет все глаза до того, что те потухнут и станут совсем бесцветными. Ей всё хотелось непременно спрятаться, укрыться от солнечного света, от внешнего мира, который так несправедливо с ней обошёлся, а между тем ей хотелось самостоятельно пересечь реку вместе с Хароном, отыскать там, на том берегу, Варвару и непременно вернуть обратно. Домой. Подумалось даже, что она готова отдать свою собственную жизнь, только бы её маленький ангел жил чуть дольше, дольше улыбался, вкусил всю прелесть земной жизни. И тут же стало до ужаса стыдно, когда осознание коснулось её затылка: она прячет лицо на груди супруга, ищет в нём утешения, как можно думать о том, чтобы вот так подло оставить его? Имеет ли она право на подобные мысли или это самое настоящее предательство? Они поклялись перед богом, и нарушать эту клятву нельзя, даже в мыслях, даже под ужасными обстоятельствами. И до того стало стыдно, что она отшатнулась от супруга, перевела свои неподвижные глаза в сторону и замерла так, даже не плакала больше, только пальцы мелко дрожали и плечи вздымались вверх-вниз. Так они провели ещё некоторое время.                     Ночью, когда дом утих, когда даже прислуга не сновала по коридорам, они, наконец, разъединились, и Анна, утерев последние дорожки слёз, осторожно сжала ладонь Павла, обхватывающую её кисть. Для неё их семейная жизнь представлялась загадкой, огромным и непроглядным лабиринтом, в котором что ни поворот, то сюрприз судьбы, а хороший или плохой заранее не угадаешь, только сигануть головой в пропасть, и будь что будет. Конечно, в последнее время они оба стали взрослее, терпимее, трепетное друг к другу, но это не позволяло расслабиться полностью. Зато сейчас, когда на место безутешному горю пришла глухая пустота, Анна ощутила почти физическую потребность показать супругу, что его усилия не напрасны. Подумать только, ведь ему не так давно чин пожаловали, радость, праздник, вскоре в Петербург ехать, а у них счастие омрачено такой вестью. И понимала Анна, что ее вины тут нет, что Павел переживает за нее, а всё-таки ощущала вину. Может, сказывалась недавняя готовность к предательству, может, причины были иными, только она вдруг перевела взгляд на окно и задумчиво подала голос:                     — Как находишь, Paul, не выбраться ли нам на прогулку? — хрипотца от долгой истерики вперемешку с молчанием была слишком откровенной, но быстро исчезла, и Анна Михайловна стала убийственно спокойной, будто ничего не произошло. И в такой ситуации это было страшнее горячек и припадков.              — Anchen, mein liebe, ты измотана. Может, отложим прогулку до утра, а сейчас пойдем в постель?              — Paul, ты знаешь, что я не сомкну глаз сегодня, — Анна поднялась на ноги и ощутила в теле такую лёгкость, будто оно больше ей не принадлежит. И это было странно, непривычно, но тем сильнее потянуло на воздух, на просторы Гатчинского округа, чтобы летний ветерок колыхал траву, щекотал кожу, чтобы свобода ощущалась на кончиках пальцев. Именно со свободой у Анны Михайловны ассоциировались родные просторы, когда можно было сбежать на конную прогулку и не видеть сурового взгляда отца, не думать о надвигающихся смотринах, игнорировать пасмурную погоду между членами семьи. Конечно, она не питала никаких надежд, что в этот раз природа снова поможет, ведь то были мелкие невзгоды, которые вполне реально пережить, исправить, превозмочь. Но так ли легко превозмочь ту боль, что рождается в сердце при потере кого-то настолько важного и дорогого?              — Знаю, — Павел со вздохом поднялся следом и нервно дернул несколько пуговиц, только сейчас позволяя себе уделить хотя бы пару секунд собственному комфорту. В комнате было жарко, а он как приехал в мундире, так и остался в нём, не рискуя оставлять супругу ради такого пустяка. — И оттого мне тревожно. Мы с дороги, путь неблизкий, а ты совсем себя не щадишь.              — Ерунда, — отмахнулась Анна. — И оставь ты уже свой мундир ради бога. Ты здесь такой же хозяин, как и я, можешь позволить себе расслабиться.              «Расслабишься тут, — думал Пестель, скидывая с плеч жаркую одежду. — Шага в сторону не сделаешь, не дай Бог без чувств свалится. А ежели младшенькая так завяла, каковы шансы, что и Анна с сестрицей могут подобный недуг подхватить? Ежели у них в семействе все женщины столь хрупки…»                     Мысль эта ужасно не понравилась полковнику. Он представил, сколько настрадался граф, когда получил вести о недуге невесты, и как его прибило к земле, когда та скоропостижно покинула земной мир. На секунду он вообразил, что проживает тоже самое и одернул себя: нет, ни за что на свете. Пусть граф с Варварой были друг в друга пылко и нежно влюблены, однако было кое-что посерьезнее чувств, рождающихся и угасающих в душе. Всё дело в том, что как ни старайся, к супруге Пестель привязался, оберегал, и только мысль о том, что из-за его ошибки могло случиться что-то непоправимое, приводила его в неописуемый ужас. И дело было даже не в том, что всё и всегда Павел Иванович привык контролировать, просто он очень хорошо помнил обещания, данные своей супруге, и нарушать их считал непозволительным. Он уже и без того много натворил, так что сейчас, оглядываясь назад, думал только о собственных ошибках и не видел подобных со стороны Анны Михайловны.              — Что ж, тогда пойдём, — теперь и ему захотелось на воздух, чтобы не докучали в голове мысли, которым не суждено стать явью. Он всё сделает верно.              Темнеющий дом оставался за спинами. Анна, крепко держа супруга за руку, двигалась через поля куда-то в сторону от имения. Павел особенно не глазел по сторонам, полагаясь на её осведомленность окрестностями, но внимательно вслушивался в ночные звуки. Редкие крики птиц, стрекотание кузнечика, ветерок, колышущий листья, ржание коней в стойлах — всё сливалось в единую композицию ночной Гатчины, всё рассказывало о том, что жизнь продолжается, и это совершенно не укладывалось в голове, когда еще недавно ты собственными глазами лицезрел смерть. Павел скомкано обернулся: в самом деле, дом выглядел неживым и пустым, несмотря на то, что в господских покоях тускло горел свет, а прислуга продолжала хлопотать у себя в комнатах даже в ночное время суток. Природа не спала, природа продолжала жить, дышать, зеленеть, цвести, пока там, под крышей, оборвалась хрупкая ниточка, навсегда закрыв глаза юной Вареньке.              Они спустились к широкой реке, и супруга замерла, остановив взгляд на её глади. Павел даже сам не заметил, как они оказались так далеко, дорога промелькнула перед ним неясной чередой картинок, и только ладонь супруги, её ровная спина впереди и небрежно собранные волосы вспоминались до того чётко, что он мог бы воспроизвести их вслепую на бумаге. А теперь она стояла неподвижно, и янтарные глаза смотрели до того внимательно, будто в самом деле сейчас из воды покажется что-то удивительное. Но чуда не случалось, только пальчики разжались в его ладони, и Анна упорхнула вперед до того неожиданно, что Пестель интуитивно схватил руками воздух, боясь потерять её касание, упустить, не успеть. Супруга двинулась к воде, складки платья шуршали от каждого шага, туфельки на низком каблуке как-то незаметно остались позади, и вот она, босая, коснулась ступнями воды. Холодной и пробирающей до мурашек по телу. Бледные ладони поднялись сначала до груди, потом вытянулись вперед, и между пальцами скользили тонкие струи ветра. Отрезвляющий холод показался для Анны Михайловны столь необходимым, что она шагнула назад. Платье легко скользнуло по плечам и упало на землю. Следом, растрепав светлые кудряшки, исчезло и исподнее, небрежно снятое через голову. Пестель наблюдал, как обнаженная супруга ступает в воду, не мешкая и не содрогаясь, а в голове лихорадочно крутилось, что нужно остановить, не позволить, только ноги не двигались и тело не слушалось. Он всё смотрел, как дальше и дальше уходит Анна, как скрываются под водой живот, плечи, как, наконец, ныряет она с головой, и на поверхность всплывают пузырьки. Сердце колотилось в груди, но привычная военная выдержка дала слабину. Дала слабину настолько, что он просто ждал, когда голова супруги покажется на поверхности и больше всего на свете боялся, что вздумалось ей совершить опрометчивый поступок. Сознание услужливо подкидывало самые разные варианты, вплоть до