ГЛАВА XIV. Пробуждение

        Мирослава проснулась резко, сердце пропустило удар. Не было ни звуков, ни снов, только гнетущее, липкое чувство, будто за ней кто-то следит. Комната тонула в полумраке, и сперва казалось, что ей просто приснилось. Но… нет. В углу, прямо на её письменном столе, вольно, как у себя дома, сидела Элис Каллен.       Маленькая, тонкая фигура в чёрном, как будто вырезанная из самой ночи. Она молча листала какую-то книгу, то ли тетрадь, лежавшую на столе, и закрыла её с лёгким хлопком, не отводя взгляда от Мирославы.       — Ты поняла? ‒ спросила она.       Мирослава приподнялась на локтях, её голос был сонный, почти детский.       — Что?..       Элис спрыгнула со стола бесшумно, как кошка. Подошла ближе, так что теперь она стояла в лунной полоске света, и её лицо казалось вырезанным из фарфора.       — Ты поняла. Просто не осознала. Или не хочешь осознавать.       — О чём ты?.. ‒ Мира нахмурилась и потянулась к тумбочке, где лежал телефон, но экран был чёрный. Разряжен.       — О себе. ‒ Элис заговорила быстрее, глаза её блестели напряжённой сосредоточенностью, будто она удерживала в голове тысячу видений сразу. — Ты ведь не просто часть чего-то. Ты одна из ключей. Но пока ты боишься этого, всё рушится. Не снаружи ‒ внутри.       Мирослава замерла.       — Я не понимаю. ‒ прошептала она.       Она прищурилась, глаза всё ещё затуманены сном, но настороженность уже загорелась где-то в груди.       — Ты помнишь себя маленькой? ‒ тихо, почти шёпотом, спросила Элис, снова усаживаясь на край стола. Голос у неё был мягкий, почти ласковый, но за этой мягкостью слышался лёд.       Мирослава моргнула, опершись на локоть.       — Чего? ‒ хрипло переспросила. — Это сейчас допрос? Среди ночи?       Элис проигнорировала.       — Прям совсем маленькой. Когда ещё не говорила толком. Когда только… чувствовала. Когда ты просто была. Без всех этих масок. Без обиды. Без гнева.       Мирослава вздохнула раздражённо и чуть откинулась на подушку.       — Не очень. Обрывками. Какие-то картинки. Зачем тебе это?       — Тогда скажи другое. ‒ Элис склонила голову, изучая её взглядом, как будто в глазах Мирославы могла прочитать развёрнутую биографию. — Ты знаешь, что ты не пахнешь? Ни как человек, ни как твой волк. Никак.       Мирослава усмехнулась, чуть скривившись.       — Пол бы поспорил. Он вообще трепещет, как старый пёс перед жареным мясом. По его словам, я там вообще благоухаю, как... не знаю кто.       — Вот именно. ‒ Элис поднялась и сделала шаг ближе. — Он чувствует то, чего нет. Понимаешь? Он чувствует запах, которого нет. Это ненормально.       — Ты хочешь сказать, что… он с ума сошёл? ‒ Мира нахмурилась, в голосе мелькнула хриплая тень тревоги. — Ты чего несёшь, Элис?       — Я не несу, я показываю. ‒ голос стал твёрже. — Мирослава… Ты не такая, как он. Но ты и не такая, как остальные. Ты где-то… посередине. И это самое страшное место, знаешь ли.       Мирослава ощутила, как горло перехватило.       — Мне семнадцать лет. Я кассир в гараже. Ты сейчас серьёзно?       — Ты всё время прячешься за этим. ‒ отрезала Элис. — «Я обычная», «я не хочу лезть», «оставьте меня». А что, если дело не в «не хочу», а в «не могу»?       Молчание.       — У тебя были приступы страха в детстве? ‒ тихо. — Когда ты просыпалась и не понимала, кто ты. Когда у тебя дрожали руки, и ты не могла дышать. Когда ты злилась ‒ и всё вокруг ломалось, даже если ты ничего не трогала. Было?       Мира побелела. В груди стало пусто.       — …были. ‒ выдохнула она. — И что?       — Тогда послушай внимательно. ‒ Элис шагнула вперёд и присела рядом на край кровати. — Это важно. Ты не рождённая. Ты созданная. Ты не пахнешь потому, что твоя душа до конца не оформлена, не привязана. И Лэйхот чувствует тебя, потому что ты, как отражение. Потому что он часть волка, который почувствовал не запах тела… а след.       — …Чего?       — Ты была выбрана. Возможно, даже подготовлена. И я не уверена, что это сделал человек.       Мирослава резко выпрямилась. Всё внутри сжалось. Руки замерли, дыхание на вдохе.       — Прекрати. ‒ резко. — Прекрати. Мне просто нужно было выспаться, я тебя не звала, не лезь в мою голову, Элис!       — Я не лезу. ‒ спокойно. — Я просто первая, кто решила сказать тебе правду. Потому что скоро будет поздно.       — Что? ‒ нахмурилась зло Вененберг и наклонилась к ней ближе. — Что ты сказала? Поздно почему?       Темнота в комнате вдруг стала гуще, будто ночной воздух сгустился между ними. Элис молча подошла ближе и мягко коснулась пальцами рук Мирославы.       — …Холодные. ‒ прошептала она, словно для себя.       Мирослава скинула её прикосновение резко, как обожжённая.       — Не трогай меня. ‒ сдавленно. — Что за хрень ты несёшь?       Элис подняла на неё глаза ‒ в них не было ни угрозы, ни жалости. Только знание.       — Ты всё поняла, Мира. Раньше твои руки были тёплыми. Сейчас ‒ ледяные.       Мирослава в панике отодвинулась от неё, словно от ударной волны. В груди защемило, где-то в горле встала тошнота.       — Ты дура? ‒ выдохнула она. — Ты чего тут за бред несёшь?! Опять что-то увидела, да? Что ты вечно лезешь ко мне со своими бреднями, Элис, иди к Белле с ними!       — Я не вижу тебя. ‒ сказала Элис почти шёпотом. — Никогда не видела.       В комнате повисло жуткое молчание.       — Ты единственная, кто полностью выпадает из всех линий будущего. Я даже в шутку думала, что ты ‒ мёртвая. Пустая. Как вампир, но без бессмертия.       — Спасибо за комплимент. ‒ прохрипела Мира, губы дрожали.       — Но потом… ‒ Элис прищурилась. — Был всплеск. Ни картинка, ни сцена, а проблеск. Что-то, что почти прорвало завесу. И тогда я поняла: ты начала просачиваться в этот мир. По-настоящему.       Элис всегда была не такой, как остальные Каллены. Она любила свою семью, но иногда задумывалась: почему они так отчаянно цепляются за человечность?         Она знала, что её способности ценны. Но у Вольтури были куда более могущественные вампиры. Что, если её дар – не предел?       Мирослава была аномалией. Элис не видела её будущего, но чувствовала потенциал. Что-то сильное, что-то неизвестное.       — Что значит просачиваться?! ‒ крикнула Мирослава. — Что это вообще за бред, Элис, я живая, я нормальная, у меня работа, отец, друзья! Пол!       — Пол. ‒ повторила Элис тихо. — Вот именно. Ты сама знаешь, что в его присутствии ты становишься другой. Ты чувствуешь вкус еды. Слышишь музыку. Ты живёшь, Мира. А раньше ты просто существовала. Как фантом. Как половинка чего-то, не закреплённого.       — Это ты выдумала! ‒ Мирослава отступила ещё. Глаза её блестели от гнева. — Я всегда была такой! Всегда!       — Ты была… тенью. ‒ тихо сказала Элис. — Я говорю это не чтобы обидеть, а потому что знаю, что ты сама это чувствовала. Ты не плакала, когда все плакали. Не смеялась, когда другие радовались. Не боялась даже, когда должна была бояться. Ты видела, но не чувствовала. До него.       Слова ударяли, как капли кипятка по ледяному стеклу. Где-то внутри что-то трескалось. Мирослава молчала. Челюсть сжата. Грудь тяжёлая.       — Это он… ‒ продолжала Элис, — он влюбился в ту, кто ещё не была настоящей. И ты начала пробуждаться, потому что в его глазах ты уже была настоящей. Он увидел в тебе целое, когда даже ты не знала, что внутри тебя есть нечто цельное.       Мирослава сглотнула. В голове стоял гул. Эхо слов Элис пронзало каждую мысль.       — Зачем ты мне это говоришь… ‒ прошептала она.       — Потому что ты ещё можешь выбрать: проснуться полностью или исчезнуть. Ты на границе. Но Пол… он держит тебя за руку. И если отпустит…       — НЕТ! ‒ резко заткнула она её, схватив её за запястье, будто останавливая. — Не говори, не надо…       — Ты ошибка. ‒ выдохнула Элис, почти ласково, почти по-доброму. — Ошибка системы во Вселенной. Ты не должна была рождаться, Мира.       Эти слова не ударили, нет. Они впились, как ржавые крюки в грудную клетку. Мирослава не сразу поняла. Или не захотела.       — Чего?.. ‒ сдавленно. — Что ты?..       Холод промозглой комнаты вдруг стал нестерпимым, как будто стены давили, мебель стонала, а Элис была не Элис, а чёртова вестница из самого ядра Вселенной, где ничего не должно было быть. Ну да, никто не любит гонца с плохими известиями.       — Ты врёшь. ‒ прошипела Мира. — Лучше бы ты врала… ‒ губы дрожали, голос садился. — Ты… Ты просто злая. Ты… хочешь, чтобы я… исчезла, да? Зачем?       — Я ничего не хочу. ‒ спокойно сказала Элис. — Я просто поняла. Окончательно. Когда Джаспер сказал, что не может считать тебя, тогда-то у меня пазл и сложился. Ты ‒ пустая.       А потом Элис поняла. Если Мирослава станет вампиром, её истинный дар пробудится. Но зачем отдавать такую силу Калленам? Вольтури дали бы Элис больше, чем Карлайл.         Их мир не был о семье и морали. Он был о власти. Если Элис приведёт к ним существо, которое не подвластно времени, не подвластно даже самому миру – её примут не просто как союзника.         Треск. Где-то внутри. Мирослава не выдержала ‒ схватила Элис за плечи, вцепилась с такой силой, что под пальцами что-то хрустнуло, как если бы мрамор треснул от удара кувалдой.       — Я тебя придушу, слышишь?! ‒ зашипела она, глаза налились слезами, но голос дрожал от ярости. — Припёрлась ко мне домой, чтоб сказать, что я какая-то поганая ошибка?! Что я ‒ пятно в этом мире?!       Она хотела выцарапать ей глаза, заткнуть ей рот, сломать эту кукольную голову с хрустальной кожей, чтобы замолкнула, чтобы не слышать больше этого. Потому что это было не просто правда. Это была радикальная правда, та, что засела в Мирославе с детства. С самого начала она знала: ей не место здесь. Свет был слишком ярким. Люди слишком громкими. Слова ненужными. Радость чужой.       — Да, ты ошибка. ‒ спокойно, без страха. Элис не шелохнулась, даже когда руки Миры дрожали на её теле, а глаза полыхали слезами. — И ты, к сожалению, это поняла. Хотя не должна была. ‒ Элис посмотрела прямо в её душу. Без мягкости. Без нежности. — Потому что задача системы: не дать понять ошибке, что она ошибка. Чтобы она прожила, как будто всё нормально. Чтобы протянула. Но ты слишком чувствительная, ранимая, хоть и прячешь это. Ты… проснулась.       Но… К сожалению… Нельзя убить то, чего не существует.       Мирослава слабо разжала пальцы. Как будто устала за долю секунды. Как будто упала с высоты, где нет воздуха. И в голове больше ничего не звучало. Только: я не должна была рождаться. И страшнее было не то, что Элис это сказала, а то, что она всегда это знала.       Мирослава опустилась спиной на подушку. Сначала просто, аккуратно, будто боялась, что если коснётся совсем ‒ провалится. А потом, как будто мир под ней сдался, стал зыбким, как вода. В груди что-то перекатывалось. Не страх. Не просто страх. Это было хуже. Это было осознание.       Она начала дышать чаще. Как будто сейчас, прямо сейчас должна была задохнуться, если не зацепится за что-то, хоть за что-то настоящее. Настоящее. Боже, а что, если ничего не было настоящим? Никогда? Это всё ненастоящее? Или это она ‒ ненастоящая?       Губы задрожали, но Мира упрямо сжала их, не дав себе ни единой эмоции внешне. Внутри же её колотило так, будто душу вынимали щипцами. Её тело. Оно... Оно ведь тёплое. Её губы дрожат, и слёзы солёные. Она вздрагивает от холода, у неё дрожат пальцы. Это ведь значит, что она есть, правда?       Она… она чувствует… Любит… Пол. Горячий. Грубый. Упрямый. Он всегда смотрел на неё, как на живую. Как на свою. Любовь ведь нельзя выдумать. Она почувствовала, как её грудь пронзила боль, не как физическая, а как лезвие между рёбер.       — А... ‒ выдохнула. — А запечатление?.. Оно же… оно настоящее? ‒ она подняла глаза на Элис, дрожащие, сломленные. — Я… чувствую связь с ним. Я же… я правда её чувствую… А он?       Элис тихо вдохнула, не отводя взгляда.       — Он запечатлелся на твоём присутствии в этом мире, потому что волки связаны с духовным. Они… чуют след, Мира. Ни запах и ни тебя.       Мирослава закусила губу, до боли, почти до крова, но сдержалась перед вампиром. Да к чёрту, пусть хоть сожрёт, раз она никто.       — Ты ‒ оболочка, Мирослава. Обёртка для энергии, для сущности, которая не должна была быть. Носишь тело Мэдисон Уэбстер, потому что это единственное, что ты успела захватить. Твоё тело ‒ это способ удержать тебя, пока ты… материальна. Пока ты есть, Пол и другие волки чувствуют тебя. Но когда ты… исчезнешь…       — Что?! ‒ Мирослава вскочила, лицо побелело. — Что значит исчезну?! ‒ она дрожала. Пальцы дрожали. Зрачки расширились. — Элис… зачем ты мне это говоришь?! Потому что я отказалась становится твоей игрушкой? Или всё еще месть к этой Мэдисон не отпустила? Ты… ты хочешь, чтобы я что, сошла с ума?!       Элис не отступала. Не выглядела злой. Она выглядела жалевшей.       — Потому что… Это неизбежно. Я пришла… не чтобы мучить тебя, Мира. А чтобы ты не осталась одна, когда поймёшь. Чтобы… ты успела.       — …Успела что?! ‒ выдох был хриплым.       Элис не ответила. И именно в этом была вся суть.       Мирослава существовала, но как будто на чужом дыхании. И это дыхание могло исчезнуть. И тогда… её не станет.       Подушка ударила в грудь Элис ‒ мягко, почти жалко. Но вампирша даже не шелохнулась.       — Пошла вон… ‒ прошептала она дрожащим голосом, ненавистно смотря на Каллен.       Коротышка посмотрела в последний раз и исчезла в темноте. Мирослава зарылась в подушки, в одеяло, как будто хотела не укрыться, а исчезнуть. Спрятать не тело, а суть, не лицо, а саму себя. Глухие, едва слышные всхлипы. Тихие, как у ребенка, который не хочет, чтобы его услышали. Чтобы никто не знал, как больно.       А внутри, в груди, в самом сердце, бился, метался, рычал её волк. Он не молчал. Он не смел. Он знал. Всегда знал. Она ‒ не человек. Не совсем. Не так, как все. Не отсюда. И он всё равно… выбрал.       — Почему? ‒ всхлип, хрипло, жалко. — Почему на мне, а? Идиот… Идиот! Надо было выбрать… другую…       Тишина. А потом ответ. Внутренний. Бездонный.       — «Ты ‒ одна. Только ты могла. Только ты. Я не выбрал. Я…» ‒ он зарычал. — «…я узнал тебя, когда увидел.»       — Ты… знал, что я пустота… ‒ прошептала она.       — «Ты была не пустота. Ты была тишина. Я был ревущий, ломающий… а ты, как… снег. Безмолвие. И всё равно тёплая. Только ты могла меня остановить. А я тебя зацепить.»       — Запечатление… это же не любовь… ‒ снова всхлип. — Значит, ты мог... мог отменить, забыть… только ты и мог!       — «Нет. Запечатление ‒ это больше. Глубже. Это не ошибка. Оно не умеет ошибаться. Оно ‒ связь. Судьба. Даже если ты «ошибка» ‒ ты… моя.»       — Я чёрти-что! Я просто носитель, я… я вообще не я! ‒ закричала она, срывая голос, сжимая простыни. — Я просто оболочка! Иллюзия! Мне не положено чувствовать!       Он зарычал так, что внутри неё всё завибрировало.       — «Тогда почему ты сейчас… плачешь?! Почему ты чувствуешь?! Если ты иллюзия, тогда почему тебе так больно?!»       Она захлебнулась своим дыханием. Он замолчал. Они оба замолчали.       Моё тело ‒ это просто оболочка, созданная самим миром, чтобы поддерживать моё иллюзорное существование. Это не тело умершего человека, это просто чужая оболочка. Мэдисон. Не зря же она мне снилась, а как она была на меня похожа… Нечто искусственное, сотканное из энергии и чужих воспоминаний. Забавно, что мир сам подстроился, чтобы обосновать моё существование. Вместо реинкарнации в нормального человека кто-то или что-то решило создать меня снова, но без сути.       Может… Когда Элис убила её, то это не было смертью? Это было стиранием? Но после стирания какая-то частичка души уцелела, точнее, не душа, а лишь её зов, эхо. Может я и в прошлой жизни была временной? Такова моя судьба и тут даже выдумывать ни черта не надо. У меня изначально не было истинного предназначения, и я просто пробоина во Вселенной, которую она попыталась исправить, заковав меня в кусок кожи.       Просто физическая форма, сосуд, который должен был выглядеть как человек. Он рос, развивался, но где корни? Почему нет моих детских фотографий? Почему родители меня постоянно сторонились и смотрели, как на прокажённую? Может и мои воспоминания ‒ ложные, искусственно встроенные?       А запах? Что с ним не так? Элис сказала, что я материальна, а значит другие чувствуют мой запах, но… Энергия ведь тогда нестабильна. Почему оборотни чувствуют, а вампиры нет? Только лишь из-за связи с духами? Странно всё это.       А сама Элис…? Она же не просто так предложила мне стать вампиром. Их семья была примерной, мать-добродетель, сука, но вот Элис… Элис хотела иметь власть. Убить можно того, кто действительно существует, а я… я просто отражение реального мира, симуляция жизни. То-то же, вот поэтому её дар и отказывал… Я тихо усмехнулась этой мысли, сжав посильнее под своей головой наволочку подушки.       Хитра, лиса, хитра. Вела себя как обычно: дружелюбная, лёгкая, заботливая, ни грамма злости. Она не выглядела злодейкой. Восхищалась мной по-настоящему, постоянно делала какие-то намёки, почти по-дружески, по-матерински.       Я жила, как человек, но не была им! Я существовала среди людей, говорила, смеялась, чувствовала что-то… но только потому, что мне так казалось, что так должно быть. Разум ‒ штука сложная, мозг обманывает, а тело нет. Он всегда ищет логику, объяснение, обоснование. Ощущала себя постоянно не человеком, а двуногим бессилием.       Сейчас мне казалось, что я уже не принадлежу себе, а может никогда и не принадлежала вовсе? Вся моя жизнь ‒ это что? Как жить, когда ты не помнишь своего настоящего прошлого, и, не зная будущего? Как это можно назвать жизнью, когда твои воспоминания кто-то нарочно стёр? Как можно назвать жизнью то, что люди называют выживанием?       Когда я видела, что другие люди смеются и плачут ‒ я смеялась и плакала тоже, даже если не понимала, что это значит. Я ведь не знала, что я ненастоящая, но вела себя так, будто реальна. А потом осознание… Если я не существую, то и мои чувства тоже…? Я хоть вообще пыталась полюбить? Или специально играла в любовь…? Когда он был рядом, эта пустота хоть как-то заполнялась, хоть немного. Но чем? Это была радость? Или просто отголосок того, чем должна была быть радость?       Я вспоминаю, как он смотрел на меня. Его тепло. Моё собственное сердце, которое в его присутствии начинало биться иначе. Это была жизнь? Или тоже сымитированная реакция? А если даже это было ложью? Если я просто копировала его эмоции, не испытывая их по-настоящему? Если я только с ним чувствовала себя живой, то, что я тогда есть без него?       Но ведь Пол проникал в самую суть, вгрызался в меня не только зверем, но чем-то более опасным ‒ пониманием. А я… Я поддавалась этому. Почему? Он ведь видел во мне то, чего я сама не до конца понимала. Видел мою тьму, мою пустоту, эту ложную личность, которую я создала для всех. Всё то, что я скрывала даже от самой себя ‒ он вычёрпывал и ему не нужно было угадывать. Он знал.       И я только сейчас почувствовала себя разоблачённой. Пол с самого начала не верил моим маскам, не принимал мой сарказм, холод, мою отстранённость взаправду. Он вёл себя со мной, как будто видел за кулисы, хоть и постоянно прикидывался дурачком и идиотом. Нет, дураком он не был. Он понимал, где я настоящая, где хочу сбежать, но не могу. Он не просто прикасался к телу ‒ он прикасался к сути. Пусть и грубо, пусть и жёстко, но это было не притворство. Это было правдой.       А мой мир был выстроен на лжи, даже если я сама этого не понимала. Он пришёл, как инстинкт, как первобытная сила и разбил меня своей дикостью, не спрашивая позволения. Да он меня просто вынудил почувствовать! И руки я в своих грела карманах, а Лэйхот взял их к себе положил. На сердце.       Утро застало меня, как приговор. Птицы за окном слишком живые, слишком радостные. Свет слишком тёплый, как насмешка. А я… опять холодная. Одеяло не помогало. Тело будто отключилось. Не болело, мёрзло изнутри, как будто душа ушла и забрала тепло с собой. Минуты спустя, медленно, я выползла из-под одеяла, пошатываясь как после лихорадки. Подошла к зеркалу. Смотрела на себя: красные глаза, дрожащие губы. Лицо в зеркале вызывало отвращение. Бледное. С мёртвенными кругами под глазами. Ни одной искры. Но… глаза живые. Лицо чувствующее. Сердце… Больное, но бьющееся.       — Я чувствую… ‒ прошептала. — Значит… я есть?       Я коснулась своей щеки. Слёзы были тёплые. Настоящие. Но вместе с этим во мне оседало нечто холодное, тяжёлое. Мысль, которая не давала покоя: почему только сейчас? Почему так поздно? Почему… я начала чувствовать… только перед концом?..       Я села на край кровати, опустив взгляд в пол, словно старалась не смотреть в лицо новому дню. И тут. Тук…

тук-тук…

      Что-то начало биться в окно. Навязчиво. Ритмично. Словно кто-то хотел пробиться внутрь моего мира. Я моргнула, раздражённо.       — Что ещё за херня… ‒ прошептала.       Я поднялась медленно, будто не в теле. Подошла к окну, зевнула, прикрыв рот тыльной стороной холодной ладони, и замерла. На стекле сидел мотылёк. Крупный, неестественно яркий. Пыльца на крыльях, будто звёзды на ночном небе. Он был милым. Даже… красивым. И нелепым.       Утро. Зима. Мотыльки не живут в такую пору.       — Ты чего, милашка… ‒ хрипло усмехнулась я и медленно открыла окно.       Холод ударил в лицо, но я и так не чувствовала пальцев. Мотылёк впорхнул внутрь, сделал пару витков вокруг моей головы, словно рассматривая, жива ли. А потом сел мне на ладонь.       Я смотрела на него. Долго. Он сидел спокойно, будто знал меня. Будто чувствовал, что я треснутая, но ещё держусь.       К чёрту школу. С этими бессмысленными знаниями, которые я уже не успею применить. Какой смысл строить планы, если я ‒ не часть этого мира? Не по-настоящему.       К чёрту работу. Кому вообще нужен кассир, если через пару недель твоего существования не будет.       К чёрту отца. Он никогда и не смотрел на меня как на ребёнка. Просто сосед по кухне. Просто человек, которому плевать, исчезнешь ты или нет.       Я провела другой ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Не от холода, а от пустоты внутри, которая становилась всё больше, больше, больше.       Да я… я была готова… Приползти. Сломанная. Остывающая. С трещинами под кожей, с шумом в голове, с пустотой в груди. Приползти к Лэйхоту. Неважно, спит ли он. Занят ли. Дома ли. Просто прижаться. Стукнуться лбом в его каменное горячее плечо. Снова вдохнуть его, не носом ‒ душой. Хотя бы в последний раз. Почувствовать, как жар его тела оживляет меня, как связь между нами мурлычет под кожей, как я не могу быть фальшивкой, раз сердце всё ещё дёргается, когда он рядом. Почувствовать это, перед тем как исчезнуть. Перед тем как эта чёртовая, тёплая, настоящая связь растает, как она сама. Но нет, гордость моя не позволит и я себе не позволю так унижаться перед мужчиной. Как бы сильно не чесалось, хрен ему. Слишком запоздалое покаяние теперь. Я вела себя, как… Как скотина, а он… Будь проклят этот Лэйхот.       Я впервые в жизни чувствую столько всего одновременно. Как будто внутри меня кто-то крутит ручку старого радио и из каждой волны вырывается новая эмоция. Злость. Грусть. Осознание. Растерянность. Опять злость. На себя. На Элис. На этот мир. На то, что я вообще есть. Почему я чувствую, дышу, вижу, слышу? Почему у меня сердце сжимается от одних слов и разрывается от чужой теплоты? Может, я живая только рядом с ним. Может, Пол и правда тот костыль, на котором я ещё держусь в этом теле. Тот очаг, от которого я греюсь, чтобы хоть на секунду не исчезнуть. Может, между нами не просто волчья связь, а созависимость.       Я в нём растворяюсь. А так нельзя. Я в нём нахожу себя. И это не правильно. Я привязана к нему не потому, что духи так решили. А потому что я сама. Потому что я захотела быть живой, с ним. И знаешь что, Лэйхот?.. Если ты причина, по которой я чувствую себя существующей, то я ненавижу тебя. И люблю. Сильно. По-человечески. Так, как я не умею, но как почему-то умею именно рядом с тобой.       А вдруг он сломается, как только меня не станет? Но если связь разорвётся, ему станет легче? Тогда он ни к чему не будет привязан? Но ответа не было. Был только мотылёк, всё ещё сидящий на руке. И грудь, в которой слабо билось то, что называли жизнью. Пока ещё билось.       — Так ты что, тоже… ошибка системы, да? Со спячки проснулся что ли… ‒ прошептала я.       Голос предательски дрогнул. Он просто хлопнул крыльями. Нежно. А меня… накрыло. Не истерикой. Не слезами. Тихим осознанием. Мне просто захотелось кого-то обнять. Может себя маленькую? Да пусть даже это будет мотылёк. Пусть даже я и ошибка.       Я разжала пальцы, бережно, чтобы не повредить его. И впервые за утро… захотела, чтобы кто-то меня тоже не повредил.

