ГЛАВА XIII. Загадка? Или разгадка?

      Мирослава проснулась не потому, что выспалась, а потому что кто-то гремел голосами, как кастрюлями. Гаркание, резкие фразы, рычание. Узнала одного ‒ Пола. Второй ‒ Сэт, явно пытается что-то объяснить. А Лея… Лея тоже вписалась.       — Я сказала, убери свою задницу с крыльца! ‒ раздражённо бросила она.       — Заткнись, Лея. Где она?! ‒ рык. Такой, что в животе всё сжалось.       Мирослава села на кровати, вцепилась в одеяло, уже всё поняла. Пол искал её. Он прождал. Опять. А может и не спал вообще.       — Ты же просто так не уйдёшь, да? ‒ донеслось от Леи, раздражение лилось со всех щелей, но рычащий голос Пола напрочь затмевал всё остальное.       — Ты меня за кого держишь, Клироутер? Уйти? Когда она всю ночь не дома, а у вас? А я, значит, что? Мусор на обочине?       Хлопнула дверь. Тяжёлые шаги. Мирослава едва успела встать с кровати, когда в комнату ввалился Пол. Широкий, как шкаф, в злости, весь мокрый от снега. В его глазах горел тот самый дикий огонь. Он даже не сказал ни слова ‒ просто схватил с комода её куртку, потом джинсы. Резко, почти грубо, натянул их на неё поверх одежды Леи, застёгивая молнию так, будто знал, что делает. Будто это уже было его право.       Она растерянно вцепилась в рукав его куртки, но слов не было. Горло сжало. Пальцы тянули молнию, как будто она сама не справится. Мирослава хотела возмутиться, но голос застрял в горле. Она смотрела на него снизу вверх, как школьница, которую застали на месте преступления.       Пол поджимал губы, челюсть ходила. В его глазах ураган, буря, страх. Но не к ней ‒ за неё. Он взял её за запястье, повёл к выходу. Молча. Когда Пол выволок её в коридор, в проход встал Сэт. Сутулый, заспанный, но решительный. Он выпрямился, когда понял, что Пол действительно собирается увезти её.       — Подожди, Пол, стой. ‒ Сэт поднял руки, как будто пытался остановить буйного быка. — Она только пришла в себя. Дай ей хотя бы…       Пол толкнул его. Не сильно, не со всей силы. Но достаточно, чтобы Сэт с глухим «тцк» отлетел в стену, как пёс, подбитый зазевавшимся перед прохожим.       — Эй! ‒ Сэт, даже не отдышавшись, рывком встал. Упёртый, как баран, с глазами, полными недоумения, схватил Пола за плечи. — Ты совсем, а?! Оставь её, дай отдохнуть хоть здесь! Она не железная, Пол!       Пол резко повернулся к нему. Челюсть сжата. Зрачки расширены. И это был уже не человек, не оборотень ‒ зверь. Дикий, бешеный, готовый защищать свою территорию. Слова Пол не выругал ‒ выплюнул, как яд.       — Скажи спасибо, что она не с тобой в койке спала.       Он наклонился ближе, зарычал прямо в лицо Сэту.       — Иначе бы я тебя сейчас не только швырнул, щенок.       Сэт замер. Не от страха. От шока. От бессилия. Он всё ещё стоял, ещё не отошёл, когда Пол уже выводил Мирославу за порог. А она… Она даже не оглянулась. Не потому что не хотела, а потому что не могла. Только волк внутри неё: дикий, лохматый Лэйхот ворочался, как зверь в клетке.       Сэт стоял в коридоре, сжатыми губами, не вмешивался. Только глянул на Мирославу с тем самым взглядом: «Извини, это уже не моё». Она ‒ не его. Она ‒ Пола. Хотела бы сказать, что нет, что она никому не принадлежит, но внутри, где бушевал волк ‒ всё молчало. Слишком молчало. И она молчала, потому что знала, что уже всё.       На крыльце мороз, хруст снега под подошвами, а Пол уже открыл дверцу машины, как будто ей не нужно спрашивать, хочет ли она с ним. Он не спросил. И не спросит. Он просто увезёт. И она поедет.       В салоне стояла тишина, как перед бурей. Только шум мотора, да звук печки, дующей горячим воздухом, пытаясь согреть Мирославу, которая сидела, вжавшись в кресло, словно боялась занять слишком много места.       Пол держал руль, как будто хотел его сломать. Сжав до хруста пальцы, смотрел только вперёд. Его челюсть всё ещё подрагивала от сдерживаемого гнева. Он молчал, пока не выехали на безлюдную дорогу, где лес смыкался над трассой, а небо было тяжелым и серым, как свинец.       — Я всю ночь не мог понять. ‒ заговорил наконец, хрипло, зло, почти себе под нос. — Почему в доме не воняет тобой и где ты… ‒ он резко выдохнул и сжал руль ещё сильнее. — А ты, оказывается, у Клироутеров ошивалась.       Мирослава не ответила. Не смотрела на него. Упёрлась лбом в холодное стекло и просто дышала, как будто пыталась заглушить всё внутри.       — Это из-за меня? ‒ Пол снова нарушил тишину, голос стал ниже, глуше. — Ты… из-за того, что я бросился на твоего отца тогда? Молчишь, не смотришь на меня уже несколько дней.       Он бросил на неё быстрый взгляд, но она не повернулась.       — Обиделась? Решила, что я... перегнул? Теперь специально бегаешь от меня?       Молчание. Давящее. Как гул в ушах после громкого взрыва. Мирослава чуть сжала зубы. Он думал, она обиделась. Думал, ушла потому, что он сделал что-то неправильное. Что это его вина. А она… Она боялась. Боялась возвращаться туда, где стены впитывали её крики. Где мерзкая тень прошлого снова цапнула её за горло. Пол что-то уловил. Что-то в её взгляде. В запахе. В том, как она чуть поёжилась, когда он по привычке положил руку на коробку передач ближе к ней.       И вдруг ‒ замер. Его глаза сузились, уставились на неё. Она не шевелилась, но куртка… Он увидел: небольшая дырка на левом боку, как будто зацепилась за что-то острое. Ниже ‒ засохшее пятно. Оно потемнело, но всё ещё было красным, коричневым ‒ и с жёлтым оттенком по краям. Давно это у неё?       — Это что..? ‒ Пол нахмурился, потянулся пальцами, но не дотронулся. Просто смотрел. Вдох. Задержка. Снег за окнами стал вдруг очень ярким. Он откинулся назад, крепко сжал руль. И замолчал.       Мирослава не сказала ничего. Просто смотрела на свои руки. На колени. На запачканную ткань. А потом еле уловимое движение. Он поднял голову, и Пол... вздрогнул. Что-то передалось. Что-то невидимое, но страшно реальное. Как удар без звука, как воспоминание не своим телом. Пол закрыл глаза, тихо, медленно, как будто глушил в себе то, что всколыхнулось. Его волк что-то узнал, что-то… пережил с ней. Он не спросил, не стал выяснять. Только снова уставился в дорогу, как в пустоту.       — Домой не поедем. ‒ бросил глухо.       Пол сжал руль так, что тот едва не затрещал под его пальцами. Мирослава всё это время молчала, но вдруг, резко, почти зло, выдохнула.       — И не к тебе. Я не поеду с тобой. От мужиков одни проблемы. ‒ она повернулась к нему, глядя в профиль. — А у тебя хуй в штанах. Мало ли что ты там сделать решишь.       Полу будто в лицо ударили. Его глаза медленно скользнули в её сторону, с прищуром, будто он не поверил в то, что услышал. А внутри ‒ волк замер, поднявшись на лапы, уставился на неё в её голове, будто она сейчас заявила, что земля плоская.       Он не двинулся, не моргнул, просто уставился на неё. Долго. В упор. Сверлил взглядом так, что любой другой давно бы сжался или сбежал. Но ни слова оправдания не сорвалось с его губ. Он даже не подумал заикнуться о том, что он не такой. Он просто молчал ‒ не как человек, а как волк, которого несправедливо обвинили в укусе, хотя пасть его была чиста.       Мирослава отвернулась, но напряжённость в машине можно было резать.       — Тогда я с тобой зайду. ‒ рыкнул Пол и щёлкнул поворотником, разворачивая машину. — И мне похуй, что твой батя обо мне подумает. Я не собираюсь тебя оставлять, пока ты такая… ‒ он кивнул на неё, даже не закончив. — Я рядом буду. Просто буду. Хочешь ‒ молчи, хочешь ‒ ори, только бегать от меня не надо.       Волк внутри него молча мотал головой ‒ не от злости, а будто сам не верил, что этот разговор вообще происходит. Мирослава сидела молча. Рядом был не парень. Не мужик. Не альфа. Рядом был волк. Настоящий. Готовый просто быть. С ней. Не вопреки, а потому что его.       Мира сидела, уставившись в стекло, но взгляд её не цеплялся ни за одну снежинку, ни за одно дерево. Мысли крутились в голове, как вода в воронке. Он не предлагал ей быть вместе. Не было ни «встречаемся?», ни этих глупых разговоров, которые ведут нормальные пары. Ничего не было. Вообще.       Но Пол... Пол смотрел на неё так, будто она всегда была его. Без права на отказ. Без пафоса. Без драмы. Просто факт, установленный Вселенной. Глазами, в которых не было сомнений. «Ты моя». И всё. Без диалогов. Без разрешения. И она... чёрт, она это чувствовала. Он не был её парнем. Но уже стал для неё кем-то. Всем. Волком. Щитом. Судьбой. Ебучим братом, если уж не любовником. Тот, кто будет рядом, даже если она его вышвырнет. Даже если проклянёт. Даже если будет ненавидеть.       И от этого становилось не легче. Это были цепи. Невидимые. Как браслеты из серебра на запястьях, только серебро не его, а её. Её страхи, её прошлое, её привязанность. Цепи, от которых не сбежать. Пол никогда не предлагал ей цепляться за него, но и уйти от него тоже не давал. Не грубостью. Не словами. А самой своей сущностью. Своей... неизбежностью. И, если быть до конца честной ‒ её это согревало. Хоть чуть-чуть. Хоть на фоне всего холода.