того, что сидит полковник на берегу всю ночь, а Анны Михайловны так и не видать, а наутро прибегают встревоженные домочадцы, а он на берегу один, только одежда супруги хаотично разбросана по земле. Представлял и как ныряет за ней, шарит руками по тёмному дну, но найти ничего не может. И до того стало тошно, что он было уже шагнул к воде, но Анна вынырнула, хватая воздух ртом. Она откинула волосы с лица, зачерпнула воды в ладони и окатила себя снова, будто свершая одному Богу известный ритуал, а потом утерла влагу, чтобы распахнуть глаза. На фоне тёмной Гатчинской воды ее личико было бледным, как лунный диск на небосводе, и Павел даже поверил бы в романтичные россказни про русалок, если бы сейчас увидел её впервые. Он пожалел, что не взял мундир, чтобы накинуть его на холодные плечи, когда Анна окажется на берегу, однако сообразительность вернулась к нему, так что одевались они в четыре руки, а после Пестель долго грел озябшие пальчики в своих ладонях.              — Мы иногда, когда дни были совсем невыносимыми, выходили плескаться вот так по ночам, — печально улыбалась супруга. — У Вари всегда здоровье ни к чёрту было, так что я решала, когда она может окунуться, а когда только по щиколотку… Ты знаешь, раньше мне казалось, что я за неё в ответе. Даже когда Татьяну ещё не выдали замуж было так. Татьяна в целом была далеко от нас, и теперь мне кажется, что она просто всегда понимала больше. Сложно быть легкой веселушкой, когда над головой висит гнёт отца и навязанный брак.                     На это Пестель ничего не ответил. На его взгляд судьбы Анны и Варвары сложились менее трагично, чем судьба старшей из дочерей. Вернее, сложились бы у обеих, если бы не недавние события, но и об этом он тактично умолчал. А на следующее утро, когда случились похороны, ситуация стабилизировалась. Да, супруга была бледнее обычного, да, вернулись слезы, но масштабных истерик и обмороков не случилось, а остальное весьма естественная и простая реакция на потерю, поэтому он изо всех сил старался быть опорой в столь нелегкий час.              Подслушал также Павел Иванович в этот вечер разговор Анны Михайловны с её матушкой. Подслушал ненароком, просто возвращался в спальню после посещения конюшен и проверки скакунов перед долгой дорогой обратно, а там рефлексы заговорщика взяли своё и, едва заслышав приглушенные голоса, он замер у приоткрытой двери.       Анна сидела на краю постели, Ольга Алексеевна напротив, подставив стул поближе, рядом тихо потрескивала свеча и мурчал в ногах хозяйский кот. Женщины, уставшие от моральных потрясений, сейчас говорили тихо, но, кажется, вовсе не потому что боялись, будто бы их услышат. Просто сил было так катастрофически мало, что на большее они были не способны.              — Всё ждала, когда вы приедете, — Ольга Алексеевна смотрела на дочь потускневшими глазами. — Думала, сядем за чашечкой кофе, расспрошу тебя о жизни, а вот оно как случилось.              — Да, и я думала, что приеду, соберемся с вами, обсудим всё на свете. Потом погуляем на свадьбе…                     Анна осеклась, и обе тяжело вздохнули.              — Как ты, Анечка?              — Как я могу быть? У нас всё чудно. Большое имение, Паша мой муж, какого ещё поискать нужно, друзья у него интересные, особенно молодой поэт Рылеев, да и с хозяйством вместе справляемся.              — Рада слышать, — кивнула Ольга Алексеевна. — За тебя, звездочку, печалилась больше остальных. Как Татьяну замуж выдали, так переживала, чтобы и тебя не прибрал к рукам такой же непутёвый. Не поколачивает тебя Пал Иванович?              — Матушка! — удивленно развела руками Анна. Павел за дверью усмехнулся в кулак.              — Ну а что? — пожала плечами Ольга Алексеевна. — Военный, рука тяжелая…              — Нет, что ты, — отмахнулась от не дочь. — Скажешь тоже. Паша мой недавно на дуэли за меня стрелялся, а ты «поколачивает».              — Мужики, ничего-то не меняется, — беззлобно обронила та. — Неужто насмерть?              — Не знаю, — честно призналась супруга, но, немного помедлив, продолжила. — Зная моего Пашу, вероятнее всего.              — Защищает и хорошо, на рожон бы только не лез. А что, дочка, не в тяжести ли ты?              