      24 декабря. Дом Вененберг. 18:29.

      Пять дней. Пять ебучих, выматывающих дней, в которых она молчала. Не злилась, не орала, не плакала ‒ просто не разговаривала. Как камень. Как лёд. Как будто всё, что между ними только начало оживать, вдруг кто-то взял и затоптал. Пол был уверен: ещё немного ‒ и сам треснет по швам.       Он приходил с утра, садился под окнами, ждал. Ночами валялся у неё на крыльце, пока не окоченеет от ночных морозов в одной футболке к хуям, пока не выйдет её старый, с тупой рожей и перегаром, и не начнёт бурчать, дескать, «вали отсюда, индейская ты гнида». А Пол не уходил. Он оставался. Потому что не мог не остаться.       Когда Макс уходил на работу, Лэйхот пробирался в дом. Поднимался в комнату Мирославы, садился на кровать, а иногда ложился рядом. Вдыхал её запах, слушал её дыхание, надеясь, что она хоть что-то скажет. Протягивал руку, касался её плеча, щеки, иногда пробовал поцеловать, не жадно, не вожделенно, а просто, чтобы растопить. А она вставала и молча уходила в ванную. Без слов, без взгляда. Словно он пустое место.       А он не был пустотой. Он был запечатлён. Он же запечатлён, чёрт побери! Он чувствует её эмоции, даже если она их не показывает. Он был тем, кто чувствовал её до костей, до каждой её затравленной мысли. Он должен был знать, что с ней не так, должен был чувствовать это, как шкуру в огне. Но сейчас он не чувствовал нихуя. Тишина. Молчание. Бездонная серость в её взгляде. Как будто она проваливалась, а он даже руки ей протянуть не мог.       Волк внутри Пола метался. Метался, рвал его изнутри, хотел разбить кулаками её стену, выломать двери, вытряхнуть из неё слова, просто услышать: почему, мать его, она опять закрылась? Он же почувствовал тогда всё, наконец всё стало налаживаться. Она смеялась, она улыбалась, она смотрела на него так, как будто не боится. Так, как будто…       А теперь ‒ опять это. Пустота в глазах. Ни тепла, ни злости, только бездонная серая вода, в которой он тонет, и ни одного спасательного круга. А он ‒ Пол Лэйхот. Он не умеет молчать. Не умеет быть беспомощным. Он пиздился с альфой, он волком в одиночку уходил в леса, он знал, что такое боль и ярость, но не знал, что такое пустое молчание. Он хотел разбить эту гробовую тишину, вломиться к ней в душу и вытряхнуть из неё всё, что она прятала. Плешивый молчал, злился, но молчал, не рассказывал, что с ней. Идиот! А Пол не мог понять: что, сука, произошло? Почему она опять закрылась? Почему после всего, что между ними было, она снова оттолкнула его, словно ничего и не начиналось?       Он помнил её искреннюю улыбку, как она смотрела на него с благодарностью, почти с доверием. Она уже оттаяла, чёрт побери. Он видел это, чувствовал это. Она жила рядом с ним. А теперь, будто снова умерла. И если она не заговорит, если она не скажет, что с ней, ‒ он рванёт. Волк уже скребётся изнутри, и если дальше так пойдёт, он сломает всё, потому что беспомощность была для Пола хуже смерти. Он вспоминал, как пару дней назад устроил натуральную свалку в доме Янг.

      Дом Эмили Янг. Два дня назад.

      Началось всё с того, что Квил, в своём репертуаре, с набитым ртом мяса, спросил с самым тупым выражением лица.       — Пол, а ты уверен, что она просто не перегорела? Бывает же ‒ вспыхнула, а потом всё, пшик...       Сначала Пол промолчал. Пытаясь. Пытаясь, мать его, быть взрослым. Но потом включился Эмбри, мол, «может, ты её как-то напугал?», а Джаред подлил масла в огонь: «да она, может, просто переосмысливает».       Переосмысливает?!       Квил тут же начал свой долбаный психологический спич, размахивая руками и строя из себя какого-то мудреца стаи, которого никто, сука, не просил.       — Пол, слушай, ты же знаешь, у людей бывают эти фазы отдаления. Она могла начать копаться в себе, пересматривать чувства. Особенно если она нестабильна, у неё травма, возможно, затронута детская структура привязанностей…       Вот тогда у Пола и сорвало. Он встал, как молоток, резко и жестко. Швырнул стул в стену, а потом залепил Эмбри в челюсть, просто чтобы прекратил дышать рядом. Джаред попытался его оттащить ‒ получил локтем в бок. Квил, конечно, поднялся, начал что-то умное мямлить про агрессию и защитные реакции, а Пол его не слушал. Он швырнул его в стену, как мешок с дровами.       — Ты не знаешь ни хуя о ней! ‒ прорычал он. — Ни хуя, понял?!       Он не знал, почему это так бесит. Наверное, потому что и сам не знал, что с ней. Не ебёт. Никакой волчий инстинкт, никакая духовная связь не давала ответа. Только тупое, обжигающее бессилие. А ещё хуже ‒ страх, что он теряет её, что она уже где-то на грани, а он не знает, как вытащить.       Стая замолчала. Даже Джаред, который обычно не затыкался. Все поняли: Пол на пределе. Не подходи, не дыши, не трогай. А Пол вышел в лес, и волк внутри рвал его на части, выл так, что даже птицы замолкали в кронах.       Комната Мирославы была пуста. И не потому, что в ней не было вещей ‒ всё стояло на своих местах. И не потому, что здесь не было света, ночник всё еще горел тусклым жёлтым пламенем. Она была пуста, потому что пустой была она.       Пол сидел на краю её кровати, сгорбившись, локти на коленях, пальцы сцепились в замке до посинения. Он смотрел на неё и не узнавал совсем.       — Ты даже не злишься. ‒ пробормотал он, прищурившись.       Она качнула головой.       — Не раздражаешься.       Опять.       — Не язвишь.       Снова.       Пол выдохнул. Грубо, хрипло. Отец Вененберг не возвращался и слава богу, потому что отпускать он не хотел её, боялся, но не так, как остальные. Он злился. В нём всегда было это рычание, это внутреннее напряжение, как у зверя в клетке. Но сейчас… Сейчас что-то ломалось.       — Ты будешь молчать дальше, да? ‒ спросил, без злобы, но с хрипотцой в голосе. — Отлично. Поиграем в «угадай, что у неё в голове».       Мира не отреагировала. Только мотнула головой едва заметно. Ни взгляда, ни вздоха.       — Сидит вся важная, недотрога, блять. ‒ он усмехнулся, но глаза его не улыбались. — Тебе весело, да? Думаешь, если будешь молчать, оно само рассосётся?       Мира ничего не сказала. Только сжала губы.       — Ты же понимаешь… ‒ сказал он тише, уже не с напором, а почти умоляюще, — если ты мне ничего не расскажешь… мы так ни хрена и не выясним.       Он посмотрел на неё снизу вверх. А она снова только качнула головой. Отрицание. Стена. Пол резко вскочил, подошёл вплотную, опёрся руками о подоконник с двух сторон от её бёдер.       — Ну скажи ты хоть слово, чёрт возьми! ‒ прорычал он. — Я твой, Мирослава. Ты можешь вывалить на меня всё дерьмо, что у тебя внутри. Только не делай вид, что меня нет.       Она медленно повернула к нему голову.       — Таких, как я, навалом, Лэйхот... Уходи… ‒ тихо прошептала она, еле слышно, будто слова застревали в горле, будто сама себя ими душила.       Он сначала не понял. Моргнул. Вник. А потом будто удар получил ‒ короткий, болезненный. Губы скривились в усмешке, не злой ‒ горькой. Он уже слышал подобное. Уже видел, как она пытается оттолкнуть его, вытолкнуть за порог, за грань, куда-то туда, где не больно ей. И снова... всё по кругу?       Нет.       Его злость не разожглась ‒ она сдетонировала. Он рванулся вперёд, резко, почти грубо, схватил её за талию, притянул к себе и стиснул в объятиях, как будто боялся, что она рассыплется прямо в его руках.       — Да пошла ты со своими «таких, как я»! ‒ прорычал он ей в ухо, дыхание сбивалось от эмоций. — Я не уйду. Поняла? Я здесь, в этой ебучей комнате, у тебя и сдохну, но не уйду.       Она не вырывалась. Только застыла, глядя куда-то в сторону. Он ещё сильнее прижал её к себе, вцепился руками, будто хотел впитать её боль, вжаться лбом в её висок.       — С меня хватит этих твоих детских «любит ‒ не любит». Я взрослый, Мирослава. Я всё решил. Ты моя. Ни завтра, ни потом, ни если будет удобно. Сейчас. Здесь и навсегда.       Она дышала часто, неровно. Её руки всё ещё висели вдоль тела, но тело дрожало. И Пол это чувствовал. Он чувствовал каждую нить её страха, злости, пустоты, недоверия ‒ и всё равно сжимал крепче, будто силой хотел вернуть её обратно в себя.       Мирослава дрожала в его объятиях, как будто только сейчас позволила себе отпустить всё, что так долго держала внутри. И внезапно, как будто невидимая плотина треснула, из её груди вырвался всхлип ‒ тихий, болезненный. Потом ещё один. А затем она начала плакать. Не театрально, не красиво. Плакать по-настоящему. В нос, захлёбываясь, будто сама себя этим отвращала.       Пол чуть отпрянул, чтобы посмотреть ей в лицо, но она не подняла головы. Только смотрела из-под ресниц растерянным, опустошённым взглядом, в котором плескалась паника.       — Тьма во мне… оттолкнёт тебя? ‒ едва слышно прошептала она, подняв на него глаза.       Лэйхот не понял, попытался скривить губы в усмешке, как он это всегда делал, когда чувствовал злость, растерянность, непонимание.       — Это ещё что за лирика? ‒ нахмурился он слегка насмешливо. — Опять писанины своей начиталась?       — Я… ‒ голос предательски дрогнул. — Я ненастоящая, Пол… Понимаешь?       Он опять свёл брови к переносице.       — Что?       Она резко зажмурилась, будто хотела выкинуть его из комнаты, из своей реальности, из собственной боли. Но нет, уже не могла. Уже вылетело, уже сказала.       — Ты… ты не пойми на ком запечатлелся. Это… это всё неправда! Я ‒ это не я!       — Чё ты несёшь? ‒ пробормотал Пол, сердито и сбивчиво, прижимая её крепче, будто тем самым мог удержать её от безумия. — О чём ты вообще?       Мирослава смотрела на него снизу вверх, по щекам текли слёзы, губы тряслись, и она судорожно глотала слова, будто боялась их произнести, но не могла больше держать в себе.       — Элис… она сказала… она… я ‒ ошибка, понимаешь? Меня не должно было быть вообще! Я ‒ это просто оболочка! И ты... ты запечатлелся не на человеке, а на чём-то, чего нет. Я не живая, я просто существую пока! Я скоро исчезну… ‒ она выдохнула всхлипом, будто задыхалась от собственного признания. — Ты не должен был выбирать меня, ты не должен был…       Он сначала не понял. Просто смотрел на неё, вжавшись в её плечи громоздкими руками, будто держал самого себя, чтобы не сорваться. Мирослава говорила отрывисто, тихо, как будто плевалась гвоздями. Про то, что она никто, что внутри только холод и эхо, что всё, что он в ней любит, ‒ не существует. Мол, нет там человека. Ни души, ни сердца, ни желания жить.       А потом это дошло.       Она на полном серьёзе считает, что не заслуживает быть живой. Не то что любимой. И Пол… сорвался. Внутри. Не на неё, на этот мир, который сломал её так, что она теперь называет себя пустотой.       Она… она вообще слышит, что говорит?! Ему сейчас, блять, заявляет, что ошибка, что её нет?! А он? Он кого любит, а?! С кем целуется, с кем обнимается, на ком метку оставить хочет, чёрт тебя дери?! Он что, к чёрной дыре прижимается сейчас?       Его волк. Он же не мог ошибиться. Ни разу. Ни в ком. А он выбрал её. Именно её. Ни «настоящую», ни «идеальную», ни какую-то фантазию. Он тянется к ней, как к дому. А она ему говорит, что её нет? Да у неё только один запах, как шторм. Густой, тёплый, настоящий, как пахнущие цветы после дождя. Он чувствует её. Всей кожей. Всем телом. До судорог в челюсти. Как же она может быть ненастоящей?       Он замолчал. Только дышал ‒ тяжело, хрипло, будто бегал.       — Заткнись. ‒ голос Пола стал низким, глухим, почти опасным. — Ты мне это сейчас на серьёзных щах всё говоришь?       Он был не Пол. Волк, выбравший невозможное, и теперь готовый защищать его до последнего вздоха. Он стиснул зубы и провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть этот сон, бред, чушь, в которую она вгрызалась с каждой фразой.       — Я любить тебя буду. До хруста. До крови. До саморазрушения, если надо. Я гладить буду, ласкать, трястись от ебучей нежности, которой ты так хотела. Только ты не веришь. Ты думаешь, я сам себя обманываю? ‒ он сжал зубы, пальцы затряслись. — Думаешь, мне настолько нечего терять, что я выбрал пустоту?       — Я не запечатлелся на мираж, слышишь? Не на идею. Не на ошибку. На тебя. На твои глаза. На запах кожи. На то, как ты меня бесишь, выводишь, как говоришь, как молчишь, как дышишь, Мирослава. На то, как ты плачешь сейчас, как дрожишь у меня в руках ‒ вот на это я и запечатлелся. И плевать, что там говорила эта пиявка, она вечно несёт полусумасшедшую ахинею со своими видениями.       Он наклонился ближе, губы почти у её виска.       — Если ты пустота, Мирослава, то знай ‒ я буду жить в этой пустоте. Греться в ней, орать в неё, спать на её дне вместе с плешивым. Я расцарапаю стены твоей чёрной дыры, но всё равно останусь и ещё скулить начну так, чтобы уши вяли, мать твою!       Он смотрел на неё, сжав челюсти так, что заходили скулы.       — Если ты исчезнешь ‒ я уйду за тобой. Так что тебе придётся остаться, чтобы я тут не натворил хуйню.       Мирослава всхлипнула тише. И впервые за все эти дни ‒ не отвернулась. Она снова вздрогнула в его объятиях, словно холод пронзил изнутри, и начала дрожать мелкой судорогой. Пол только успел плотнее обнять, как Мирослава резко захрипела, зашептала, давясь слезами и страхом.       — Я исчезну… ‒ губы почти не двигались, но он услышал. — Я исчезну, Пол… я чувствую… как будто меня уже меньше… будто… будто я пустею…       Её руки вцепились в его спину, ногти врезались в ткань и кожу, но он даже не поморщился. Мирослава прижималась к нему изо всех сил, как будто могла слиться с ним, спрятаться, раствориться, лишь бы не исчезнуть. Он чувствовал, как её тело дрожит в такт каждому слову, как будто каждое из них забирало у неё ещё кусок, ещё крошку жизни.       Она долго плакала, пока не начала задыхаться от собственного надрыва. Вся его футболка была уже в слюнях и слезах ‒ мокрая, тёплая от её лица, от дыхания, которое сбивалось, как у раненого зверя. Он сидел, не двигаясь, только обнимал крепче, одной рукой прижимая её голову к себе, другой ‒ держал её холодные пальцы, как будто силой своего тепла мог выдавить из них жизнь.       Он чувствовал её дрожь, и от этого самого хотелось завыть. По-настоящему. Волком. Чтобы лес содрогнулся. Чтобы небо прорезала трещина, и время отмоталось назад. Он целовал её лицо горячо, трепетно, по-волчьи, как будто слизать слёзы было равносильно защите. Его губы скользили по её лбу, щекам, по уголкам глаз, он что-то бормотал себе под нос, почти бессвязно.       — Шшш… Всё нормально… Всё хорошо… Мы вместе… Я с тобой… Мы с тобой.       А внутри всё крушилось. Не сдвигалось ‒ крушилось. Грохотом, треском, будто кто-то в его грудной клетке размахивал кувалдой. Он знал, что она говорит правду. Понимал. В душе уже осело это мерзкое, скользкое ощущение, что её существование зыбкое, как утренний туман над водой и однажды он просто не увидит её. Ни глазами, ни душой. Нигде и никогда.       Но вслух он бы это никогда не признал. Потому что тогда… Тогда бы он стал размазнёй. Тряпкой. Он был волком. Сила его ‒ в ярости. И этой ярости сейчас хотелось разнести всё к чертям собачьим. Дом. Элис. Эту их семейку. Если бы кто-то посмел сказать, что её может не быть ‒ он бы перегрыз им глотку.       — Ты… ты не понимаешь… я иду на дно, Пол… Я чувствую, как меня становится меньше… я будто тень от самой себя… ‒ голос ломался, срывался на болезненный всхлип. — Скоро… скоро ты не сможешь обнять меня… я уже пустота, я исчезну… я исчезну…       Она повторяла это, снова и снова, почти на одном дыхании, не в силах остановиться, как заклинание, как приговор. Казалось, чем чаще она это произносит, тем ближе становится момент исчезновения, и она не могла иначе, только говорить, как будто этим подтверждала своё существование. Пол сжал её так крепко, что захрустели суставы.       — Замолчи уже. ‒ прошипел он ей в макушку. — Ты здесь. Я тебя держу. Ты настоящая. Я чувствую тебя, чёрт тебя побери…       Он снова поцеловал её лоб, висок, влажные ресницы. Сжимал её, как будто силой может втиснуть в её тело её же душу, чтобы ни одна ебаная вселенная больше не посмела сказать, что она ошибка. Что она не должна быть.       — Ты не исчезнешь. ‒ зарычал он сквозь зубы, уткнувшись в её волосы. — Я не дам. Я не позволю. Пусть хоть сам сдохну, но ты останешься.       Но она всё ещё шептала. Слабо, срываясь, теряя дыхание.       — Я исчезну, Пол… я исчезну…       И от этих слов внутри него снова начинало греметь. Внутри него ломался волк. Потому что волк не умел терять. Волк не понимал, как это не спасти. Он чувствовал, как у него сжимаются кулаки. Как кожа под ладонями горит, хотя её пальцы всё ещё оставались холодными. Он не позволял себе рыдать. Не позволял голосу дрогнуть. Он просто держал её и молчал, как будто тем самым мог удержать её здесь. В теле. В этом мире. В своих руках. Его дыхание стало тяжелее. Он прижался лбом к её макушке.       Он понял: сейчас никакие слова, никакие попытки «договориться» не помогут. Она слишком разбита. Не просто в истерике, её несло куда-то, куда он не мог дотянуться. Не мог схватить. Не мог вернуть. Но должен был.       Пол уложил Мирославу на кровать, аккуратно, будто она могла рассыпаться прямо у него в руках. Закутал в толстый плед, обнял сзади, притянув её к себе всем телом, прижав к груди, как к якорю. Он качал её медленно, укачивал, как ребёнка, вплетая дыхание в ритм её хрипов, пытаясь словить и стабилизировать её дыхание.       — Ты моя. Я не позволю тебе исчезнуть, слышишь? Я тебя не отдам. Ни миру и ни кому-то ещё. Силой вырву из любой ебаной реальности.       Он чувствовал, как внутри него что-то меняется. Запечатление стало не просто связью. Оно стало якорем. Для неё. Для него. Для всего их мира.       — Ты можешь быть кем угодно. Хрен бы с ним, даже если ты ошибка системы, как ты там себе накрутила. Но ты моя ошибка. И я с тобой до последнего.       На улице за окном клубилась ночь, полночь подползала к стеклам с холодом и тишиной. Вененберг, прижатая к нему, была выжата, как будто мир высосал из неё жизнь. Опухшее лицо, красные веки, дрожащие губы, тело безвольно лежало в его руках. Но она наконец замолкла. И тишина была почти оглушающей. Он выдохнул тихо, почти незаметно. Волк внутри затаился, как зверь перед бурей.       Пол провёл пальцем по её руке… и остановился. Тепло. Её пальцы… наконец, тёплые.       — Мира. ‒ прошептал он ей в волосы, назвав её так впервые, потому что сейчас перед ним была не стойкая, боевая Мирослава, а маленькая напуганная девочка Мира. — Как ты? ‒ спросил мягко, как мог, хотя голос всё ещё вибрировал от сдерживаемого бешенства.       Она не ответила. Просто прижалась щеками к его футболке, не поднимая глаз.       — Давно у тебя такие холодные руки?.. ‒ осторожно, будто спрашивал про что-то постороннее, чтобы не напугать, но он слишком внимательно ждал ответа.       Он знал, это не просто переутомление, не просто страх. Мирослава слегка пошевелила пальцами, вяло, будто только сейчас заметила, что они больше не леденят, и прошептала, не отрывая взгляда от своей руки.       — После того вечера… когда ты уехал. После того, как с отцом поговорила про альбом. Тогда они начали холодеть. Постепенно. Я думала, это просто… стресс.       Голос дрогнул. Сначала один всхлип, потом второй — тише, тоньше, будто она пыталась их проглотить. И всё же — сорвалось. Её подбородок начал дрожать, как у ребёнка, и она закрыла лицо ладонями.       — Я не хочу исчезать, Пол. Я... я вообще не знаю, где я…       Пол прижал её крепче. Как будто, если зажать сильнее, удержит в реальности, в теле, в жизни. Его губы прижимались к её виску, дыхание горячее, руки гладили по спине, он шептал всякую ерунду: «Я здесь», «Ты не исчезнешь», «Всё хорошо, слышишь?» ‒ слова, которые не спасают, но держат на плаву.       Мысли, тем временем, метались. Он не знал, откуда это взялось, но вдруг в голове всплыло лицо Квила, с его вечно полными ртом философскими наблюдениями и «откровениями», от которых хотелось дать по шее. Местный психолог-самоучка, мать его.       — Слушай… ‒ пробормотал Пол, чуть приподняв голову. — Квил, он как-то… сказал… Блять, я не знаю, как это объяснить.       Мирослава выглянула из его груди, щеки мокрые, глаза мутные от слёз и бессонницы.       — Что сказал?       Пол почесал затылок и пробубнил, сам не веря, что вообще пересказывает это.       — Он говорил, что… когда два человека тащат друг друга из болота, типа спасают друг друга, спасают себя… Ну, это созависимость. Вся эта материнская херня. Типа травма. Он сказал, у девяносто девяти процентов людей есть это. Как-то сказал он: «ты себе не принадлежишь, пока не отрежешь от себя то, что давно умерло». Не знаю, я в этом не разбираюсь, но, может, он… дело толкует.       Он посмотрел на неё, и она на него. Молча. Глубоко, будто заново. Как будто в этих словах была подсказка, какой-то микроскопический ключ. Мирослава опустила взгляд на свои ладони. Пальцы были тёплые, живые, отогретые его телом. И всё равно в её взгляде было что-то чужое, как будто она пыталась понять, почему он.       — Почему ты смог их согреть?.. ‒ прошептала она, едва слышно, сама не зная, у него ли спрашивает, у себя ли.       Пол выдохнул. Медленно. Его голос прозвучал глухо, хрипло.       — Потому что ты важна. Потому что ты моя. Потому что, может… нам обоим надо исцелиться. Вместе. Может, тогда… будет шанс.       Он не обещал, что будет легко. И не притворялся, что знает, как. Но она посмотрела на него чуть дольше. И в этом взгляде уже не было той смертельной пустоты, от которой стынет кровь. Только усталость. И крошечная, жалкая, но такая цепляющаяся за жизнь надежда.       Пол приподнял бровь, глядя на неё снизу вверх, потому что сам только что лежал, вперившись в потолок, как будто тот мог дать ответы на экзистенциальные вопросы. Услышав её голос, тише шороха, но уже не мёртвый, с интонацией, он чуть повернул голову, чтобы разглядеть её лицо.       Она выглядела измотанной, слипшиеся ресницы, опухшие веки, но во взгляде была мысль, искра. Живая. И он готов был черта благодарить за эту фразу, хоть она и прозвучала, как бред на грани нервного срыва.       — Может… может Элис сама не понимала, что говорит… ‒ прошептала она, глядя в одну точку у него на щеке. — Не знала, какая на самом деле у меня природа… Она же не может видеть абсолютно всё, да? Вот сука, накаркала!       И вдруг с тем самым истеричным порывом, за который он её и хотел прибить, и обнять одновременно, выдала:       — Дай мне номер Квила. Мы сейчас ему позвоним, пусть объясняет теперь свою психологию!       Пол фыркнул, губы его дёрнулись в усмешке, впервые за пять грёбаных дней.       — Ага, конечно, разбудим этого философа в час ночи, он будет счастлив. Но да, щас найду, если ты серьёзно. ‒ он уже тянулся за телефоном. — Только, чур, если он начнёт про «внутреннего ребёнка» ‒ ты сама его слушаешь. Я, блять, не выживу второй сеанс этого бреда.       Он подал ей телефон с открытым чатом, уже прокручивая в голове, как Квил завтра будет всех заёбывать, что они его «обратили в горячую линию доверия». Но если ей хоть каплю станет легче ‒ пусть. Хоть бы она снова заговорила, снова думала, спорила, жила.       — Вот, держи. Только не ори на него сразу, он жертва, у него отец был ебанутым.       