      Дом Калленов. 10:35.

      На террасе особняка Калленов было тихо. Она стояла, опершись руками о перила, выпрямив спину, как балерина, и смотрела в одну точку, словно в ней пряталась истина. Губы приоткрыты, взгляд – стеклянный, отрешённый. Ни одного движения. Даже ветер, раздувая её короткие чёрные волосы, казался слишком громким на фоне её молчания.       Мирослава Вененберг.       Имя вспыхивало в голове, как молния ‒ быстро, ослепляюще, и исчезало, оставляя послевкусие, будто она попробовала что-то незнакомое и не могла решить, отравлено это или просто… чуждое.       Элис видела много будущего. Она привыкла к этому. К предсказуемости. К контролю. Но Мирослава ‒ ничего. Пустота. Словно кто-то вырвал из судьбы кусок полотна, и там осталась дыра. Словно сама Вселенная не хотела показывать Элис, что будет с этой девушкой.       Джаспер стоял чуть в стороне, притихший, как всегда, когда чувствовал в ней внутренний шторм. Он не подходил, не спрашивал, лишь наблюдал, ощущая её эмоции ‒ тревожное недоверие, слабую тень страха… и нечто неуловимое, почти почтение.       Элис продолжала смотреть в одну точку. Ни моргания, ни жеста, только тихий, долгий выдох. Что она увидела ‒ или не увидела в Мирославе Вененберг?       — Я её не чувствую. ‒ произнесла Элис, почти шёпотом, но эти слова прорезали тишину, как лезвие.       Джаспер, стоявший чуть позади, будто по инерции вдохнул эти слова ‒ бессмысленно, но привычка была сильнее природы. Он не дышал уже десятилетиями, в этом не было смысла. Но когда дело касалось Элис, его тело само возвращалось к иллюзии жизни. Он ничего не сказал, не двигался. Только смотрел на неё, зная, что если перебьёт сейчас, то разрушит что-то важное, что происходило внутри неё.       — Она… не исчезает. ‒ продолжила Элис спустя секунду. — Она не умирает. Не исчезает из времени. Я просто… не могу её проследить. Но я знаю, что она здесь. Сейчас. Жива. ‒ она сжала перила, хрустнула древесина. — Это не первый раз, но раньше это были лишь вспышки, краткие провалы. А теперь пустота. Полная.              Джаспер всё ещё молчал. Ему не нужно было понимать всё, что она говорила. Он чувствовал то, что чувствовала она: смятение, каплю страха, интерес, и глубоко, под всем этим странную связь, которую она сама не могла объяснить. Он чувствовал, как она внутренне дрожит.       — Я даже не знаю, человек ли она. ‒ выдохнула Элис, не оборачиваясь. — В ней есть что-то… дикое. Нет, не как у оборотней. Другое: грязнее и чище одновременно. И будто не от мира сего.       Её голос затих, ветер чуть шевельнул складки её платья. Джаспер стоял на месте, не приближаясь.       — Я предложила ей стать одной из нас. ‒ сказала Элис почти с сожалением. — Она отказалась. Посмотрела так… ‒ она на секунду зажмурилась, — …будто знала, что с этим будет связана не её смерть, а моя.       Она обернулась. Её глаза, обычно искрящиеся игривостью, были сейчас полны чего-то чужого. Джаспер не мог назвать это страхом, скорее, отстранённым ужасом, каким можно смотреть на вещь, которую невозможно объяснить логикой. Как будто всё в тебе знает: это не должно существовать, но существует.       — Я смотрю ‒ и вижу всех. Тех, кто далеко. Тех, кто рядом. Даже если не знаю имени… вижу действия, движения, последствия. Но её ‒ нет. ‒ голос Элис был ровным, почти отрешённым. — Ни тишина, ни пустота, просто ничего. Как будто мой дар... скользит по стеклу.       Джаспер сжал челюсти, уловив в её интонациях нечто новое. Это была не просто тревога. Это было сомнение. Тонкое, как трещина в хрустале, но способное разломить всё здание их привычной реальности.       — Она не меняет будущее. ‒ добавила Элис, почти себе под нос. — Она его… обходит. Как будто её шагов нет в этом мире.       — Может, это просто… ‒ пробормотала она, пытаясь подобрать слова, но лишь скривила губы. — Иногда это случается.       Но даже она не верила в это «иногда». Джаспер медленно подошёл ближе. Он чувствовал её сдерживаемое напряжение, пульсирующее тревогой, как у хищника, оказавшегося в комнате без выхода.       — Всё хорошо. ‒ сказал он, только для неё. Эмоции, что он ей посылал, были мягкими, тёплыми, заземляющими. Но Элис не ответила. Только снова посмотрела вперёд, на лес.       Джаспер наконец выдохнул и отвернулся от её лица.       — Ты боишься её?       Элис не ответила сразу. Только на долю секунды сжались её губы. Продолжала смотреть в одну точку, застывшую, как марионетка, у которой отобрали ниточки.              — Я… ‒ она провела пальцами по перилам, как будто пыталась выровнять дыхание, хотя оно ей было не нужно. — Нет. Не её.       Пауза.       — Не её. ‒ повторила она уже тише.       Джаспер чуть склонил голову. Он чувствовал тонкие переливы её эмоций, но не мог до конца понять их, как обычно. В них было слишком много вопросов. Ни страхов, ни ярких чувств, а именно тягучего, липкого, бесформенного непонимания.       — Тогда что?       Элис прищурилась, будто от яркого света, хотя солнце было спрятано за облаками. Губы сжались в тонкую линию. Она не обернулась.       — Я привыкла к неизвестности. ‒ наконец сказала она. — Привыкла к пробелам. Привыкла к переменам, даже к хаосу. Но это… не то. Это даже не пробел. Это… как будто кто-то вырвал страницу из книги, и ты даже не знаешь, что она там была.       Джаспер молчал.       — Мне кажется, я должна была что-то понять, но всё ускользает. Каждая мысль ‒ как взгляд сквозь туман. А ведь она… Она ничего не делает. Просто есть.       Она сказала это с таким замешательством, что Джаспер впервые почувствовал лёгкий холод между лопатками. Он знал свою Элис. Знал её странности, её дар, её реакции. Но сейчас она казалась ему незнакомой. Почти чужой.       — Может, ты просто не хочешь её видеть? ‒ попытался он. — Интуитивно.       Элис покачала головой.       — Это не от меня зависит. Если бы я могла выбрать, что вижу, а что нет, всё было бы иначе. ‒ она наконец посмотрела на него. — Я не могу найти её, Джаспер. Не могу отследить даже её энергию. И это не похоже ни на что, с чем я сталкивалась. ‒ она замолчала на пару секунда, а затем шепотом добавила. — Но что-то изменилось…       Тишина. Только ветер прошелестел в кронах деревьев. Элис снова отвернулась, но её пальцы сжали край перил слишком крепко так, что дерево под её хваткой еще сильнее начало потрескивать.       — Я не боюсь её. ‒ произнесла она едва слышно. — Но мне не нравится то, чего я не понимаю.       Элис стояла недвижимо, как будто сама была частью этой заснеженной картины.       — Ты знаешь, кто она? ‒ тихо спросил он, подходя ближе.       Элис не ответила сразу. В её глазах что-то дрогнуло, словно старое зеркало поймало неясный отблеск света. Сомнение. Интуитивная догадка. Страх? Нет... не страх. Что-то более тонкое, мучительное: неведение, обрамлённое ощущением, будто разгадка где-то совсем рядом.       Она повернулась к Джасперу, сжав губы.       — Возможно, она… ‒ начала она едва слышно, и в этот момент тишину разорвал громогласный гогот, доносившийся со стороны леса.       — Вот это мы двух медведей завалили! ‒ раздался голос Эммета, и следом за ним из-за деревьев появились остальные члены семьи.       — Да, и остальных не подпускал. ‒ буркнула Розали, закатывая глаза.       Эммет, ничуть не смутившись, ухмыльнулся, обнял её за плечи и склонился ближе.       — Малышка, ты обижаешься что ли?       Для Элис Мирослава ощущалась как пиррова победа, только без крика триумфа, без знамени, которое можно было бы поднять над головой. Без хоть какого-то ощущения достижения. Потому что что бы она ни сделала, каким бы путём ни пошла ‒ конец уже известен.       Это была битва без смысла, где на кону стояло не спасение, не истина, даже не судьба… а что-то более зыбкое. Нечто внутри неё самой, что было глубже дара, глубже логики, чем её ясновидение.       Мирослава стала тем, что не поддаётся восприятию, и именно это разбивало Элис изнутри. Она не боялась её, нет. Она боялась себя рядом с ней. Боялась, какой станет, если продолжит тянуться к разгадке Мирославы, семнадцатилетней человеческой девочки. И в какой-то момент, совсем недавно, она поняла: выиграет она или проиграет ‒ она всё равно останется пустой.       Если узнает ‒ разочаруется. Если не узнает ‒ сгорит в попытках, как в ловушке без выхода, она всё чаще ловила себя на мысли: а стоило ли?       Эта история ‒ не была её. Не должна была быть её. Но теперь она уже в ней. По горло. И у этой странной игры не будет победителя. Лишь опустошение, лишь тишина после, даже без финального аккорда.       И в отличие от настоящей пирровой победы… Здесь не будет ликования: никто не поднимет бокал, никто не вспомнит имён, только пустота, шепчущая ей в ухо, что Вененберг не должна была существовать.       Элис лишь выдохнула и скользнула мимо Джаспера в дом, оставляя за собой тонкий, почти ощутимый шлейф молчаливой тревоги. Та, что крутилась у неё в голове, ещё не приобрела слов, но точно имела вес.