В комнате снова повисло молчание, и Павел угадал, что Анна сейчас неловко поджимает губы. Ему и самому стало неловко, на сердце потяжелело, когда подумалось ему, что вскоре они в самом деле могли бы стать родителями. Везти жену в Гатчину, потом в Петербург, конечно, в таком положении было бы непросто, однако всяко легче, чем с осознанием собственной глупости и грузом вины.              — Была в тяжести, маменька, — послышался голос супруги. — Теперь нет. Так вышло.              — Вот как, — Ольга Алексеевна тоже поджала свои сухие губы, но, кажется, не была удивлена. Её руки накрыли ладони дочери, сжимая их в своих в до того трогательном жесте, что стало стыдно вот так вот исподтишка наблюдать за разворачивающейся картиной. — Это действительно непростое испытание, милая, но ежели ты говоришь правду, и Павел Иванович относится к тебе с таким трепетом, то и это испытание вы преодолеете. Я горжусь тобой, моя девочка.              В опочивальне догорала свеча. Павел слушал их разговор и знал, что они в самом деле со всем справятся.                     

***

                    В Петербурге они находились уже два дня. Остановиться у Рылеева оказалось неожиданно хорошей идеей: днём, когда Пестель был вынужден отлучаться по делам, Кондратий Федорович весьма и весьма успешно отвлекал Анну разговорами и поэзией, а вечерами они могли беспрепятственно обсуждать дела общества, переодически приглашая то Сергея Петровича, то Никиту Ивановича, то других друзей-литераторов, которые или уже состояли в обществе, или только потенциально намеревались в него вступить.              — В Петербурге странно вербуют, — поделился с Анной украдкой Павел. — Слышал, что Трубецкой хочет Муравьёва поставить во главе, и мне это не понятно.              — Paul, душа моя, я совсем не понимаю, о чём ты говоришь. Ты порой забываешь, что о делах вашего общества я почти ничего не знаю.              — Как? — искренне удивился Павел Иванович, будто супруга в самом деле сказала ерунду. — Разве ты не видишь, какой тут разброд? К Рылеева бегают все, кто не попался, слухи ходят, что он, дескать, на Трубецкого непосредственное влияние имеет. В Петербурге, Анечка, народ романтичный и нежный, им просто необходимо создавать вокруг себя иллюзии. Так им кажется, что живут они незаурядно.              — А ты сам не таков разве? — лукаво посмотрела на супруга Анна.              — Не совсем, — уклончиво, с таким же лукавством вторил ей Пестель. — Видишь ли, этих людей прельщает только мысль о тайне, им необходимо быть посвященными в то, во что другим не суждено, ощущать себя особенными, а между тем ни мотивы, ни цели нашего собрания им не интересны, Для меня же интересы общества выше загадки, благо России первостепенно, иначе речь о выдвижении моей кандидатуры на возглавленное южан не зашла бы.              — А мне кажется, у тебя личная неприязнь к Никите, — продолжала шутливую дискуссию супруга, даже повернулась боком, чтобы посмотреть Пестель в лицо.              — С чего бы это?              — Знаешь, поговаривают, что он увёл твою первую любовь, даже чуть до дуэли не дошло. Так или не так, Павел Иванович?              — Моя первая любовь — это Россия, а её Никита увести точно бы не смог. Я слышал про эти слухи, по мне большей глупости не придумаешь. Кстати, я почти уверен, что автор этих слухов — сам Никита Иваныч.                     И так, они были в Петербурге уже два дня, а это означало, что в скором времени Павлу Ивановичу предстоит аудиенция у Его Величества и прямое назначение. Гуляя по улочкам Петербурга в сопровождении Кондратия Федоровича, Анна Михайловна не переставала дивиться переменчивости судьбы: давеча тряслись, как осиновые листы, а теперь Павлу повышение в чинах свалилось. Супруг у нее в самом деле человек невероятный, такому и делать толком ничего не нужно, загадка в нём заложена природой. И тем не менее этот загадочный человек накануне визита во дворец волновался более обычного. Наружностью он был прежним, при Кондратие Федоровиче ни один мускул не дрогнул, однако, стоило закрыться дверям опочивальни, как маска слетела, напоминая Анне Михайловне, что и её непробиваемый супруг тоже человек. Не каждый день из адъютанта в полковники переводят.              — В последние дни мысли совсем не туда повернули, — Павел скрывался за ширмой гостевой опочивальни. Он уже стянул с себя мундир, и теперь непослушными пальцами пытался расстегнуть пуговки на рубашке, тяжело поглядывая на себя в зеркало. — Параноидально. Что, ежели это только хитрый предлог, и во дворце меня ждёт западня? Ты же помнишь, совсем недавно доносили, что у императора на столе... — он замолк, и тень за ширмой опустила руки. Анна не увидела, угадала, как сжались мощные ладони в кулаки, как супруг закрыл глаза, силясь унять сердечный ритм, внезапно подскочивший до бешеного. — Я знаю, каков Александр Павлович, но мне кажется, что он играется. Шутка ли? Дернет за ниточку, и вот я в его паутине, где шаг влево, шаг вправо...              Он старался говорить тихо, будто так мог успокоить самого себя или будто делился с супругой страшной тайной, но в голосе мелькали тревожные хрипловатые нотки. Анна редко наблюдала, как супруга окутывает страх, но в эту самую минуту он разливался по комнате киселём, полз и лип к ногам, намереваясь подобраться к горлу и задушить. Анна Михайловна отложила книгу, поднялась из кресла и шагнула к нему. В тусклом блике свечи его лицо выглядело неестественно усталым, будто тащил на себе Павел Иванович непосильную ношу и никак не мог сбросить. Тонкие пальцы Анны скользнули по напряжённым плечам: если разобраться, так оно и было, вот только ежели Павел не был способен унести эту ношу на себе, то не был способен никто. Несмотря на все ссоры, на все обиды и страхи, Анна Михайловна действительно им гордилась. Павел был прав: она сразу знала, за кого шла.              — Mon cher, — ладони скользнули и сцепились в районе ключиц в крепкий замок, — что за траурное настроение? Paul, милый, скажи, если Александр в самом деле поверил в донос, то почему до сих пор нет новостей об арестах, почему тебе пожаловали чин, почему не схватили на границе к Петербургу и почему чин пожаловали только тебе? Послушай, Паша, — она опустила подбородок ему на плечо. — Я не встречала человека умнее, расчетливее, да и ты сам, верно, знаешь, что едва ли в России сыщется много таких усов, как ты. Ну почему у нас не может быть всё хорошо? Тебе пожаловали полковника за заслуги перед Родиной, за честную службу...              — Anchen, я предатель короны...              — Paul, у тебя безупречная репутация. Откуда ты знаешь, что Александр поверил в донос, почему не думаешь, что он попросту узнал, что весь полк на тебе, а не на Витгенштейне, что злые языки пытаются оклеветать и сбить тебя с седла? Император огромная единица, если бы он того желал, обществу пришел бы конец в тот же день.              Повисло молчание. Взгляд Павла Ивановича беспокойно метался перед собой в полумраке комнаты, внутри него шла борьба, самая страшная из тех, что может происходить в жизни, и была эта борьба с самим собой. Наконец, он выдохнул, смело поднял глаза, наконец, увидел в отражении их обоих: её и себя, слитых в единую скульптурную композицию, гармонирующих до того странно, что захотелось запечатлеть миг в картину, в портрет, а потом долго любоваться. Губы тронула улыбка, и Павел перехватил ладонь супруги, чтобы запечатлеть на ней касание.              — Наверное, ты права, mein lieber. Хорош полковник, трусит перед назначением.              — Ну, ты пока ещё адъютант, — поцелуй бабочкой опустился на его плечо, — так что сегодня ещё позволительно. Но завтра в кабинет Его Величества входи победителем, в не осужденным на казнь.              Напряжение растворилось в ласковых руках супруги, потонуло в поцелуе, оставленном в волосах и окончательно погасло в тихом шепоте и полушутливых разговорах от ширмы до самой постели. Грубые пальцы любовно накручивали локоны Анны Михайловны в ворохе одеял, чистые рубахи ещё хранили запах чистоты, но уже вбирали в себя запахи кожи, в окно заглядывал месяц, а шум ночного Петербурга доносился так отдаленно, как будто они снова дома.              Павел не верил, что у них может быть «просто», но этой ночью просто не мог об этом думать.              