Мирослава опешила, держа в руках его телефон и шмыгнула носом, пытаясь убрать остатки истерики.       — А причём тут отец, если… э… если ты сказал, что это материнская травма?       Лэйхот выдохнул.       — Он говорил, что отец ‒ продолжение матери, так что все травмы, которые у нас есть даже пусть от родственников и незнакомых людей ‒ это материнская. ‒ еле проворочал он языком, пытаясь вспомнить умные слова товарища.       Мирослава вскинула брови в удивлении, но ничего не ответила, набрав номер Квила и поставив его на громкую связь. Атеара в трубке звучал так, будто ему вставили провод от зарядки прямо в затылок и резко включили ‒ голос сиплый, сонный, но механически уверенный.       — Пол, мне завтра рано утром на патруль, ты вообще охр… Ой, Мирослава? Какими судьбами?       — Пол тоже со мной. Десять минут тебе даётся на разъяснение материнской травмы или как там её… Эй, что за вздохи недовольные? Это важно!       Он цокнул и опять вздохнул, начал говорить на автомате, будто не в первый раз кого-то спасал ночью своими псевдонаучными лекциями.       — Слушайте... травма отвержения, особенно материнская ‒ это корневая, она первая. Именно через неё формируется ощущение себя как личности и для ребёнка его мать ‒ весь мир. Когда мать эмоционально недоступна, отвергает или непоследовательна в любви, ребёнок начинает ощущать, что любовь нужно заслужить... а не просто быть. И вот тогда начинается… созависимость. Когда ты ищешь того, кто будет тебя принимать без условий, так, как мать не смогла.       Мира уставилась на потолок, сжав губы. Пол ‒ на телефон, как на проклятую связь с инфернальным миром.       — Ладно, ‒ Квил зевнул, — вот что важно: мужчины почти никогда полностью не вылечиваются. Потому что у них эго ‒ это броня, выстроенная годами. Их учат не чувствовать, не рыдать, быть сильными. И в большинстве случаев, из-за патриархального воспитания, эмоциональный интеллект у мужчин ниже. Это биология плюс социум. Всё начало берётся из женского ‒ и внутри каждого человека первична женская энергия, потому что мы из неё рождаемся.       На этих словах Пол резко поднялся, будто его подбросило током.       — Да иди ты нахер, Квил! ‒ рявкнул он в трубку. — Ты ещё скажи, что я не способен на чувства, потому что яйца есть!       — Пол, рот. ‒ тихо, но резко произнесла Мирослава и положила ладонь ему на грудь, как тормозной механизм. — Вот ты и доказываешь, что у тебя эмоционального интеллекта нет.       Он замер. Уставился на неё и ничего не сказал. Только скривил губы, как будто хотел бросить колкость… но не смог. Потому что она была права. Злился не на Квила. На себя. На то, что чувствовал ‒ много, сильно, болезненно, но как выразить? Как защитить? Как не рявкать, не хватать, не швырять словами?       Он сел обратно, откинулся на спинку кровати. Глухо буркнул:       — Ладно… умный ты, Квил, сука. Дальше что?       Квил по ту сторону телефона зевнул опять.       — Дальше ‒ жить. Работать над собой. Не держать друг друга в узде созависимости, а учиться видеть себя друг в друге, а не мать, которая должна вас долюбить, вашего внутреннего ребёнка. Кстати, в незнакомых людях вы тоже видите свою мать.       Мира задумчиво опустила глаза, смотря на свои руки. Тёплые. Живые. У неё внутри будто кто-то тихо щёлкнул выключателем ‒ и стало не светло, но… не так темно.       — И чё, ‒ фыркнул Пол, — типа если мы проработаем эту травму, то всё, заживём как люди? Исцелимся?       Голос Квила в трубке стал чуть бодрее, как будто он наконец-то распрямил спину и нашёл опору в любимой теме.       — В идеале, да. Если вы оба осознаете травму, примете её и начнёте учиться жить по-новому ‒ без ожидания спасения и постоянного страха отвержения. Тогда связь между вами станет чище. Не цепляние, а любовь. Без созависимости. Вы не любите друг друга, у вас психологический инцест. Ну… Пока что.       Пол закатил глаза, уже предвкушая какую-нибудь очередную «гениальную» фразу от Квила, но тот вдруг добавил.       — Вот возьмите Сэта. Он рос в любви. Ему додали в детстве. Он не боится быть мягким, он не стыдится показывать чувства. У него нет этой дыры внутри, этой раны. Потому он и не орёт, как ты, Пол, и не шарахается, как Мира. Он просто... есть. С ним безопасно. Таким мужчины и должны быть. Нежными. Послушными. Заботливыми.       Пол как будто сглотнул ядовитую кость. На лице всё отразилось: гримаса, как у волка, которому дали понюхать валерьянку. Скулы сжались, нос дрогнул, но он ничего не сказал. Только краем глаза заметил, как Мирослава медленно повернула голову и посмотрела на него нахмурено, испытующе, будто прожигая через и без того иссечённую душу.       И он понял. Вот она, сила. Ни кулаком, ни рёвом, ни даже телом. Она просто смотрит и он уже чувствует, как шатается внутри привычный порядок. Как хочется сказать: «Ну да, я мудак, но я хотя бы стараюсь».       Фыркнув, он откинулся на спинку кровати и с усмешкой бросил в трубку.       — А ты-то, Квил, послушный и хороший, да? Советчик нашёлся. Чё ты там понял вообще?       С той стороны раздался раздражённый, но всё ещё сонный голос.       — Вы мне сами позвонили, между прочим! Я вообще-то в процессе, понял? Я работаю над собой! Да, я не святой, я просто... читаю, копаюсь, стараюсь. Хоть кто-то же в этой стае должен не рявкать постоянно!       Пол скривился. Мира тоже. А потом вдруг они переглянулись и одновременно усмехнулись. Усталые, измочаленные, но впервые за много дней на одной волне.       Пол, чуть расслабившись в этом странном разговоре с элементами ночной терапии, резко выпрямился, приподняв брови, и с ехидной ухмылкой произнёс:       — Ну вот в постели, конечно, может я и буду нежным и послу…       Шлёп!       — Ммм! ‒ донеслось глухо из-под ладони Мирославы, когда она молниеносно хлопнула его по губам, прижав ему рот. Щёки пылали, глаза сверкнули бешеной искрой.       — Ты совсем дурак! ‒ процедила она сдавленно, глядя на него с упрёком, но больше с досадой. — Я тебе уже говорила, что тебе ничего не светит!       Квил в трубке закашлялся от смеха.       — Ага, ага, всё ясно, я отключаюсь, удачи вам с «ничего не светит» ‒ пробормотал он, и в трубке раздалось короткое пиликанье сброшенного звонка.       Пол отодвинулся на подушке, медленно проводя ладонью по лицу, на которое только что была наложена санкция рукой девушки.       — Характер у тебя, конечно... как у лисы на растяжке. ‒ буркнул он, но губы всё равно дёрнулись в почти нежной усмешке. — Ладно, ладно...       Пол молча склонился к её лбу и мягко поцеловал его, долго, сдержанно, будто клятву давал. Его губы были горячими, и Мира на секунду закрыла глаза. Он прижал её к себе, укрывая ладонями, будто боялся потерять, будто она могла прямо сейчас рассыпаться в пыль у него в руках.       Пальцы его двинулись неспешно по спине, по талии, скользнули к бедру, осторожно, будто спрашивая без слов: можно? А Мирослава молчала. Она не отстранялась, не дергалась, просто дышала: неровно, горячо, и вжималась в него щекой, уткнувшись в его грудь, будто хотела в неё залезть и не выходить никогда.       — Не светит, говоришь… ‒ прошептал он ей в ухо, а затем чуть коснулся её шеи губами, блуждая руками по мягкому телу.       Стыд жёг ей лицо, но он был какой-то… тихий. Не тот, от которого убегают, а тот, который заставляет сжимать кулаки и молчать, потому что... ну, а что теперь? Может, скоро её вообще не станет. Может, всё это скоро закончится ‒ и тогда хотя бы этот момент останется. Пусть тронет… хоть раз. Пусть тронет так, как не мог никто. Потому что только он и может. Потому что только с ним она чувствует себя живой.       Пол двинулся вниз, целуя её шею, ключицы, осторожно проводя губами по ребрам, как будто выучивал её тело наизусть. Медленно, размеренно, будто времени у них было впрок, хотя внутри у него всё рвалось: страх, злость, жажда её прикосновений. Он будто хотел доказать, что она здесь, настоящая, живая.       Он спустился ниже, задирая подол футболки, целуя живот, чуть поводил носом по коже у её нижней границы, вдыхая её запах ‒ не как волк, не как мужчина, а как тот, кто на грани срыва. Мирослава замерла, не совсем понимая, что происходит.       Он опустился медленно, как будто знал: каждое резкое движение ‒ это шанс потерять её снова. Тело Мирославы было натянуто, как струна, напряжённое, застывшее, будто чужое. Он чувствовал это всем нутром. И всё же… опустил голову ей на бедро. На шорты. Носом. Вдохнул.       Глубоко, жадно, будто хотел запомнить, въесть её запах в себя, вгрызться этим ощущением в самую плоть. Мирослава дёрнулась едва заметно. Простыни заскрипели под пальцами ‒ она сжала их так, будто боялась самой себя, стыдилась ощущений, которые она сейчас испытывала.       Когда он добрался ещё ниже, пальцами отодвигая края шорт, она резко, почти инстинктивно, сжала его голову своими ногами, как капканом, глаза её распахнулись от неожиданности.       — Ты что удумал? ‒ хрипло спросила она, голос дрожал.       Пол поднял на неё глаза снизу. Его лицо было спокойным, но взгляд ‒ лютый, упрямый и в то же время... мягкий. Глубоко, почти изнутри он ответил, голосом срываясь:       — А ты что, думала, что я тебя только целовать да обнимать буду?       — Я вообще-то не говорила «да».       — Но сейчас же ты не противишься. – ухмыльнулся он, не прерывая зрительный контакт.       Мирослава фыркнула. Поймал, гад.       — Дай мне почувствовать, что ты моя. Дай мне отметить тебя. Пока ты ещё не исчезла. Позволь мне.       И остался на месте, не шевелясь, ждал. Только дыхание его чувствовала на себе. И без ответа начал целовать внутреннюю сторону бедра: мягко, будто обожествляя. Губы горячие, влажные, будто он дышал жаром прямо в её кожу. Он не спешил. Не требовал. Только касался ртом, щекой, губами. Почти молитвенно. Наслаждался моментом, как можно дольше.       Он отодвинулся чуть назад, но не чтобы уйти, чтобы смотреть. Прищурился, будто под вечерним солнцем, и провёл по ней взглядом медленно, с ленцой охотника, который выследил своё и теперь разглядывает добычу не как жертву, а как чудо.       Мирослава лежала на спине, почти затаив дыхание. Стройная. Хрупкая. В ней было что-то живое, неуловимое. И он, чёрт возьми, видел всё. То, чего она, возможно, стыдилась. Где-то на бедре, чуть ближе к ягодицам ‒ тонкие, почти выцветшие растяжки. Они были бледнее кожи, как старые молнии, распластанные под поверхностью. А чуть ниже ‒ мягкие, едва заметные ямочки и бугорки, будто тело само забыло, что должно быть идеально гладким.       Он ухмыльнулся. Без насмешки ‒ с одержимостью. С одобрением. Как будто эти несовершенства были личными отметинами, его навигацией. Карта сокровищ.       — Ты и правда не понимаешь, насколько ты живая, да? ‒ пробормотал он и повёл пальцами рядом, не касаясь, почти благоговея. — Эти твои маленькие шрамы…       Он склонился ниже, уткнулся носом в её кожу, вдохнул и, не поднимая головы, прошептал:       — Это... ‒ губы коснулись выцветшей линии, — мне нравится пиздец как. До хруста в челюсти. Потому что это твоё. И моё.       Он поцеловал ту ямочку ‒ лениво, с наслаждением. Как будто делал это не первый раз, а сотый. Как будто тело её ‒ его храм. С его алтарями, его изгибами, его тайными входами.       Мирослава лежала молча. Не от страха. От смущения. Глубокого, щемящего. Она думала: «Ну как он может… вот так на меня смотреть? Когда у меня растяжки? Когда у меня этот чёртов целлюлит?» А он смотрел. Так, будто видел самую красивую тайну этой проклятой земли.        