      Дом Вененберг. 21:10.

      Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, медленно оседая на перила крыльца и волосы Мирославы. Пол сидел рядом, чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, взгляд впивался в белизну двора, но периферийным зрением он всё равно ловил её каждое движение, каждый вдох.       Внутри дома, за стеной, снова глухо захрапел её отец. Пол сжал челюсть, но сдержался, не впервой. Он провёл у неё целый день, почти не отходя, просто был. Как зверь, что охраняет вход в берлогу. Он не лез к ней, не задавал вопросов, лишь наблюдал, готовый в любой момент встать между ней и всем, что причиняет боль.       Мирослава сидела в тёплой пижаме, закутавшись в одеяло, ноги поджаты под себя, волосы чуть растрепаны. Она казалась уставшей… но живой. По-настоящему живой. И от этого у него в груди что-то болезненно распирало, как будто всё это было не по-настоящему, как будто её тепло могло исчезнуть, если он мигом отвернётся.       — …А у тебя какое было детство? ‒ вдруг спросила она. Тихо, будто между прочим, будто проверяла, не прогонит ли он её за вопрос.       Пол медленно повернул голову, уставился на неё. Он почти не двигался, только медленно расправил плечи. Он не ожидал, ‒ она впервые спрашивала о нём.       В его голове всплыли крики, драки, ледяной голос матери, швыряющий слова в лицо. Школьные разборки, сломанные носы, его первый прыжок в волка, когда он, озлобленный, рвался выть в небо, лишь бы не слышать никого.       Но он не отвёл взгляда от Мирославы. Она смотрела на него с каким-то странным выражением, вроде бы настороженно, но в глазах блестел тот самый огонёк, который он видел, когда она позволяла себе ему доверять. Совсем чуть-чуть.       — Рано понял, что у меня рот не для извинений. ‒ хрипло произнёс Пол, уголок рта дёрнулся в полуусмешке. — Мать думала, что я проклятие. Батя вечно орал, а я вечно был на кулаках.       Он чуть подался ближе, их плечи почти соприкасались. Хотелось обнять. Не за уши, как в драке, не с яростью. Просто обнять, укрыть её собой, но он сдержался. Не потому, что боялся реакции, нет, Лэйхот боялся разрушить. Он не отрывал от неё глаз.       — А ты? ‒ вдруг спросил он.       — Я спрашивала первой. ‒ выдохнула она, чуть криво улыбнувшись.       — Я не про это. ‒ он смотрел ей в глаза. — Ты что вдруг интересуешься мной?       Он задал вопрос не с упрёком, не с насмешкой, ‒ с искренним удивлением, как будто она вдруг стала ближе, как будто в ней что-то сдвинулось. И Лэйхот знал, если он сейчас дотронется до неё, она не отстранится, но и он не дотрагивался.       Мирослава отвела взгляд. Долго молчала, будто слова застряли где-то в груди, распухли, мешали дышать. Снег всё падал и падал, укрывая мир ватной тишиной. Пол смотрел на неё, не торопя, терпеливо. И всё же внутри что-то ворочалось.       — …Нравишься ты мне, наверное. ‒ пробормотала она наконец. Тихо. Почти неслышно. Будто бы это была не признанная слабость, а смертный приговор.       Он не засмеялся. Не поддразнил. Просто медленно, очень медленно, расплылся в ухмылке. Широкой, самодовольной, такой, что зубы чуть не хрустнули от довольства. Это был не просто Пол ‒ это был Лэйхот, довольный своей добычей. Удовлетворённый до глубины костей.       — Вот оно. ‒ почти мурлыкнул он.       — Не радуйся раньше времени. ‒ буркнула Мира, но звучало это как-то вяло. Неуверенно.       Пол не стал отвечать. Вместо этого он потянулся и уверенно, но медленно, будто проверяя её реакцию, обвил рукой её талию и потащил к себе на колени. Она дёрнулась, вялая для протеста, скорее по инерции.       — Эй! Пол, ты чего! ‒ зашипела она, — Убери свои... свои… руки!       — Шшш. ‒ приложил палец к её губам. — Отец твой храпит, как свинья после забоя, давай без концертов.       Мирослава заёрзала на его коленях, пытаясь выбраться. Тепло его тела било жаром, как камин вплотную к коже. Сердце стучало громко, как будто её могли услышать не только в доме, а на весь Форкс.       — Ты тяжелый. ‒ буркнула она, тихо, неуверенно, почти задыхаясь от собственной реакции.       — Ты дёргаешься, вот и тяжело. ‒ проворчал он, прижимая её чуть плотнее, одной рукой накрывая её руки, чтобы не вырывалась. — Сиди смирно.       — У меня пижама задирается.       — Очень удобная. ‒ он хмыкнул, уткнувшись носом ей в шею. — И пахнет тобой. Приятно.       Мирослава зажмурилась на секунду, на две. Всё её тело кричало: «Беги!». Она сидела на его коленях: тёплая, хрупкая, будто не до конца решившая, хочет ли быть здесь. И всё же не ушла. Не вырвалась. Пол чувствовал, как её дыхание стало ровнее. Медленнее. Он не смотрел на неё. Только вслушивался в её дыхание, в то, как билось её сердце, будто барабан в тишине.       Она вдруг… прислонилась. Лёгкое движение, как перо по плечу. Неуверенное, аккуратное, будто проверяла, можно ли. Он почувствовал, как её щека чуть коснулась его плеча. Не дышал. Не потому, что боялся спугнуть. Просто… вдруг всё стало слишком громким: её прикосновение, её тепло, её близость. Даже снег перестал падать для него, будто замер где-то над их головами. Но он не пошевелился. И не улыбнулся.       Он не позволял себе понимать.       Не пытался разобраться. Ни в себе. Ни в волке. То, что он чувствовал было не его. Он с детства знал, каково это ‒ кипеть. В нём всегда была ярость. Адреналин. Веселье. Плевать на всё. Быть первым. Быть сильным. А это?.. Это было… Медленным. Тихим. Заставляло его думать, а не бросаться в драку.       Мирослава молчала, как и всегда. Только теперь её тишина не раздражала. Она была… как выдох после сражения. Он чувствовал, как её тело чуть расслабилось, а плечи перестали быть натянутыми, как струны. Пусть на пару сантиметров, но она позволила себе быть рядом.       Лэйхот не знал, зачем ему это. И не хотел знать. Может, это просто охота. Инстинкт. Может, что-то большее. Он не давал себе права лезть в это. Они ‒ оборотни. А она… не волчица. И всё равно, как бы он ни старался выкинуть это из головы, она сидела у него на коленях.       Пол сжимал её не так, как хотел бы. Он всегда сдерживался рядом с ней, но именно в такие моменты это стало пыткой. Будь она волчицей, сдавил бы её до хруста рёбер, прижал бы к себе всем телом, зубами, пальцами, дыханием. До слияния, до боли, до полного растворения друг в друге, но она девчонка. Хрупкая, тёплая.       Он чувствовал, как каждый её вдох отражается в нём отголоском сдержанности. Как он боится перестараться. Как не может дышать в полную силу, будто каждое его движение могло бы сломать её. Поэтому он не прижимался. Не давил. Просто сидел, будто обтянутый натянутыми верёвками, сдерживал зверя внутри, держал себя. Но руку… руку всё же опустил.       С её талии ‒ на бедро. Тихо. Медленно. По-собственнически. Не спрашивал. Даже не собирался. Просто знал, что она его. Не по словам, не по ритуалам. По запаху, по взгляду, по тому, как она сидит у него, не сбегает, не вырывается. Этого было достаточно, чтобы волк внутри заурчал и затих.       Он не думал, как это выглядело. Ему не нужно было одобрение. Он не просил разрешения. Он просто был рядом. И держал её так, как умел. Так, как может только он.       — Ты уже не будешь у нас в гараже работать? ‒ спросила Мирослава, не отрывая взгляда от его груди, на которой покоилась её голова.       Пол чуть дернул плечом.       — Не буду. ‒ голос глухой, уверенный, без колебаний. — И ты тоже должна уйти оттуда.       Она вздохнула. Не удивлённо, будто ждала, что он это скажет.       — Я и сама думала об этом. Давно. ‒ губы тронула кривая, усталая полуулыбка. — С каждым днем всё тяжелее там быть. Смотреть на него... ‒ она замялась, и не нужно было уточнять, кого имела в виду. — Не хочу видеть его больше, но…       Она приподнялась, слегка развернувшись, чтобы он мог видеть её лицо, хотя она всё равно не смотрела ему в глаза.       — Если уйду, останусь без денег. Мне восемнадцать только после Рождества исполнится. ‒ её голос звучал отстранённо, как будто она не жаловалась, а просто констатировала факт. — А у него, ‒ она фыркнула, — денег я никогда и ни за что не попрошу.       Пол молчал. Смотрел на неё, как на безоружную девчонку, которая слишком рано оказалась в мире, где выживают сильнейшие. А она… всё ещё пыталась быть сильной. Одна. Без нытья. Без рук, в которые можно было бы упасть и просто посидеть.       Он крепче сжал её за бедро, не больно, но так, чтобы она знала: он это запомнил и он найдёт выход, даже если ей он не понравится.       — Уходи. ‒ глухо, но настойчиво проговорил Пол. Его голос не был мягким. Он всегда звучал как приговор. — Я найду работу. Любую. Буду тебе давать сколько надо. Хватит с тебя этого вонючего гаража и твоего старика.       Мирослава резко приподнялась, дёрнулась, будто хотела встать, но он быстро и без труда вернул её обратно на свои колени, прижал крепче, обвив одной рукой за спину, второй ‒ всё с тем же владельческим жестом на бедре.       — Пол. ‒ раздражённо выдохнула она. — Я не собираюсь сидеть у кого-то на шее. Ни у тебя, ни у кого. Я не…       — Да хорош уже. ‒ перебил он, не злясь, а будто встряхивая. — Ты не должна быть мужиком, слышишь? Не должна горбатиться, где ненавидишь. Ты же человек, Мирослава, ты должна хоть раз... просто быть слабой. Хоть со мной.       Он не смотрел на неё с жалостью. Там не было ничего из этого. Только ярость, будто ему хотелось сломать мир, в котором она вынуждена была постоянно быть сильной. Мирослава стиснула челюсть, но глаза чуть заблестели ‒ не от слёз, от бессилия, от злости на себя, на него, на всё.       — Работа у женщины должна быть. ‒ прошипела она, уткнувшись лбом ему в ключицу. — Чтобы мужик потом не шантажировал её своими деньгами. Не говорил, что она никто без него, что всё благодаря ему. Я не... Я не хочу так.       Пол вздохнул. Не раздражённо, глубоко, тяжело. Провёл пальцами по её спине, не утешая, а будто нащупывая суть, её центр тяжести, откуда рождался весь этот страх.       — А я не собираюсь быть мужиком, который будет тебя этим шантажировать. ‒ он замолчал на миг, потом тихо добавил. — Я просто... хочу быть рядом.       — А если ты заболеешь? ‒ вдруг резко проговорила Мирослава, снова напрягаясь, голос стал жёстким, словно она ловила себя на том, что вдруг начала рассчитывать на него, а это в её мире было смертельно опасно. — Сляжешь, уйдёшь на больничный... А я, значит, как дура, сижу без цента?       Пол рассмеялся, коротко, хрипло, по-мужски, с той самой насмешкой, от которой хотелось одновременно бить и целовать.       — Мы не болеем, Мирослава. ‒ качнул головой, всё ещё усмехаясь. — Только если меня кто цепанёт насмерть в драке, и то ‒ не факт, что лягу.       Мирослава мгновенно посуровела, плечи дёрнулись, будто её кольнуло. Она резко сжала кулак и всадила ему в плечо, не сильно, но с эмоцией. Не сказала ни слова и не надо. Его смерть… Чёрт, она даже думать не хотела, не то что обсуждать.       Пол только ухмыльнулся шире, поймал её за бок, прижал сильнее, зарываясь лицом в её шею. Дышал глубоко, вдыхая её запах, водил носом по коже, будто выискивая самое тёплое место.       — Не работай пока. До совершеннолетия хотя бы. ‒ его голос был глухой, тёплый, почти ворчливый. — Мужик здесь один и это я. Всё, что тебе надо ‒ говори. Будет.       — Конечно. ‒ фыркнула она, вяло отталкивая его, но не с силой, скорее по привычке. — Твой волк и со скалы ради меня, походу, бросится.       Он усмехнулся, поднял голову и медленно, с нарочитым нажимом ткнул пальцем ей в грудь, туда, где сердце.       — Он твой теперь тоже.       — Я ж вижу, как он там устроился, уютно, по-хозяйски. Распластался, лапы раскинул.       Мирослава отвела от него взгляд, нахмурившись.       — Ты же меня любишь? ‒ тихо, сдержанно, почти безжизненно спросила она, не глядя на него. Но надежда в её голосе была, хоть она и пыталась тщательно скрыть это. Такая детская, что у Лэйхота невольно живот скрутило.       Пол сразу понял, к чему клонит, почувствовал это в её теле ещё до слов. Как сжалась. Как замерла, будто собираясь шагнуть в пропасть. Молчание затянулось. Пол уставился в темноту двора, куда сыпал снег. Его челюсть сжалась. Внутри всё запульсировало. Лэйхот в нём ворочался: неспокойный, взъерошенный, сердитый.       Он знал, что сказать «да», значит подставить под сомнение самого себя. Он был не про «люблю». Никогда не был. Но волк... волк её выбрал.       — Не я. ‒ сказал он наконец глухо, почти выдыхая.       Его голос не дрогнул, но в нём не было победы, только откровение, сырое и неумелое. Она не смотрела на него всё ещё, но и не отодвигалась. Сидела, как сгусток обиды и выжатой веры, притихшая, в своей пижаме, с глазами, полными запоздалого понимания. Она ведь знала. Знала давно, поэтому и спросила.       Пол молчал. Ему не нужны были слова ‒ язык ломался о них. Он только положил ладонь ей на талию, скользя пальцами неспешно, как будто заранее, заранее утешал, заранее извинялся, заранее просил.       — Я сам не знаю, Мирослава. ‒ тихо выдохнул он, глядя в темноту за её плечом.       Он склонился ближе, уткнулся ей в шею, вдохнул запах, такой до боли её тёплый, чужой и родной. Вишня. Роза.       Моросило, снег падал им на волосы, на плечи, на пальцы, а он продолжал гладить её, как будто в этом вся правда. Всё объяснение.       — Я всё сделаю для тебя: что скажешь, как скажешь. Не от него. ‒ шепчет в её кожу. — От себя. Я.       Мирослава чуть повела плечом, будто хотела убрать его голову, будто хотела снова уйти от близости. Но не ушла. Не сделала этого. А он, будто почувствовав её внутреннюю попытку, обнял крепче, прильнул к ней, не давая скрыться, не давая отвернуться.       — Прими меня. Меня тоже. ‒ голос стал хриплым, будто впервые говорил не из горла, а из сердца.       Она всё ещё не смотрела на него, не отвечала, но дыхание выровнялось. Мирослава медленно повернула голову, на секунду посмотрела ему в профиль. Криво, с отвращением, почти с презрением скривила губы. Это не про злость. Это про боль.       — Если обидишь меня… ‒ вдруг произнесла она, неожиданно для него повернув к нему голову, — можешь забыть о моём существовании.       Пол застыл на секунду. Глаза медленно сощурились, словно он что-то услышал между строк: что-то, что укололо остро и не туда. Слово «забыть» ударило как хлыст. Но он быстро вернулся в настоящее: перед ним была Мирослава, надутой и упрямой, с выражением лица, будто она ждала, что он начнёт защищаться, оправдываться или сорвётся.       Вместо этого он широко, лукаво, по-мальчишески улыбнулся и, не давая ей отвести взгляд, наклонился к её шее. Его губы мягко, но навязчиво покрыли её кожу короткими поцелуями. Лёгкие, но настойчивые, будто он хотел вытеснить своим теплом ту колкость, которую внезапно ощутил.       — Эй! ‒ возмущённо пробурчала она сквозь нарастающий смешок, ёрзая. — Хватит, ты...       Но Лэйхот уже добрался до её ключицы, чуть прикусывая кожу и тут же успокаивая прикосновением губ, как зверь, который метит своё, как будто иначе не может, не умеет мягко. Только так. Отстранился на секунду, дыша впритык, глядя на неё снизу вверх.       — Если я тебя обижу, ‒ выдохнул хрипло, почти серьёзно, почти исповедально, — меня мой волк сожрёт изнутри.       Он замер, глядя, как в её глазах искрится смешанная буря: то ли она тронута, то ли всё ещё готова бодаться, но уже не до конца. Пол продолжал возиться носом у неё под ухом, фыркая, как волк, и еле касаясь зубами, покусывал тонкую кожу на шее, не больно, скорее дразняще. Мирослава начала ворочаться опять, поджимать плечи, раздражённо и глухо бурчать.       — Хватит уже... чесотка у тебя что ли?       Он ухмыльнулся в ответ, не переставая гладить её по бедру, по ребрам, рукой, будто пытаясь одновременно успокоить и раззадорить.       — Ты чё такая недотрога, а? ‒ пробормотал, не отрываясь от её кожи. — Я тебя целую, холю, лелею, а ты...       — Я не волк и не волчица, чтобы быть такой тактильной, как ты. ‒ процедила Мирослава, отодвигаясь чуть, но так и не оторвавшись от его тела полностью.       Лэйхот поднял голову и уставился ей в глаза, прищурившись с тем собственническим взглядом, в котором плескалась какая-то первобытная тяга. Он долго молчал, разглядывая её, будто изучал.       Мирослава снова попробовала отвернуться, но он уже не дал ей этого сделать, поймал её за подбородок и впился губами.       Поцелуй был жадный, голодный, не про нежность, не про «можно?», а про «мне нужно», про захват и бессовестную тягу. Он сжимал её бедро, проводя ладонью по мягкой коже под пижамными штанами, как зверь, массирующий добычу лапами, нетерпеливый, но не грубый. Когда он отстранился, дыхание вырвалось из него с гортанным рыком.       — Привыкай. Я горячий, и ласки у меня горячие. По-другому не умею.       Мирослава молча вытерла губы тыльной стороной руки, будто срывая с себя его жадность, и холодно процедила.       — Моя девственность со мной до самой могилы останется. Так что не надейся.       Пол рассмеялся громко, хрипло, глядя на неё так, будто она сама просила, чтобы её растерзали.       — Ты чё, из тех старых дев будешь, которых хрен палкой из церкви не выгонишь?       Она пихнула его локтем в бок, но Пол не отстранился, наоборот, плотнее прижал её к себе, рыча уже тише, как бы на ухо.       — Посмотрим. Не сегодня, не завтра… но ты ещё сама в этих объятиях сдохнешь. От тепла, от желания, от меня.       — А мне по душе нежность! Будешь стелиться под меня, Лэйхот. – почти выплюнула она, задетая.       Пол только хмыкнул, держа её всё так же близко, будто не собирался отпускать вообще. Его грудь вибрировала от сдержанного смеха, пока он смотрел на неё с вызовом.       — Ага… ‒ протянул с усмешкой. — То есть ты хочешь, чтобы я и стелился под тебя, и ласкал, и не кусал?       — Я хочу, чтобы ты тоже мог быть другим. ‒ спокойно, но дерзко сказала она, не отводя взгляда. — Мне нежность нужна, а не только твоя звериная хватка, так что если хочешь ко мне ближе ‒ учись подстраиваться.       Лэйхот приподнял бровь, будто услышал вызов, достойный уважения. Его лицо сначала напряглось, челюсть сжалась, как будто он сейчас начнёт возражать, возмущаться, бросаться… но нет.       — Стелиться, значит… ‒ повторил он с почти опасной мягкостью, чуть кивнув. — Ладно. Раз тебе по душе нежность ‒ получишь её. Но, по-моему, тебе она нужна не меньше, чем мне грубость. Ты просто пока сама себе врать продолжаешь.       Он провёл пальцем по её щеке, по линии подбородка и задержался у уголка губ.       — Нежно хочешь? ‒ его голос стал ниже, почти хриплым. — Я могу и так. Только не удивляйся потом, когда начнёшь сама просить, чтобы снова было «по-звериному».       Он медленно склонился к её щеке, коснулся губами почти невесомо, еле заметно и отстранился.       — Это считается за «стелиться»? Или ещё ниже лечь?       Мирослава толкнула его в грудь, не сильно, скорее инстинктивно, будто пыталась разрядить разряд, прошедший между ними. Её губы едва дрогнули почти улыбке, в смущении, чем в насмешке.       — Мне такие разговоры не нравятся. ‒ пробормотала она, отводя взгляд. — Я вообще… далека от этого. От… интимности. От всего этого.       Пол чуть склонил голову, ухмылка не сходила с его лица, но глаза были внимательны. В нём как будто боролись волк и человек. Он не пошёл дальше, не перешёл черту, не сделал резких движений. Вместо этого медленно провёл ладонью по её бедру, скользнув пальцами по внутренней стороне, не заходя слишком далеко, просто чтобы посмотреть, как она дёрнется, как вспыхнет.       Мирослава будто обожглась. Задержала дыхание, замерла, а затем хрипло, почти прокуренным голосом прошипела.       — Лэйхот, ты дурак?       Он засмеялся. Громко, с тем волчьим весельем, которое было не про злость, а про радость жизни. Ему было плевать, что она его толкнула, что обозвала, что снова вернулась к фамилии, хотя недавно впервые назвала его по имени, по-настоящему, без раздражения.       — Ну вот. ‒ выдохнул он, глядя ей прямо в глаза. — А то Пол, Пол… скучно. А «Лэйхот, ты дурак» ‒ это уже по мне.       Он убрал руку, не настаивал. Но взгляд был всё такой же плотный, обжигающий, будто он метил её, даже не касаясь.       — И да, ‒ добавил он почти весело, — если дурак ‒ это тот, кто хочет видеть, как ты краснеешь и сбиваешься с дыхания… тогда я полный идиот.       — Ты идиот. ‒ выдохнула она согласно. — Потому что пытаешься прогнуть меня под себя.       Пол скалится, губы растягиваются в ухмылке, но глаза… глаза не смеются. Разочарование. Или… обида? Не от слов, он привык к её яду, а от того, что она видит в нём только волка. Зверя. Инстинкт. Не его. Не Пола.       Он хмыкнул, чуть качнув головой, будто прогоняя это чувство, пряча его за маской наглой дерзости.       — Ну-ну. ‒ выдал он, глядя на неё исподлобья. — Ещё возьмёшь свои слова обратно. Будешь сама маститься ко мне, как сука в течке. Сама. Без всякого «прогиба».       Он не шелохнулся, не потянулся к ней. Сказал и замолчал. Сидел, наблюдая, как её лицо меняется: от злости к смущению, от смущения к внутреннему замешательству. Всё это в тишине. Он чувствовал её дыхание, слышал, как застучало сердце.       Лэйхот не хотел заставлять. Он хотел, чтобы она пришла сама. Хотел почувствовать, что нужен ей не как волк. А как мужчина.       Пол не сразу понял, что именно сорвалось с его языка. Просто в какой-то момент Мирослава застыла, как оскорблённая кошка, вся сжавшись, и в следующий миг резко встала с его колен, оттолкнувшись локтем.       — Всё. Хватит на сегодня твоих похотливых жестов и взглядов. ‒ бросила она, холодно, почти с презрением.       Он моргнул. Не пошевелился. Не встал за ней. Только выдохнул носом и тут же рванулся, рукой обхватил её запястье и мягко, но настойчиво притянул обратно. Она стояла, а он остался сидеть на крыльце, обнял её бедра и прижался лицом к животу, уткнувшись в её пижаму, как в подушку.       — Всё, всё… ‒ пробормотал он, сипло, глухо. — Неженка ты моя, не злись. Я… – он сжал её чуть крепче, пряча раздражение и какую-то странную уязвимость в этой позе. — Эмили звала нас. Всю стаю. Рождество отметить вместе. Ты теперь семья. Они так тебя воспринимают. А я хочу быть с тобой на этом празднике.       Он поднял голову, глядя снизу вверх. Улыбка на его лице была почти умоляющей, но Мирослава не дрогнула. Она всегда молчала, когда злилась. Вот и сейчас взгляд ровный, холодный, как лёд. Только короткое.       — Ладно.       И она молча развернулась, прошла в дом, не оборачиваясь. Дверь закрылась без хлопка, но будто со звуком пощёчины.       Пол остался сидеть. Несколько секунд. Тишина, лёгкий скрип снега… и потом ‒ глухой, звериный рык. Кулак сжал край ступеньки, и сухая дощечка хрустнула, почти треснула под напором. Он резко выдохнул, будто от боли, и встал. Зубы стиснуты, лицо напряжено. В глазах всё то же: непонимание, злость и... досада на самого себя. Он ушёл. Резко, без оглядки. Видимо, на сегодня действительно всё.       Я открыла дверь дома, стараясь, чтобы петли не заскрипели. Осторожно, почти на цыпочках прошла через прихожую, бросив мимолётный взгляд в сторону гостиной. Там, развалившись на старом, провалившемся диване, спал отец. Он хрипло бормотал что-то себе под нос ‒ неразборчиво, как всегда, когда спьяну проваливался в тяжёлый сон. Лицо моё скривилось ‒ то ли от глухого раздражения, то ли от усталости… а, может, и от другого.       Сука в течке.       