***

                    Во дворце было изумительно. Летние погожие деньки подарили Петербургу столько солнца, сколько иногда и за всё лето не наблюдается. Анна стояла у распахнутого окна, выглядывая в сад, и ветер, колышущий ее волосы, отдавал запахом цветов и свежести. На душе было спокойно, тревоги не было, была только железная и непоколебимая уверенность в завтрашнем дне. С этого дня все изменится — это Анна Михайловна знала наверняка. Конечно, её пугали перспективы такой ответственности: в Павла она не сомневалась, полк под его управлением легко придет в образцовое состояние, но вот количество работы, которое на него свалится, неминуемо приведет к чему-то малоприятному. Скажем, переутомление никогда не шло на пользу контуженному организму, да и их брак явно не выиграет, если её милый супруг с утра до ночи будет пропадать в полку.       Но сейчас это её не беспокоило. Декорации дворца запечатлелись в её памяти с самого детства, всегда производили какое-то невероятное впечатление, а сейчас, в уже повзрослевшей взоре, мелькало другое, спокойствие и устойчивость перед громадинами дворца.       Вокруг было пусто, будто вся жизнь здесь и вовсе вымерла, словно их визит пришелся на самое хлопотное время, когда каждый занят делами и почти не покидает своего угла, обычно в такие дни совсем нет времени на беготню по коридорам, и весь дворец замирает монументальной мощью посреди Петербурга.       В саду резвились щенки, звонко лаяли, прыгали через друг друга, через кусты, гонялись за разноцветными бабочками и визжали, наваливаясь на спинки. Взрослые особи наблюдали за ними снисходительно, развалившись в тени больших венгерских сиреней и высунув языки в попытке охладиться. Где-то на пруду плавали лебеди, хлопая своими крыльями, а пчёлы с мохнатыми мужиками сновали от цветка к цветку, собирая нектар для своих ульев. Атмосфера была чудесной, почти сказочной, Анне даже почудилось на мгновение, что она снова маленькая девочка, играющая в большом лабиринте из кустов и изгородей сутки напролёт. И так сладко эти воспоминания отозвались в груди, что она прикрыла глаза, не в силах прятать улыбку.                     — Юная леди, — раздался ледяной голос позади. — Вы разве не знаете, что девушке неприлично разгуливать одной?              Медленно, словно сквозь толщу воды, её осенила догадка, эта догадка сковала грудь и горло, на несколько секунд лишая Анну Михайловны дара речи. Её спина напряглись, вся фигура вытянулась в струнку, но оборачиваться было страшно: обернется — и пути назад не будет.              — Я с Вами разговариваю.              Игнорировать дальше было бы попросту невежливо, и Анна Михайловна, собрав остатки собственной воли, переступила с ноги на ногу, встречаясь с собеседником глазами. В ту же минуту её будто окатило ледяной водой. Предчувствие не подвело и не обмануло, догадки сбылись.              — Прошу меня простить, светлейший князь, — она резко склонила голову и сделала реверанс. Повисло молчание, и Анна не торопилась поднимать голову.              — Ты сейчас серьезно? — холодный взгляд голубых глаз исказился в удивлении.              — А ты?                     Они застыли друг напротив друга, сменившись взглядами, которые не выражали конкретных эмоций. Длилось это не более нескольких секунд, но внутри черепной коробки ощущалось мучительном бесконечно долго. В такие моменты Анна Михайловна ужасно сокрушалась, что не обладает способностью читать чужие мысли: как было бы просто, знай она, что сейчас на уме у Николая Павловича. Так странно, раньше он для нее был Колей, Никсом, Nicolas, раньше в их шумных играх и тихих посиделках за книгами не было таких фамильярностей как титулы и принадлежность к родам. Теперь она смотрела во взрослом вытянувшееся лицо, серьезное и печальное не по годам, и понять, как ей быть, не удавалось.                     — Узнала, — в начальных глазах что-то колыхнулось, и льдинки начали таять. Даже губы изогнулись в лёгкой улыбке: Анна знала по слухам, улыбался Великий князь действительно редко.              — Конечно узнала, — и в этот самый момент нужно было принять волевое решение: или нарушить грань, шагнуть в неизвестность и попробовать, или держать навязанные дворцом нормы приличия, не рисковать и не усугублять и без того пышущую неловкостью ситуацию. Они не виделись уже много лет, но почему-то Анна Михайловна чувствовала, что он всё тот же. — Коля.              Тонкая линия губ снова дрогнула, льдинки потонули в голубом счастливом блеске, и вот перед ней уже не Великий князь, а просто Коленька, её лучший друг, с которым яблоки в саду самые вкусные, по мокрой траве бегается веселее и любая история становится самой увлекательной и яркой, буквально входит со страниц, кружа разноцветным калейдоскопом вокруг.       Расстояние в несколько шагов растаяло за долю секунды, вместе с тем растаяла и разлука длиной в долгие годы. Николай ловко подхватил Анну и закружил над полом, осчатливленный нежданным сюрпризом: вряд ли вести о её замужестве могли достигнуть его ушей, это у Великого князя вся жизнь как на ладони, а простых людей часто оставляют в безмолвии, даже если твой супруг выдающийся человек. Однако дворец — система нехитрая и плодящая слухи с такой скоростью, с которой не летает ни одно в мире насекомое. Едва узнали, что во дворец прибыл Павел Иванович Пестель со своей супругой, как стали говорить о прошлых его заслугах, а там потянулось и про то, кем он себя осчастливил. Наверняка, Николай хотел убедиться во всём лично. И хорошо, что он пришёл, что они, пусть и нелепо, но столкнулись, что гнетущая пауза испарилась в мгновение ока. Оказавшись на земле, Анна неловко одёрнула подол платья и с замиранием сердца взглянула в повзрослевшей лицо. Николай дам ещё в юношестве среди дам был окрещён Аполлоном и принцем, но с годами он, как хорошее вино, становился лучше и лучше. Живи он в деревне, был бы румян, светлые кудри бы выгорели на солнце в белый, он был бы весел и свободен, но дворцовые оковы подарили ему выправку, стать и умение держать себя отстраненно.                     — Annette, как ты похорошела! — снова первым подал голос Романов, не отпуская её рук. — Правду говорят, что ты теперь госпожа Пестель?              — Для тебя я всегда Аня, — как приятно было встретить близкого сердцу человека в неприступных декорациях замка. — Как ты тут?              — Тоскливо и до ужаса скучно, — Коля смешно сморщил нос. — Сама знаешь, какие порядки у знати, а во дворце порой до сумасшествия доходит. Иногда самому смешно от абсурдности: августейшая семья, а по струнке ходим порой хуже крестьян. А что твой супруг? Говорят, человек суровый. Не обижает тебя?              — Паша? — изумилась Анна. — Нет, что ты! Вся его суровость лишь на службе, он чудный.              — Охотно верю, — созвонился Николай. — За недостойного ты бы не пошла.              — Иногда мне кажется, что лучшей партии придумать нельзя.              — Почти оскорбила.              — Я не про то, не выдумывай. Просто Пестели приезжали сватать не Павла, а Владимира. Это вообще вышло случайно.              — Случайно, как же. Просто Павел Иванович, видимо, в самом деле так умён, как его прославляют, и сразу смекнул, что лучше жены ему нигде не сыскать.              