Он медленно скользнул ладонями по её бёдрам, сжимая пальцами гладкую кожу, будто проверял, действительно ли она здесь, с ним, настоящая, не сон. Его взгляд был тяжёлым, жадным, но не торопливым, как у волка, который слишком долго выжидал свою ночь. Он наклонился, поцеловал её в живот, чуть ниже пупка, и прошептал, почти играючи:       — А теперь, красавица… я хочу тебя попробовать. До дрожи.       Пальцы скользнули к поясу шорт. Он начал медленно тянуть их вниз, скользя тканью по её бедрам. Но вдруг её рука резко легла на его горячее запястье.       — Не надо… ‒ выдохнула она. — Пусть они… пусть останутся.       Пол замер. Глянул на неё снизу вверх, прищурившись, как зверь, которому отказывают в мясе, уже лежащем у его лап.       — Если ты собрался делать что-то непристойное, ‒ произнесла она негромко, не глядя на него, — то пусть так будет.       — Так? ‒ переспросил он, с тенью ухмылки, но голос был уже хриплый, срывающийся от нетерпения. — С шортами?       Она кивнула едва заметно. Лицо пылало.       — Я просто… я не хочу видеть, как ты это делаешь. Как твой язык будет…       Она не договорила. Но он понял. И вдруг его волк внутри него зарычал, довольно, низко ‒ от предвкушения. Всё-таки позволила. Пол медленно отстранился, провёл пальцами по внутренней стороне бедра, дыша на ткань, под которой она была почти обнажена. Его голос стал ещё ниже.       — Значит, ты хочешь чувствовать, но не смотреть? ‒ он усмехнулся, прижимаясь щекой к её бедру. — Может королева ещё попросит свет выключить? ‒ с той же ухмылкой пробормотал он, смотря ей в лицо и покусывая её внутреннюю сторону бедра.       Она тут же нахмурилась и хотела было возмутиться в ответ на его поддразнивания, но вскрикнула, когда квилет больно укусил её за плоть с таким нажимом, от которого она рефлекторно вцепилась ему в волосы и злобно посмотрела на него.       — Ты что делаешь?!       Пол не ответил, продолжал держать с ней зрительный контакт, позволяя зубам проникать в нежную девичью кожу, а затем оторвал свои губы с тёплым нежным хлопком, оставив на коже красный след. Лэйхот слизал остатки слюней и провёл мокрую дорожку прямиком к её трусикам, отодвигая шорты с сторону.       — Ладно, Мира. Я сделаю это так. Буду вылизывать тебя, как последнюю в мире сладость, и ты будешь слышать, как я это делаю. Как я шепчу тебе в складки, даже если ты прячешься за тряпкой.       Он убрал в сторону её белье, обнажая девственное лоно, наклонился и приложился к ней, проводя кончиком носа по складкам. Мирослава задержала дыхание и не смотрела вниз, не могла, но хотела. А затем Пол прильнул языком ‒ горячо, влажно, будто не было никакого барьера. И от этого ощущения она вскинулась, всхлипнула едва слышно. Как будто ткань только усиливала всё, делала момент более грязным, более интимным.       А он... Он ласкал её с таким благоговением, с такой одержимостью, будто неважно было, видит она или нет.       Он знал, что этот момент, как хрупкое стекло. Её дыхание было тяжёлым, но сдержанным. Тело дрожало, будто сомневалось: можно ли теперь… вот так? Позволить. Отдаться. Почувствовать. И он, склонённый между её ног, с губами горячими от прикосновений, внезапно прошептал:       — А пальцы ты себе вставляла?       Мирослава дёрнулась, будто отщелкнули пружину. Поджала губы. Взгляд ‒ острый, с колючим раздражением, как будто он испортил ей ощущение полёта своей прямотой.       — Ты серьёзно сейчас?.. ‒ буркнула она сквозь зубы, сдержанно. Но видно было: не злится по-настоящему. Просто... смущена. Он не поднял головы. Только медленно провёл языком от её входа до чувствительного бугорка, от чего она выдохнула почти со стоном.       — Серьёзнее некуда.       Она выдохнула. Глубоко. Резко. Глаза вверх, ладони разжимаются, будто решает: ладно, хер с ним, пусть будет, как хочет. Она хочет это не меньше. Просто боится, как обычно.       — Только один… ‒ прошептала наконец. — Пробовала. Дальше не идёт.       Он зарычал одобрительно, не переставая гладить её. Его ладони уже крепко держали бёдра, и, будто вдохновлённый её признанием, он одним движением закинул их себе на плечи. Как будто она принадлежала там по праву. Как будто поднимал алтарь.       — Тогда я попробую сам. ‒ выдохнул он, — языком. Мягко. Медленно. Я хочу знать, на вкус ты такая же невинная, как прикидываешься.       Он сразу опустился туда, в её самую суть, как жаждущий. Горячий язык скользнул между складками медленно, влажно, с напором, будто он не просто ласкал, а расспрашивал её тело, чувствовал каждое сокращение, каждую дрожь. Пальцы массировали её бёдра, крепко, но нежно, чтобы она не вывернулась. Чтобы осталась. И Мирослава не могла больше думать. Никаких «стыдно», «нельзя», «я странная, грязная». Осталось только его дыхание. Его язык. И жар, поднимающийся снизу вверх, как расплавленный свет.       Она издала тихий, почти неуверенный стон, будто не себе, а в воздух, в темноту, в то пространство между «можно» и «я всё ещё боюсь». Он был таким слабым, что мог бы сойти за вздох… если бы не дрожь, прошедшая по её телу, как рябь по воде.       Пол уловил его. Почувствовал, как внутри неё наконец начала плавиться броня. Не зря. Не случайно. Из-за него. Он не стал говорить ни слова, только усилил напор. Язык заскользил глубже, быстрее, но не грубо, скорее, требовательно, точно, с хищной точностью того, кто знал, где у неё болит… и где начинает пылать. Он двигался, будто хотел убедить её телом: можно чувствовать. можно хотеть. можно сейчас.       Пальцы его скользнули выше: большой палец мягко, но уверенно нашёл её самую чувствительную точку и начал аккуратно массировать кругами, дразня и провоцируя. Словно знал: если дотронется ещё раз, если надавит чуть сильнее ‒ она сломается, но не в плохом смысле. Сломается в голос.       Мирослава зажмурилась, грудь приподнялась, футболка натянулась на ней, очерчивая её миниатюрные формы, и Пол увидел, как сквозь ткань проступили её маленькие соски ‒ острые, затвердевшие, как от холода… хотя между ними сейчас был один только жар.       Он зарычал тихо. Не волком. А мужчиной, который видит, как тело женщины наконец откликается. И это было для него… почти как молитва. Ответ от бога, в которого он никогда не верил. Он не останавливался. Действовал ритмично, всё плотнее, языком и пальцем, будто хотел не просто довести: доказать ей, что она способна быть желанной. Живой. Ценной. И самое главное ‒ его.       И где-то там, в грани звука, она издала ещё один стон ‒ громче. Выше. Почти всхлип. А он ухмыльнулся, не отрываясь.       — Вот и хорошо, Мира… давай, не держи в себе. Верещи, как поросёнок.       Мира почти усмехнулась, но тут же закусила губу, когда почувствовала, что его язык коснулся внутри чувствительных точек, сжала его голову между её бедрами плотнее.       — Очень романтично. ‒ выдохнула она с хрипом и стоном.       Она держалась до последнего. Зубы стиснуты, пальцы вцеплены в простынь так, будто та могла спасти от неизбежного ‒ от его языка, от пальца, от жара, нарастающего внутри неё, как цунами, которому некуда больше деться. Она всё ещё пыталась сохранить лицо, тишину, хотя в груди гремело, а живот подрагивал от каждого нового, выверенного касания.       Но тело предало её.       В последние секунды она ещё пыталась спрятаться в себя, спрятать голос, как делала всю жизнь: в обиду, в страх, в защиту. Но в какой-то миг это перешло грань. Она задышала чаще, тяжелее, начала тихонечко извиваться. Когда он чуть сильнее прижался губами, когда палец кругнул чуть ниже и медленнее, когда её дрожь стала пульсацией ‒ оно случилось.       Словно где-то внизу взорвался воздух. Сначала она просто сжалась, ноги задрожали, таз дёрнулся вперёд, к его лицу, будто её подбросили в невесомость, а потом крик. Не истеричный. Не тонкий. А надломленный, мокрый от стона, прорванный, как будто вырвался из места, которое она не открывала годами.       — … Пол…!       Её спина выгнулась дугой, живот содрогнулся, как от удара волной. Голова откинулась назад, песчаные волосы рассыпались по подушке, и он увидел, наконец увидел, как она отдалась. По-настоящему. Без остатка. Как человек. Как женщина. Как она.       Он не отрывался. Держал её бёдра крепко, прижимал к себе, продолжал ласкать, медленнее, но всё ещё жадно. Чтобы она не просто кончила, а запомнила: это было с ней. Это она способна на такое с ним и только с ним. Она ещё какое-то время дрожала и пищала тихо, сжимая его голову до боли, но Лэйхоту больно не было совсем. Было приятно, и ему, и его волку, что у того шерсть дыбом встала. Пометил хотя бы так. Без проникновения, но ведь она позволила коснуться её, пусть и так.       И когда она упала обратно на кровать, расслабив руки, с разметавшимся дыханием, он поднялся. Не сказал ничего сразу. Просто лёг рядом. И тихо прошептал, глядя ей в затуманенные глаза:       — Я всегда знал, что ты умеешь кричать, а не только молчать и фыркать, Мира.       Он прижал её к себе, повернул боком так, чтобы она уткнулась в него, поправил её шорты и трусики, задвинув на место.       — Тебя потом подмыть или мне снова вылизать тебя до чиста? ‒ ухмыльнулся он ехидно, вдыхая запах её шампуня с волос, на что сразу получил ладонью в пах. Не больно, но с недовольством.       — Язык придержи, Лэйхот. ‒ прошептала она отрывисто, прикрывая глаза устало.       — С тобой не получается, ‒ вываливается, как у кобеля в гоне. ‒ поддразнивал он в ответ с той самой дерзостью, поглаживая её спину успокаивающе.       Она лежала в его объятиях, тёплая, почти невесомая, как сон, который вот-вот развеется. Сердце её всё ещё колотилось, будто пыталось нагнать всё, что она не позволяла себе чувствовать раньше. Пол гладил её по спине ‒ медленно, не думая, просто чтобы она чувствовала: он рядом. Здесь. Не уйдёт.       Она уже не говорила. Только дышала, тяжело, но мягко. В её глазах ‒ не стыд, не тревога, не холод. Только тишина. Такая, как бывает после долгого ливня, когда земля ещё мокрая, но небо уже ясное.       — Где тот блокнот, кстати? – шёпотом спросил он, поглаживая её волосы.       Мирослава приоткрыла глаза, всё ещё пытаясь отойти от экстаза, пробубнила:       — Вспомнил. Его уже сто лет в обед нет. Выкинула я его.       — Как? Могла бы хотя бы для меня сохранить свою писанину. Ты же там шпионила за нами, получается, да? – игриво спросил он, целуя её в шею.       — Ага, ещё признания в любви писала по сто страниц. – съязвила она сонно.       Он усмехнулся на это и поцеловал её в щёку, пытаясь не тревожить. Пол чувствовал, как она постепенно погружается в сон. Её пальцы, сжимающие его футболку, ослабли. Лицо уткнулось ему в грудь. Тело стало тяжелее, как у тех, кто больше не борется. И в этот момент, когда она полностью, бесповоротно доверилась ему, внутри него проснулся зверь. Не дикий. Не яростный. А... настороженный. Серьёзный. Пугающе тихий. Волк, что вышел из леса не для охоты, а чтобы в последний раз проверить: она ‒ его? Точно теперь его? Навсегда? Не ускользнёт?       Пол замер. Он вглядывался в её лицо, уже спящее, с чуть дрожащими ресницами. Он знал, что будет слышать её дыхание во сне ещё долго. Что даже если она проснётся среди ночи в панике, он удержит, прижмёт, назовёт по имени.       Но внутри грызло другое. А если это была первая и последняя ночь? А если она снова отдалится, сожмётся, закроется. Исчезнет? Лэйхот ворочался под кожей. Не воем ‒ шёпотом. Не рвением ‒ тревогой. Он выбрал её. И теперь боялся. По-настоящему. Так, как боятся только звери, потерявшие однажды всё. Пол прижался губами к её лбу, едва касаясь.       — Останься, хоть ненадолго.       Мирослава что-то пробормотала во сне. Без слов. Но губы её дрогнули, как будто внутри себя она всё слышала. Всё знала. А он остался рядом. Не как пёс у двери. Как волк у сердца.