Слова Лэйхота снова всплыли в памяти, словно отрыжка чего-то грязного, неприятного. И ведь не в том дело, что он хотел обидеть… Он просто так видел. Меня передёрнуло. Я ‒ не животное, не волчица. Не он. Я не такая. Я человек. Всё ещё человек. Наполовину…       Комната встретила меня привычной тишиной и слабым холодом от неплотно закрытого окна. Я прошла дальше, не включая свет, рухнула на кровать, уткнулась в подушку, потом перевернулась на спину и уставилась в потолок. Лежала, глядя в потолок, глаза то закрывались, то открывались снова. Мысли не давали заснуть. Одна навязчивая, как заноза, тянула за собой другую.       Свадьба. Дети. Щенки?       Я поморщилась. Щенки, мать его. Я что, волчица? В голове сразу возник образ Пола ‒ с голым торсом, в каких-то дурацких шортах, с ордой мелких, таких же шумных и чёрноволосых, как он сам. Лэйхот, который гоняется по двору за семейством мини-Лэйхотов, а потом сам валяется в траве с ними. Стая… Он стая. Воплощение стаи. В нём не было одиночества. Он был частью чего-то большого.       Усмехнулась. Да он же роту наплодит, если дать волю. И будет орать с крыльца, как папаша-громовержец. В груди от этой мысли чуть потеплело, против воли. И всё равно – нет, не моё. Мой мир всегда был тихим. Одиноким. Пустым. Я и жить-то не хотела толком. А тут замужество, дети, дом, шум, ответственность… Кто я? Мать семейства? Смешно. Пол не бросит стаю. Он не может. У него всё связано с ними. С этими парнями, с Эмили, с долгом перед волком. И нужно ли мне в это лезть?       Я вздохнула, прижалась к подушке щекой. Внутри всё металось. Слишком много «нет». Слишком мало «да». И где-то среди них… Может, всё-таки что-то и получится? Нечаянно. Медленно. Без обязательств. Может даже без щенков.       Ещё и это Рождество. Позвал, как будто я прям мечтаю о его праздниках… А ведь… почему-то захотелось. С ним. С его семьёй. Посидеть за столом. Услышать их смех. Пусть шумные, пусть навязчивые, пусть чужие, но не такие, как мой отец. Там нет страха. Там Пол. Там… возможно, немного дома. Именно от этой мысли захотелось встать и сбежать. А потом, наоборот, лечь глубже под одеяло и никогда не выходить.       Я лежала в тишине, почти не дыша. В комнате стояла мягкая темнота, чуть подсвеченная уличными фонарями, пробивавшимися сквозь жалюзи. В животе будто замерзало что-то. Скручивалось в клубок. Я уставилась в потолок, но перед глазами вдруг возник его взгляд, нахальный, дерзкий, настырный, но почему-то… только в нём и было что-то родное.       «Ты мне нравишься.» ‒ эхом отдалось в голове.       Нет. Я вдруг села, как будто ударили током. Сердце дёрнулось, и в груди резкое, ясное осознание.       Ужасно убивать в себе любовь.       Я солгала. Это не было просто «нравишься». Не было симпатией. Не было слабым увлечением или флиртом. Он не просто нравился.       Я полюбила.       Эта мысль пришла просто и резко, как резанула бы стеклом. Безжалостная, с хрустом истины. Лэйхот был внутри. Хуже. Глубже. Под сердцем. Засел, как гвоздь, как корень, как что-то, что невозможно вытянуть без крови. Надо бы выжечь. Вытравить. Забить и не думать. Но... Но не могу. Или, скорее, не хочу.       Когда-то, в детстве, Пол казался мне дураком. Шумным, безмозглым, тупым подростком с вечной гримасой на лице. Сейчас он всё ещё был дураком. Но... теперь ‒ моим дураком. С этой ухмылкой, с этим чёртовым телом, с руками, способными одним движением разрушить всё, но почему-то держащими меня аккуратно. Словно фарфоровую. Словно важную. Да у него бы даже с камышом все шансы были!       Я выдохнула в темноту и крепко зажмурилась. Но любовь не уходила. Даже если хотела, сердце, кажется, уже не слушалось.       Слова резанули изнутри. Полюбила. Господи. Когда? Как? Это случилось, пока я молчала. Пока смотрела на него через ресницы, пока слушала, как он дышит рядом, пока терпела его глупости, пока позволяла касаться, отпускала на шаг ближе. Он просачивался, как вода, медленно, но безвозвратно.       Это было не «нравлюсь» ‒ это был бессовестный захват. Он стал всем. Моим утешением. Моим страхом. Моим безопасным миром. Тем самым, в котором можно было бы остаться навсегда… и который он же мог уничтожить. А потом, черт возьми, восстановить. Одним взглядом. Одним словом. Одной своей дикой ухмылкой. И от этого становилось так страшно, что хотелось закричать. И так спокойно, что хотелось спрятаться у него под футболкой и исчезнуть от мира.       Я резко опустилась обратно на подушку, прижав ладонь к груди, где сердце стучало с перебоями. Вот ты и попалась, Вененберг.       — «Не рви себя…» ‒ голос волка во мне прошелся мягко, будто шерстяной лапой по внутренностям.       Тёплый, хриплый, слишком близкий. Он не говорил словами. Он чувствовал меня, пока внутри будто всё не стучало, не дёргалось, не мешалось в кучу ‒ мысли, эмоции, сердце. Это не мои чувства… они не мои… они от него… от волка. Это всё из-за связи. Я сжала пальцы в простыне. Челюсти свело. Дышать становилось труднее.       И вдруг ‒ рычание. Глухое, почти сквозь грудную клетку. Внутри. Волк. Он зарычал на мой страх. На моё сомнение. На мою попытку отделить себя от него. Но мне стало только хуже. Этот рык был слишком мужским, слишком властным. Он не помог. Он был чужой.       — Ты не я. ‒ почти вслух прошептала, чувствуя, как по позвоночнику пробежал холодок, а сердце стало биться как в панике. — Я не ты… и я не знаю, мои ли это чувства. Или твои. Или Лэйхота…       Внутренний зверь стих. Понял. Уловил. Я не из тех, кого можно прогнуть, подавить, приручить силой. И грубость была, как стена между мной и ним. Волк словно стал медленным, внимательным. Он не трогал мыслями. Он провёл носом по моей душе бережно. Осторожно. Как собака касается мордой руки, не будучи уверенной, пустят ли.       — «Я знаю, где тебе больно, я буду молчать, если хочешь. Только не сопротивляйся мне.» ‒ ощущение не мысли, а прикосновения внутри, тихое, тёплое, настоящее.       Он не требовал веры. Не навязывал любовь. Он просто принял мой страх. Он не давил. Он ждал. Как будто Лэйхот внутри, даже в своей звериной форме, решил любить не дикостью, а терпением. Так, как мог только волк. Тот, который знает, что если стиснешь слишком сильно, сломаюсь. А если сядешь рядом, прижмусь сама.       Ужасно. Ужасно убивать в себе любовь. Особенно такую: неистовую, настырную, живую. Любовь, которая поселилась не в голове, где всё можно просчитать и разложить по полочкам, а в сердце ‒ в самом глупом, неуправляемом, непрактичном органе. Там, где всё хаос. Всё «а вдруг». Всё без разрешения.       Ну и зачем он мне? Кто он мне вообще? Этот оборотень. Это зверь. Этот идиот. Эта самоуверенная бестия с руками горячими, как печка, и ухмылкой, которая раздражает до трясучки... Но стоило вспомнить, как он смотрел на меня, как касался, как говорил и всё… Поплыла. Да, я хотела оттолкнуть. Дистанция мой привычный способ выживания. Не подпускать. Не вовлекаться. Не зависеть. Но при этом… Как же хотелось прижаться. Хоть на секунду. Хоть притвориться, что в его руках можно выдохнуть. И не думать. И не быть сильной. Не быть колючей, боевой, со своими правилами и щитами. А просто быть. Быть собой. Рядом. В тепле. Но гордость… Ах, эта гордость.       Она, как броня, лежала на плечах. Как привычка: если дашь слабину ‒ сожрут. Если полюбишь ‒ предадут. Если доверишься ‒ сломаешься. Но ведь без доверия и предательства не будет.       Я зажмурилась. Губы сжала. Сердце билось слишком громко, слишком живо. Почему нельзя просто… позволить себе почувствовать? Потому что это было бы сдачей позиций. А я ну уж слишком долго выстраивала свои стены. И теперь ‒ нет. Теперь я другая. Но… Почему перед Полом так тянет не защищаться? Почему тепло?       — Может, и не надо убивать… ‒ еле слышно прошептала я в темноту. Горло сдавило. В глазах закололо. Может, просто не сейчас. Но не убивать…       Потому что, как ни крути… В нём ‒ был мир. Глупый, звериный, обжигающий. Но мой мир. И я вообще не была уверена, что смогу справиться теперь без него.

      Дом Клироутеров. 19:12.