Анна Михайловна беззаботно рассмеялась, наконец, выпуская руки из ладоней Николая. Раньше, в детстве, им было друг с другом так просто и спокойно, и какое счастье, что годы не изменили этого факта.                     — Надолго вы в Петербурге?              — Нет, — покачала головой Анна. — Только закончится официальная часть, сразу отбываем обратно. У Павла Ивановича много забот после назначения, боюсь, супруга я теперь долго не увижу.              — Мне этого не понять. Военное дело всё ещё далеко за горизонтом и ближе не становится.              — Может и хорошо. Поверь, твоей супруге так будет спокойнее.              — Может быть, — взгляд у Коли стал какой-то рассеянный, он будто был в нескольких местах сразу, но не здесь. Его губы неловко поджались, как когда что-то просится сорваться с языка, но навсегда умирает в гортани и остаётся тяжёлым комом, который ни туда, ни обратно.              — Забавно, — моргнул, и наваждение исчезло, и нет никакой загадки, только момент здесь и сейчас. — Только встретились, и даже парой слов перекинуться времени нет.              — Парой слов мы уже перекинулись, а вот на более содержательный диалог времени и правда катастрофически не хватает, — плечи Николая в секунду напряглись, стоило неподалеку раздеться шагам. — Но я надеюсь, что однажды вы с полковником будете в Петербурге достаточно долго, чтобы выкроить несколько часов для старого друга.                     — Не сомневайтесь, Николай Павлович.                            — Великий князь, — шаги прислуги послышались совсем близко, и рыженькая девушка поровнялась с ними. — Вас желает видеть Его Величество.              — Аудиенция полковника Пестеля уже окончена?              — С десять минут, — подметила служанка, с любопытством оглядывая Анну. — Так что Вам лучше поторопиться.       — И мне, наверное, тоже, — Анна Михайловна поправила выбившийся локон. — Павел Иванович не знает, что я здесь, наверняка уже ищет. Ни к чему его лишний раз волновать.                     Вот так насмешлива жизнь: встретились как незнакомцы, позволили себе короткую беседу с ноткой тоски и снова разошлись. Злая шутка, которая, к сожалению, постигает всех, но ощущается всегда по-разному. С иным пройдешь мимо, будто и не знакомы были, с другим дрогнут поджилки от несправедливости судьбы. Вышагивая по знакомым коридорам, Анна всё никак не могла оставить эту встречу там же, у окна, выходящего в сад. Она представляла Николая Павловича в кабинете из массивного дуба, где вечно распахнуты окна, потому что даже в уединении он не позволил бы себе небрежности своего внешнего вида. В его ногах, наверняка, лежал бы большой пёс, и вместо отдыха Николай чесал бы его за ухом, а поздно вечером, окончив дела, наблюдал бы, как тот резвится в саду. Даже сквозь годы ей не удалось отделить беззаботность от идеально выверенного образа. Казалось, это просто невозможно.                     — Мой свет, отчего ты так задумчива? — Павел возник по левую руку внезапно, он всегда будто подкрадывался, бесшумно настигал свою цель и нередко заставал врасплох (впрочем, того ему было и надо).                     — Нет, ничего, — его появление вытянуло Анну из цветных картинок жизни Николая Павловича. — Просто всретила старого друга.              — Всё в порядке?              — Конечно, Paul, нет нужды волноваться,                     И всё-таки это было правдой. Её супруг только что получил новый чин, она повстречала Николая спустя много-много лет, а теперь они поедут домой, и всё будет если не как раньше, то точно лучше. В воспоминаниях мелькнули кудряшки Вареньки, и Анна улыбнулась. Жизнь продолжается.