      25 декабря. Дом Эмили Янг. 20:11.

      Дом Эмили гудел. Не как вокзал, как сердце, которое бьётся слишком быстро от слишком сильного чувства. На кухне что-то шипело, из духовки валил сладкий пар, Эмили металась между плитой и тарелками, бормоча под нос, будто заклинания.       — Только попробуйте испортить мне вечер. ‒ бросила она кому-то в сторону, даже не поднимая головы.       В этот момент Джаред с Эмбри втащили стремянку. Старая, шаткая, скрипучая, как сама идея доверить этим двоим хоть что-то. На вершине ‒ гирлянда, мерцающая, запутавшаяся в какой-то ветке большой натуральной ели, которую стая притащила недавно после ночного патруля, буквально, ввалили её в дом. А в глазах ‒ святая миссия: сделать красиво.       — Подержи. ‒ сказал Джаред, аккуратно ступая по лестнице.       — Я держу, придурок. ‒ буркнул Эмбри.       Пол, даже не повернув головы, заметил сквозь пирог:       — Сейчас яйца отобьёте друг другу. Кто держит вас вообще?       — Сэт! ‒ крикнул Эмбри. — Иди сюда, у тебя инстинкт выживания пока ниже, ты нам подходишь.       Сэт подошёл, с кексом в одной руке, второй легонько коснулся стремянки.       — Я держу. ‒ сказал с набитым ртом. — Почти.       Но стоило Джареду дёрнуть гирлянду резче ‒ стремянка закачалась, Эмбри заорал, Джаред зарычал, и оба, вместо того чтобы слезть, начали… гаркать друг на друга. Как две собаки за заборами.       — Я тебе говорил не лезь!       — Ты мне сам сказал полезть!       — Ты тупой! Аккуратно надо было лезть!       — Ты идиот, Колл! Раз такой умный сам поправляй эту ебучую гирлянду!       — Это тебе Эмили сказала её поправить, а не мне!       — Она на двоим сказала, придурошный ты!       — Хватит! ‒ рычанием резко остановил их перепалку Сэм. — У Эмили есть право вас шваброй отпинать, а её наказания будут похуже, чем мои, да, Эмбри?       Колл тут же стушевался, губы поджал и отвёл взгляд в сторону. Не хочет. Конечно, не хочет, особенно после последнего раза.       Стремянка качнулась ещё сильнее, когда Джаред намеревался уже слезать. Все в комнате на секунду замерли, даже Эмили.       Потом ‒ вздох.       — Только бы не на пирог. ‒ прошептала она почти молитвенно.       И, как по команде, Пол поднялся с места, подошёл, схватил стремянку одной рукой и уставился на них так, что воздух в доме посерел.       — Кэмерон, у тебя мало того, что руки-крюки, так ещё и ноги.       Он фыркнул и мгновенно спрыгнул. Гирлянда осталась висеть криво, но светилась, чуть покосившаяся, как улыбка после хорошего боя.       — Праздничная атмосфера создана. ‒ сказал Эмбри, отряхивая руки.       — И мы все живы… ‒ добавил Сэт, как будто это не само собой разумеющееся.       Мирослава смотрела на них и чувствовала… странное. Не зависть. Не ревность. А что-то вроде: вот как это бывает, когда тебя принимают шумно, неаккуратно, но по-настоящему. Когда дом ‒ это не молчаливые стены, а крики, рычание, запах кекса и того, кто рядом держит твоё колено, чтобы ты не распалась.       Она вдохнула чуть глубже. Пол вернулся и сел рядом, как будто не было никакой стремянки. Мирославе было жарко. Но не от камина, не от еды и не от праздничной суеты, заполняющей кухню дома Эмили. Пол сидел слишком близко, дышал рядом, а его ладонь тяжёлая, теплая лежала у неё на колене. Её будто заякорили к этому моменту, к этому телу, к этой странной жизни, которую она не выбирала, но в которой почему-то оказалась.       И всё-таки... она человек, правда? Кожа её нежёсткая, тёплая, с родинками по всему телу, мелкими прыщиками на лице и декольте руки… руки-то тёплые. А может, ей просто это казалось. Может, всё это просто тепло. Просто мужчина рядом. Просто жизнь, которая, как кекс на тарелке у Сэта, кажется сладкой, пока не укусишь и не поймёшь, что там внутри.       Сэт тем временем укусил. И не один раз.       — Jingle bell, jingle bell, jingle bell rock… ‒ подпевал не в тон, жуя кекс, и, кажется, счастлив по полной. На губе у него крошка, в глазах блестит свет гирлянды. Беззлобный, наивный, как щенок, который первый раз видит снег.       Мирославе хочется быть такой же. Просто сидеть и петь. Просто есть и не думать, кто она, что внутри неё просыпается, почему в зеркале иногда не она. Но внутри гулко. И ухо улавливает каждый стук, каждое движение Пола, будто на уровне инстинкта.       Эмили, в белом фартуке в красную клетку, как из какой-то рекламы 90-х, склонилась к духовке, ворча себе под нос. Она поправляет противень с печеньем, и в этот момент волосы выпадают из резинки, щекочут щёку, но ей плевать ‒ у неё, как у настоящей матери волчьего прайда, нет времени на ерунду.       — Квил, не трогай глазурь, она ещё не застыла! ‒ щёлкает она, даже не оборачиваясь. — И да, я тебя слышу, не смотри так.       Квил хмыкает, утирая палец о джинсы. Эмбри кивает в сторону Мирославы, едва заметно, а Джаред, обнимавший свою наречённую поднимает брови. Метка.       Пол ел пирог медленно, будто вкушая не только рыбу и тесто, а саму атмосферу. Будто жил ею. Он не отводил руки от Мирославы, будто боялся, что если отпустит ‒ она всё-таки исчезнет. И, может быть, исчезнет. Если бы она могла, она бы сбежала. В тень. В лес. В туман. В любую реальность, где всё не так пугающе ясно, чтобы никто не видел, как ей страшно. Но он держал. И ей не хотелось вырываться.       Она сидела в кругу света ‒ гирлянды отражались в стеклах окон, голос Сэта лился фоном, Эмили что-то звенела посудой, а рядом сидел Пол, её крепость. Но внутри Мирославы не было тепла. Потому что всё, что сказала Элис… продолжало разъедать.       Её не должно было быть.       Элис так это сказала, будто её временной линии не существует вовсе, как будто её никогда и не было. Слова врезались в череп, как гвозди. Она держалась. Она умела. Улыбалась, пока внутри будто скручивало что-то сухое, чёрное. Руки дрожали. Губы холодели, как после зимнего озера. Мир качнулся, как будто под ней нет пола. Только воздух. И ни одна поверхность не хочет её держать.       Она чуть подалась вперёд, обхватив себя за локти, ногти вонзились в ткань свитера. Дыхание перехватило. В глазах ‒ пелена.       Пустота. Ты — ничто.       — Эй. ‒ голос Пола хлестнул, как удар по щеке. — Хорош уже вонять.       Он повернулся к ней. Его голос был тихим, но в нём дрожала злость, как в тетиве натянутого лука. Он схватил её за запястье ‒ не больно, но ощутимо.       — Не забывай, ‒ процедил он сквозь зубы, — внутри тебя мой плешивый сидит. Он твою каждую эмоцию чу́ет. Дёрнешься ‒ он взвоет.       Мирослава вскинула взгляд. На секунду просто растерянность. А потом усмешка. Кривая, будто сломанная, но настоящая. Она хмыкнула, отвела глаза, и губы дёрнулись в жалкой попытке улыбки.       — Пусть не обламывается... ‒ прошептала она. — Я просто вспоминаю, что я… не совсем существую.       Пол смерил её взглядом, тяжёлым, как камень на груди.       — Ты есть и ты моя, хватит накручивать себя.       Он отпустил её руку и вернулся к пирогу, как будто ничего не произошло. Но его бедро всё так же прижималось к её, а рука теперь свободная легла ей на спину. Коротким, резким жестом. Как будто фиксируя. Удерживая её в настоящем.       Мирослава сделала вдох. Слабый, но целый. Она всё ещё корчилась изнутри. Но рядом с Полом, в этом доме, под этим светом… она хотя бы чувствовала, что её кто-то держит. Ей хотелось поверить, что она просто девушка. Просто человек. Просто кто-то, кому впервые в жизни не холодно.       Пол ел медленно, с ленцой, а рядом Мира. Сгорбилась, но только для вида. На самом деле она сидела, будто её спина касалась его ребер. Его рука всё ещё лежала у неё на спине, ближе к плечу, не отпуская. Как якорь. Как клеймо.       Эмбри с Квилом переглядывались через стол, как два гоблина, у которых есть грязная тайна. Их носы чуть шевелились ‒ чувствовали. Запах. Слишком резкий, слишком свежий, чтобы быть случайностью. Джаред демонстративно хмыкнул.       — Рыбный пирог у тебя, Эмили, просто секс. ‒ сказал Джаред, слишком громко, слишком усердно, и посмотрел прямо на Миру.       Она подняла глаза. Прищурилась. Ничего не сказала. Пол ухмыльнулся, даже не посмотрев на них. Просто сжал бедро Мирославы сильнее.       — Согласен. ‒ сказал Эмбри, кивая и откусывая огромный кусок. — Только мне вот интересно… Пол, ты в прикуску ешь или тебе достаточно запаха?       Пол бросил на него взгляд, как будто сейчас пырнет вилкой. Но только усмехнулся.       — Ты завидуешь, Эмбри.       Джаред засмеялся, прикрывая рот салфеткой, а Ким пихнула его в бок. Джейкоб сидел через одного от Мирославы, в тени ёлки. Он ничего не ел. Лишь разглядывал их ‒ краем глаза, будто чужаков, будто он вообще не хочет находится. Сидел напряжённый, готовый в любой момент сорваться на чей-то зов. Он не сказал ей ни слова за вечер. Да и ей не хотелось ‒ не сейчас. Её дыхание почти синхронизировалось с Полом. Даже когда она пила воду, она чувствовала его ладонь у себя на колене.       По радио играло теперь старое, хриплое: Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow.       Мирослава подумала, что ей не холодно. Даже если бы в доме выбило отопление, она бы не дрогнула. Пол сидел рядом, огромный, тёплый, как угли под кожей. Его запах был на её шее, на её пальцах, внутри. И пусть все тут учуют, пусть дразнят.       Пол склонился к ней и шепнул, обдавая ухо дыханием.       — Если кто-то ещё уставится, я сорву с тебя свитер. Прямо тут помечу ещё раз. Пусть знают, за что нюхают.       Она чуть усмехнулась. Не пошло. Просто честно. Рождество. Стая у них, конечно, своеобразная. Но своя. Знала же, что он так не сделает. Слишком ревнивый.       Свет гирлянд отражался в его радужке, рождественская песня таяла в звуке голосов, а за окном снег шёл, как будто всё в порядке в этом чёртовом мире. Она сжала пальцы на коленях и накрыла его руку своей. Осторожно. Пусть даже она не уверена, кто она. Сейчас она знала: ей хорошо.       — Мужики, вперёд! ‒ гулко бросил Сэм, уже натягивая куртку.       За ним, как по команде, поднялись Джейкоб, Эмбри, Квил, Джаред… Пол поднялся последним, лениво, но с какой-то внутренней хищной готовностью.       — Уже? ‒ с удивлением посмотрела Эмили на часы.       Сэт вылетел из-за стола, как пробка из бутылки, даже не доев свой кекс.       — Я первый буду ставить! Я помню, где фейерверки лежат! ‒ и исчез в коридоре.       Кухня опустела. Остались только девушки ‒ Ким с тёплой, немного замученной улыбкой, Мирослава, всё ещё не верящая до конца в происходящее, и Эмили ‒ хозяйка этой хаотичной вселенной.       — Так, девчонки, стол за нами. ‒ командует Эмили, закатывая рукава, и ловко начала собирать тарелки в стопку. — Пока они там не сожгли двор, давайте хоть тут порядок наведём.       Мирослава молча начала собирать вилки и ножи. Ким подхватила тарелки. Эмили быстро расставляла всё по местам, привычно, с материнской скоростью. И тут взгляд упал на бокал. Обычный, высокий, почти пустой. С ледяной коркой по краю. Остатки сока. И… кое-что ещё. Что-то не из холодильника.       — Мда… ‒ Эмили остановилась, чуть сузив глаза. — Вот же ж…       Она подняла бокал к лицу и осторожно втянула носом. Губы сложились в линию.       — Виски.       Она повернулась к остальным.       — Кто сидел вот тут?       Ким пожала плечами. Мирослава ответила честно.       — Сэт. Он вообще почти не ел. Только пил и подпевал… странно бодро.       Эмили закатила глаза, как мама, у которой шестеро детей и ноль терпения.       — Ага. Братец, значит, решил, что если он уже в стае ‒ можно выпивать. Больно взрослый.       Она поставила бокал на край раковины, словно мишень.       — Сэм с Джаредом утром купили бутылку. Я сказала: «только для взрослых». А этот волчонок нюхал и запоминал.       Она вытерла руки о фартук.       — Ну ничего. Пусть сейчас фейерверки пускает. После полуночи будет чистить их осколки со двора. Один.       Мирослава невольно усмехнулась.       — А если он пьяный, он вообще сможет?       Эмили тоже усмехнулась, но по-своему, тихо, как опытная женщина.       — Сможет. У него совесть крепче, чем печень. А если нет ‒ Сэм его дотащит за шкирку.       Она обернулась к ней, и взгляд на секунду стал мягче.       — Ты молодец, что остаёшься рядом с ним, Мира.       — Я?.. ‒ растерялась она.       — Пол ‒ не из тех, кто делит пространство. По нему видно, что он даже вцепится вожаку в глотку за тебя. – с улыбкой проговорила она. — Но я просто так не позволю. – хихикнула, добавив.              Мирослава опустила взгляд, руки машинально продолжали убирать со стола. Снаружи раздался первый хлопок. Потом второй. Мужчины начали войну с ночным небом. Мирослава вытерла руки и пошла к окну, чтобы посмотреть. Эмили с Ким тут же повернули головы.       — Эй! ‒ воскликнула онаа, резко отодвигаясь от окна. — Они уже начали?       Вененберг бросила взгляд через стекло. Первые вспышки ‒ ещё бледные, как первые шаги ребёнка — взметнулись в небо. Красные, золотые, синие всплески разрывали ночную тьму под дикий, восторженный вой стаи. Но её возмущение кипело не от красоты.       — Вот козлы… даже не позвали! ‒ выпалила она, глядя на Ким и Эмили.       Эмили хмыкнула, вытирая руки о фартук и внимательно смотря сквозь окно на это зрелище.       — Не они начали. Это кто-то у нас споткнулся, видимо.       В следующую секунду Мирослава всё поняла сама. На дворе, посреди заснеженной лужайки, Сэт буквально летел ‒ как мячик для пинг-понга. Его фигура мелькала то слева, то справа, уворачиваясь от неведомой ярости. А за ним ‒ Пол. Или, точнее его волк, наполовину вышедший наружу. Его движения были не просто быстрыми ‒ они были волчьими, как удары хищника, злящегося, что кто-то напугал добычу громким хлопком.       — Я случайно! ‒ вопил Сэт, петляя по двору, оставляя за собой следы в снегу, как заяц. — Я просто хотел поджечь ОДИН, а они все рванули!       — Один? ‒ прорычал Пол. — Ты у одного два фитиля не заметил, идиот! Я тебе что говорил?! Не трогать, пока не скажу! А ты что сделал, а?!       — Пол! Ну брат! ‒ Сэт прыгнул через заснеженный шезлонг, едва не грохнувшись. — Мы же на Рождество, доброта, любовь, вот это всё!       В этот момент очередной фейерверк с шипением рванул в воздух и взорвался слишком низко ‒ прямо над хижиной, осыпав хлопьями искр старую антенну.       — Это моя антенна! ‒ донёсся откуда-то из дома. — Если этот чертёнок сломал её, сам будет чинить! ‒ возмутилась Эмили, но Мира и Ким ничего в этом грозного не заметили и начали тихо хохотать.       Эмбри и Джаред валялись у забора, просто ржали. Никакой поддержки. Ни капли сочувствия.       — Я сказал тебе держать фитиль вниз, бл… – Пол догнал Сэта, но тот каким-то образом юркнул у него под рукой, как угорь.       Ким подошла ближе к стеклу, жуя пряник.       — Это классика. В прошлом году Сэт пытался украсить ёлку гирляндой, но та заискрилась и чуть ёлку не сожгла.       Эмили уселась на край стола, тяжело вздыхая.       — Рождество как оно есть.       Фейерверки гремели по небу, окрашивая снег отблесками синего, пурпурного и кроваво-золотого. Мирослава стояла у окна, прижимая к себе руки, чувствуя лёгкую пульсацию в груди ‒ от грохота, от смеха на улице, от того, как Пол швыряет в Сэта снежок, больше похожий на мини-комету.       И тут Сэм. Он вдруг повернулся к дому, с прищуром, как будто почуял, что кто-то отсиживается. Его взгляд скользнул по окнам, остановился точно на них. Сильный, спокойный, сдержанный, как всегда. Но во взгляде тихая команда. Он кивнул и махнул рукой.       — Эмили, Ким, Мира! ‒ громко, но без злости. — Идите сюда. Это же для всех.       Эмили сразу встала. Ким улыбнулась и потянула Мирославу за рукав.       — Пошли. Он так редко просит.       Мира вышла, всё ещё немного колеблясь, натягивая варежки. Снег хрустел под ногами. От фейерверков воздух пах порохом и зимней магией. И в этот самый момент, когда огни стали редеть, будто дыша тише, Эмбри, стоя уже у самого забора, выдохнул.       — Эй… а что если мы сейчас… ну… по-нашему?       — В смысле? ‒ повернулся Джаред, широко ухмыляясь.       — Перекинемся. Повоем. Ну, как в прошлый год. Волчьи рождественские гимны.       Квил засмеялся.       — Я за. Сэт, только не пей больше перед этим, а то твой волк и так орёт, как чайник.       — Ха-ха, очень смешно. ‒ пробурчал Сэт, потирая плечо. — У меня голос в норме!       Но всё уже началось. Первым ‒ Эмбри. Его лицо дрогнуло, глаза затуманились, и в следующую секунду кости начали смещаться. Звук, как будто кто-то вдалеке ломал палки, только это происходило внутри него. Мгновение и на снегу стоял большой, серый волк с белыми пятнами на морде. Мощный, но с весёлым прищуром. Он мотнул головой и завыл ‒ хрипло, почти лениво, но звонко.       Следом ‒ Джаред. Его трансформация была более резкой, будто внутри у него всё кипело. Волк вырвался наружу быстро, с ударом лап в снег. Он был тёмный, как земля под талым снегом. Он коротко гавкнул и тут же подхватил вой.              Квил ухмыльнулся, пожал плечами, и пошёл по тому же пути. Тело вздрогнуло, раздался знакомый хруст ‒ и вот уже третий волк стоял среди них, издавая глубокий, почти торжественный рык, перекрывая взрывы в небе.       Мирослава замерла. Она не видела это раньше. Не в такой близости. Не… будучи частью этого круга. Эмили встала рядом с Сэмом, который лишь смотрел вперёд, не выказывая ни удивления, ни одобрения. Просто… держал порядок. Как вожак. Как тот, кто всё видит.       Мира чувствовала, как под ногами слегка вибрирует земля ‒ от рыка, от движения, от силы. Фейерверки понемногу стихали, небо стало темнее, но воздух всё ещё дрожал от звуков, уже не грохота, а воя. Волки выли в унисон, и в этом не было ничего праздничного ‒ только древнее. Старое, как первый холод, как первая кровь на снегу. Мирослава смотрела на них с крыльца, кутаясь в чужую куртку, кажется, Квил бросил её на спинку стула, и она просто схватила первое, что попалось.       Она осталась. Не пошла с девочками. Не смогла. Села. Смотрела. И вдруг ‒ Пол рядом. Она не заметила, когда он подошёл. Но не Пол. Из темноты, с заднего участка, туда, где шум уже стих, тяжело, медленно шагнул он… Волк.       Огромный. Громоздкий. Даже больше, чем она могла себе представить. Шерсть тёмно-серая, с оттенками коричневого и бежевых полос и пятен на мордочке. Широкая грудь, сильные лапы, и глаза.       Эти глаза. В них было всё сразу ‒ инстинкт, ярость, волчья холодная мудрость… и странная, нечеловеческая нежность. Она сидела с замиранием сердца, глядя на него, на этого зверя, который смотрел на неё не как на чужую.       А как на свою. Лэйхот медленно подошёл к крыльцу, ступая почти беззвучно. Сел рядом, тяжело и уравновешенно, как будто знал: сейчас не надо пугать. Просто быть рядом. Мирослава почувствовала, как ей начинает не хватать воздуха. Он смотрел на неё, не мигая.       — «Вот я тебя и увидел.»       Он чувствовал. Не просто знал, где она. Не просто ощущал запах. Он был внутри неё. Внутри её мыслей, страхов, восклицаний. Её отказов. Её попыток бежать. Он никогда не говорил с ней напрямую, вживую до этого момента.       — «Ты ведь не думала, что я не замечу?»       Слова не звучали в ушах. Они звучали внутри. Как будто волна прошла по грудной клетке, пробежала мурашками по позвоночнику. Она вздрогнула.       — «Ты боишься быть человеком.»       Мира сглотнула.       — Я не знаю, кто я. ‒ прошептала она, не отводя взгляда. — Но ты… ты ведь настоящий, да?       Он не ответил. Просто смотрел, а затем по-волчьи ухмыльнулся. Словно ветер затаился, чтобы услышать, что она скажет дальше. И она протянула руку. Медленно. Осторожно. Сердце гремело в груди, как последний фейерверк, который забыл, что праздник закончился. Пальцы коснулись его морды. Грубая, густая шерсть под рукой была тёплой, живой. Она ожидала, что он дёрнется, вздрогнет, но нет. Он позволил.       Мирослава закрыла глаза, всё ещё держа ладонь на его морде. И впервые за долгое время не чувствовала ни страха, ни сомнений. Только связь. Глубокую. Сильную. Тёплую, как глухое урчание под её пальцами.       Вененберг всё ещё держала руку на его морде. Пальцы дрожали от странного трепета, как будто она вот-вот переступит порог, за которым ‒ уже не человек, не оборотень, а что-то между. Или вовсе что-то своё. Лэйхот не отводил взгляда. Его дыхание было тёплым, чуть хриплым, пахло лесом, землёй, смолой и чем-то звериным. Он был слишком близко, но не пугал. Наоборот, казалось, если он отойдёт, её сердце развалится.       Мирослава чуть наклонилась. Медленно. Как будто боялась спугнуть момент. И робко… по-детски, почти нелепо… поцеловала его в нос. Кожа на её губах коснулась грубой, влажной волчьей поверхности, и сердце будто провалилось вглубь, в тепло, в неведомое.       Он урчал. Низко, гулко. Почти как смех, но глубже. И прижался к ней всем телом, тяжело, уверенно, нежно по-звериному. Шерсть щекотала щёку. А потом язык. Он лизнул её. Лизнул лицо, как будто это был ритуал. Потом шею, медленно, будто бы помечал, будто говорил: моё. Моё и только. У неё пронеслось в голове: это же просто животное поведение. Но... что-то в этом было правильно. Честно. Глубже, чем любые «я тебя люблю».       Внутри было… тепло. Но не то тепло, к которому она привыкла, не от одеяла, не от батареи, не от рук, которые держат, пока ты ломаешься. Это не было теплом-заменителем, не было добром «на всякий случай», чтобы не было больно.       Это было живое. Тепло, которое росло изнутри. Как будто кто-то разжёг в ней костёр. Пламя ‒ устойчивое, настоящее. Как будто кто-то остался в ней. И этот кто-то ‒ знал, чувствовал, дышал вместе с ней.       Она сглотнула. Губы дрожали, когда она приложила лоб к его лбу ‒ большой, лобастый, мохнатый и тёплый. Между ними не было ничего. Только дыхание.       Объятия Пола, прикосновения волка, его лоб к её лбу… это было глубже всего, что она знала раньше. Глубже слов, тел, даже чувств. Интимнее, чем секс. Интимнее, чем признание. Это была связь. И она больше не сопротивлялась.       — Навсегда? ‒ спросила она. Тихо. Почти беззвучно.       — «Навсегда.» ‒ прозвучало внутри. Не словами. Сущностью.       Он не отстранился. Он знал ответ и он был этим ответом. Она закрыла глаза. И в самой последней, почти неуловимой тишине внутри волк уловил его. Маленький, едва ощутимый сгусток энергии.