      — Да получай, Сэт! ‒ с довольным воплем Джаред пульнул снежок в затылок младшему.       — Ай! Прохладно становится уже! ‒ Сэт заорал, отплёвываясь и пытаясь отпрыгнуть, но скользнул и рухнул в сугроб, болтая ногами, как черепаха на спине.       Эмбри заржал.       — Ты видел, как он сложился? Как старик, которому палку из-под ноги выбили!       — Только ноет он как ребёнок. ‒ хмыкнул Джаред и перевёл взгляд на Эмбри. — Кстати! А ты! Эмбри! Ты во время драки с новорождёнными что делал? Ты же, блин, начал песню петь, когда один на тебя прыгнул!       — Это было боевое заклинание, мудила! ‒ с серьёзной рожей ответил Эмбри, стряхивая снег с плеча. — Отвлёк внимание называется!       — Да ты «I Kissed A Girl» запел! ‒ Джаред согнулся пополам от хохота. — Ты волк или Кэти Перри?       Сэт, с красным носом и снежинками в волосах, вылез из сугроба, бурча.       — Ладно вам, у каждого свои методы. Я вот, например, визжал. Мысленно.       — Ну, хоть честно. ‒ Эмбри пожал плечами и тут же повернулся к остальным, заговорщически. — Но вы вообще видели Пола тогда? У него лицо перекосило, как у психопата. Он дрался как... как бешеная дворняга, у которой кость отобрали!       — И орал как! ‒ подхватил Джаред, кривляясь: — «МОЯ ПИЯВКА! НЕ ЛЕЗЬ, СЭТ, Я СКАЗАЛ!!!»       — Я просто мимо пробегал! ‒ возмутился Сэт, поднимая руки. — Он чуть мне ухо не отгрыз!       Эмбри рассмеялся и, схватив снег, прицелился.       — Это потому, что ты его любимую самку потревожил, братишка.       — Ну нет, только без этого… ‒ Сэт скривился.       — Не он начал ‒ волк в нём начал. ‒ подмигнул Джаред. — Лэйхот теперь вообще как привязанный.       — Да он и раньше не особо нормальным был. ‒ фыркнул Эмбри. — А теперь вообще сбрендил. Вот увидите, скоро начнёт вить гнездо у Мирославы на крыльце и приносить ей дохлых кроликов.       — Главное, чтобы не нас. ‒ сказал Сэт с тревогой, оглядываясь. — Я не хочу быть доказательством любви!       Все трое разразились смехом, а с неба медленно валил снег, и в воздухе витал запах ёлок, мороза и... лёгкого беспредела.       Эмбри прищурился, играя бровями и толкая Сэта плечом.       — Ну она же тебе нравится, да? Признайся, брат, мы все видели, как ты на неё смотришь, как голодный волчонок на курицу-гриль.       Сэт мгновенно краснеет, уши алые, как ягоды на снегу, но всё равно улыбается, упрямо фыркая.       — Только как подруга!       — Ага-ага. ‒ вставляет Джаред, закатывая глаза.       — Да ну вас! ‒ бурчит Сэт, пихая Джареда снежком в бок.       Джаред же смеётся и поднимает руки, как бы сдаваясь.       — Лэйхот, между прочим, теперь зверь неуправляемый. Мы невольно мысли его улавливаем с ней, а он уже в позе «убью, закопаю и ещё раз убью».       — Стая для него ‒ всё. ‒ подхватывает Эмбри. — Кроме неё. Её он отдельно выделяет. За ней как цербер.       — Да он бы нас в лес вывел и рёбра пересчитал, если бы узнал, о чём мы сейчас базарим. ‒ со смехом сказал Джаред, оборачиваясь, будто Лэйхот и правда мог вынырнуть из сугроба с клыками наперевес.       — Да я ж просто сказал, что она красивая! И только у себя в мыслях! ‒ подал голос Сэт, пытаясь оправдаться, но тут же осёкся под взглядами двух ухмыляющихся друзей.       — Ага, и чуть не остался без носа тогда. Это ещё ты «только как подруга» сказал. ‒ Эмбри покачал головой с видом знатока. — А прикинь, если бы ты что ещё тогда выкинул? Нас бы всех в пасть скормил. Хорошо, что Сэм вмешался, иначе бы был сейчас как обгрызыш.       Сэт фыркнул, надулся, но виду не подал, что его это задело. Он поморщился, когда вспомнил недавнюю перепалку на патруле с Лэйхотом, знал же, что Пол и загрызть может, ляпнул сдуру. Но обошлось. Мирослава же, и вправду, как подруга для него была, не больше.       — Так что запомни, Сэт. ‒ наставительно сказал Джаред. — Мирослава ‒ ни для кого не подруга. Это святое. Это его женихованная. Пасть порву, ещё могилу вам вскопаю ‒ это прямо на его лбу написано.       Сэт хмыкнул, но взгляд у него стал чуть грустнее.       — Я знаю… Но она правда классная.       — Да никто и не спорит. ‒ Эмбри улыбнулся, хлопая его по плечу. — Просто не нарывайся больше. А то мы тебя любим, но вряд ли успеем собрать по кусочкам.       Раздается резкий, уверенный свист, как команда к бою. Все трое замерли на мгновение, как щенки, пойманные на шалости. Над сугробами раздался голос Пола.       — Эй, три мушкетёра, вы че там ржёте, а? Без меня, значит?       Сэт, Эмбри и Джаред переглянулись и в следующую секунду уже стояли в линию, как солдаты перед командиром, лица расплылись в улыбках, будто их застукал не Лэйхот, а родная мама с горячими пирожками.       — О, ты живой! А то мы уж думали, тебя Мирослава дома на цепи посадила. ‒ хохотнул Эмбри, глядя на приближающуюся пару.       Пол подошёл, держа Мирославу за руку, чуть сильнее, чем нужно, будто боялся, что она снова отговорится, развернётся и сбежит. Он был в хорошем настроении, с каким-то довольным прищуром, и даже глаза блестели не в боевом режиме, а скорее в предвкушении.       — Да, вытащил, представляете? Потащил чуть ли не на себе, сопротивлялась, рычала, кусалась, но пришла.       Мирослава закатила глаза, но уголки её губ всё же дрогнули, она явно старалась не улыбаться, но не слишком успешно.       — Меня шантажировали. Мне пришлось.       — О, классика. ‒ кивнул Джаред. — Мы все через это проходили.       — Так ты всё-таки решилась с нами тусануть. ‒ сказал Сэт чуть мягче, не так по-дружески хохоча, как остальные. — Это круто, Мирослава. Правда.       Пол бросил на Сэта короткий взгляд. В нём не было злости, но что-то вроде напоминания: «глазами трогай ‒ руками не надо». И всё же он смягчился, когда увидел, что Мира чуть расслабилась среди ребят.       — Сегодня ты одна из нас. ‒ сказал он. — Без всякой обязаловки.       Сначала всё началось мирно: Эмбри подкрался к Джареду и зашвырнул ему снежок прямиком в ухо, тот завопил, как будто его ножом ткнули, и в долю секунды уже лепил в отместку ледяной снаряд. Сэт, как всегда, решил быть посредником… и получил сразу два снежка, один от Колла, второй от Кэмерона. После этого дипломатия закончилась, и началась снежная бойня.       Пол в это время снял куртку, засучил рукава поло, взял в руки сразу два увесистых куска снега и запулил один в Эмбри, другой в Джареда.       — Стоять, шавки! Сейчас батя покажет вам физику полёта!       Глыба снега с такой силой влетела Эмбри в плечо, что тот присел от неожиданности и выдал.       — Да ты псих! Это снежки, а не кирпичи!       — Учитесь уклоняться, сопляки. ‒ ухмыльнулся Пол, лепя новый снаряд. — Волки ‒ не для жалости.       Он двигался по снежному полю, как танк, уверенный и быстрый. Каждый его бросок точный, мощный, и если он попадал, то снежная атака буквально сбивала цель с ног.       Но Мирославу он не тронул ни разу. Даже не пытался. Он лишь прикрывал её собой: вставал перед ней, когда в её сторону летел снежок, ловил их грудью, спиной, плечом. Тут Эмбри не сдержался уже, возмутился.       — Пол, она участник! Почему ты её не хреначишь?!       Пол только ухмыльнулся, отдуваясь.       — Потому что она ‒ трофей. А трофеи не швыряют снегом. Их охраняют, понятно тебе, болван?       Мирослава пыталась делать вид, что ей всё это не нужно, но когда один снежок почти залетел ей в лицо, а Пол резко прикрыл её и получил снаряд в ухо, она хмыкнула, сдерживая смех.       — Ты идиот. Это был просто снежок.       — Это был снаряд, летящий в мою женщину. ‒ буркнул он, потирая ухо. — Я свою стаю потом по одному закопаю, если ты чихнёшь от их «просто снежков».       Он развернулся и закинул обратно целый сугроб в Джареда, отправив того лицом в снег. Сэт тем временем катался по земле от смеха, Эмбри строил снежный щит, а Джаред шипел, вытряхивая снег из воротника.       — Сэт, ты вообще что ли?! ‒ верещал Эмбри, когда тот с диким энтузиазмом начал тереть его лицо снежком, будто натирал мясо специями. — У меня нос! Нос мёрзнет!       — Ты такой тёпленький. ‒ фыркал Сэт, сияя, как ребенок, и с удвоенной силой втирал снег в щёку Эмбри, не давая тому подняться. — Аж пар идет, как от печки!       — ПОЛ! ‒ захрипел Эмбри, извиваясь под младшим волком. — На мне решили тренировки устраивать! Это что вообще?! Я что, подушка тренировочная?!       Пол только хрипло посмеялся.       — Так ты сам как снежная баба ‒ стоишь и не двигаешься, вот пацан и решил, что ты муляж.       — Муляж?!! Да я тебе ща...!       — Ща ты снова снегом подавишься. ‒ буркнул Сэт, довольный, прижимая Эмбри обратно в сугроб.       Мирослава стояла чуть в стороне и наблюдала, прикусив губу, еле сдерживая смех. Эмбри, красный как варёный рак, пытался встать, но только больше ел снег лицом. Его попытки выглядели так жалко, что даже Джаред, лениво стоявший уже у дерева, хмыкнул.       Пол, еле отдышавшись, вытер слезу и подмигнул Мирославе.       — Вот ради таких моментов и стоило тащить тебя с дома. Глянь на них. Это ж стая. Твоя теперь тоже.       Мирослава закатила глаза, но не спорила, лишь ближе подошла к нему, обняла за руку аккуратно. Пол чуть наклоняет голову, глядя на нее сбоку, как зверь, заметивший что-то интересное в траве. Улыбается так, будто прочитал все мысли в её голове.       — Ты тёплый просто. ‒ оправдалась она сразу, отводя глаза.       — Ага… тёплый. ‒ тянет с ленцой, но в голосе чувствуется довольный рык. — А то я уже начал думать, что ты меня из жалости обнимаешь.       Мирослава хмыкает и не отпускает его.       — Нет, из практичности. Я, вообще-то, мёрзну. У тебя тело как обогреватель.       — Ну, держись поближе, мёрзнущая ты моя. ‒ ворчит он и, не скрывая удовольствия, обнимает ее за плечи одной рукой, прижимая крепче. Его жар окутывает, будто печка прямо под кожей.       — Хочешь, на ночь заберу, у нас и отопление экономное, и мужик в комплекте. Жаркая ночка будет. ‒ ухмыляется он, ближе к ней наклоняясь.       Мирослава фыркает, не сдержав лёгкой улыбки, и тихо бурчит, пряча лицо у него под рукой.       — Вот и испортил момент...       — А ты создай новый, не в этом я профи. ‒ шепчет Лэйхот, проводя тыльной стороной пальцев по ее щеке.       На фоне снова раздается вопль Эмбри.       — Да вы это видите? Прилипла к нему, как наклейка!       — Эмбри, не беси Лэйхота. ‒ орёт Джаред, прикрываясь снежком.       Пол прищуривается и рыкнув громко, хватает ближайшую глыбу снега и смачно запускает её в сторону троицы.       — Заткнулись быстро!       Снеговая глыба разбивается о дерево рядом с Сэтом, засыпая его с ног до головы. Мирослава только качает головой, но… остаётся прижатой к его боку, не отпуская. Даже не пытаясь.       — Эй! Я сейчас вообще молчал! ‒ оттряхивается Сэт с надутой мордой.       Мирослава поначалу держалась в стороне, отмахивалась и морщилась, когда в неё попадали, но постепенно втянулась. Её снег попадал в Сэта, потом в Джареда, потом даже в Эмбри, который тут же со стоном театрально рухнул на колени.       — Меня ранили! Мира, ты убила меня!       Она фыркнула и, не сдержавшись, зашвырнула в него ещё одну снежинку.       — И добью, если не замолчишь!       Пол наблюдал за ней с прищуром, расплывшись в ухмылке. Он как раз крался сбоку, пока она увлечённо целилась в Джареда. И в тот момент, когда она сделала шаг вперёд, он подхватил её и с поворотом бросил в мягкий снег, как волк, что ловит добычу в игре. Мирослава с грохотом рухнула, взвизгнув.       — Лэйхот! Ты офигел?!       Она начала извиваться, пинаться, отбиваться, и даже поймала его локтем в бок.       — Слезь, гад! Я не снежный пирожок, чтоб меня мять!       Пол смеялся, нависнув над ней, стараясь удержать, но вдруг Мирослава резко замерла. Взгляд её стал сосредоточенным, почти паническим. Она хрипло выдала.       — Охренеть… А если так на меня обычный человек нападёт?       Он моргнул.       — Чё?       — Ну вот, если даже ты не на полную силу, а я ничего не могу! Я же даже дрыща не отобью! У меня реакция как у спящего кота!       Пол ошарашенно уставился на неё, а потом фыркнул.       — Ты серьёзно сейчас?       Мирослава в снегу, будто в гнезде, сердито моргнула.       — Серьёзно. Я как тряпка. Как подушка. Как безвольный мешок с картошкой!       — Ты не картошка. Ты перец чили. Острый и обжигающий. ‒ Пол подавился смехом, потом, всё ещё лежа сверху, уткнулся лбом в её плечо. — Хочешь, я тебя буду тренировать?       — Чтобы ты меня опять в снегу валял? Нет уж, спасибо.       — А ты думала, что с волком жить ‒ это уютно и спокойно? Нет, женщина, тут всё через мордобой и закалку!       — Ты мне предлагаешь защиту или армейский режим?       — А есть разница?       Она закатила глаза, но уголки губ невольно дёрнулись вверх. Пол посмотрел на неё сверху вниз, снег медленно падал с его волос, таял на её лице. Он немного посерьёзнел.       — Серьёзно. Я покажу тебе пару приёмов. Чтоб ни один дрыщ даже рядом не встал. А пока…       Он поднялся, схватил её за руку и резким движением поставил на ноги.       — ...пока ты снова в игре, Мирослава. Осторожно, Сэт справа!       Снежок просвистел мимо них, и Мирослава, оглянувшись, тут же с азартом кинулась в бой, будто её и не волновала больше никакая уязвимость. Но в голове всё же осталась мысль: да, она не сильная… но может… Может Лэйхот теперь её защитит?       Смех стихал. Белое поле вокруг дома Клироутеров напоминало побоище снежной бури: всюду валялись остатки разбитых снежков, вырытые ногами ямы, следы от падений, кто-то случайно свалил пластиковую лопату с крыльца.       Эмбри, Джаред и Сэт рухнули в снег почти одновременно, громко пыхтя, словно марафонцы после финиша. Пар клубился от их тел, с них тут же начали испаряться капли пота и снега, оборотни, как всегда, перегрелись даже в такую стужу.       — Чёрт, я не чувствую спину. ‒ выдал Джаред, закрывая глаза.       — Ты никогда её и не чувствовал ‒ там мозгов нет. ‒ отозвался Эмбри и расхохотался, раскинув руки.       — Кто бы говорил. ‒ фыркнул Кэмерон и толкнул в бок Колла.       Сэт не отвечал, он просто тихо смеялся и моргал в небо, весь в снегу, словно ангел с раскоряченными ногами. Пол сидел на крыльце, привалившись к деревянному столбу. Он тяжело дышал, грудь поднималась в ровных, глубоких вдохах, поло промокло, но ему было всё равно. Он смотрел, как Мирослава подходит и с лёгким шорохом садится рядом. В её щеках ещё играли румянец и веселье, хотя взгляд был уже спокойнее, будто отзвучавший колокол смеха. Пол скосил глаза.       — Ну что, снежный монстр, не замёрзла?       — Ты горячий, об тебя вот и согреюсь. ‒ фыркнула она, облокотившись об его плечо.       Из дома раздался голос Сью Клироутер. Она вышла на веранду в уютном вязаном свитере, улыбаясь.       — Ребята, еда на столе! Горячее ещё! Мясо, пироги, всё, что вы любите, ну давайте, стая, живо!       Эмбри поднял руку, не вставая.       — Сью, если вы принесёте всё сюда, я буду есть с земли, честно!       — Если ты еду с земли подберёшь, я вас кастрюлей огрею. ‒ с усмешкой пригрозила Сью.       Мирослава резко встала, отряхивая варежки.       — Я не пойду. Мне домой надо.       Сью удивилась.       — Ой, Мира, ну как же так? Только приехала, мы все тебя ждали, праздник ведь скоро!       Пол тоже встал, протягивая руку к ней.       — Я тоже не пойду. Увезу её.       Сэт приподнялся, удивлённо посмотрел на них, но ничего не сказал. Он уже понял: с Мирой Лэйхот делал всё по-своему. Своё забирал без разговоров. Даже если это «своё» упиралось, ерепенилось и язвило, как сейчас.       Сью кивнула.       — Ладно, дорога чистая, только медленно, Пол. Не гони как всегда.       — Я как старик поеду. ‒ усмехнулся Пол, но взглядом уже проводил Мирославу к машине.       Он открыл ей дверь, смотря исподлобья, и не сказал больше ни слова. Он знал, что ей нужно просто уйти по-тихому. Но в этот вечер, в этой тишине, он всё равно остался рядом. Пол вёл машину одной рукой, в другой держал руль. Фары выхватывали из темноты дорогу, укутанную свежим снегом. В салоне пахло морозом и остатками веселья. Радио играло вполголоса, какая-то старая рождественская мелодия, но никто не слушал. Они косились друг на друга. Как дети. Как будто даже дышали одинаково.       — Чего лыбишься? ‒ первой не выдержала Мирослава, всхлипнув от сдержанного смеха.       Пол усмехнулся и, не отрывая взгляда от дороги, щипнул её за бок.       — А ты?       Мирослава дёрнулась, заворчала и со смехом толкнула его в плечо. Несильно. Но тепло. Её смех потихоньку стих, осталась только мягкая, почти застенчивая улыбка. Она посмотрела на Пола боковым взглядом, не колючим, не упрямым, как раньше. Настоящим.       — Спасибо, что позвал. ‒ сказала она тихо, как будто боялась, что слова растают. — Я думала, будет скучно. Но мне даже весело было… прямо, как в детстве.       Пол искоса взглянул на неё и ухмыльнулся.       — Как в детстве? Когда я тебя за капюшон дёргал, а ты верещала на весь Ла-Пуш?       — Не было такого! ‒ тут же возмутилась она и ткнула его в плечо. — Это не игры были, это был самый настоящий буллинг! Я тебя тогда терпеть не могла!       Пол расхохотался.       — Ага. Терпеть не могла ‒ значит, я тебе нравился. Всё ясно.       — Ты идиот. Придумай получше аргумент.       — Мне и не надо придумывать. Ты же уже сидишь рядом, улыбаешься. Всё сама сказала. ‒ он многозначительно покосился на неё.       Мирослава закатила глаза, но не сдержала смешок. Она снова посмотрела на него по-настоящему.       — И что ты хочешь от меня? Правды? Сказать, что я…       — Я люблю тебя.       Мирослава замотала головой, фыркнув.       — Ага, щас, хрен тебе.       — Я люблю тебя. ‒ повторил он, глядя прямо перед собой.       Пол даже не улыбался. Он смотрел на дорогу, сжав руль чуть сильнее, чем нужно, и сказал это просто, спокойно, без пафоса, без привычной ухмылки. Но он не отступил. Глаза у него были серьёзные, в голосе не дрогнуло ни грамма флирта.       Мира замолчала. Опешила. Она уставилась на него так, будто он только что врезался в её реальность лбом. Секунда, две, десять, а она всё не могла оторвать взгляда. Внутри что-то хрустнуло, отозвалось чем-то почти болезненным.       — Это твоя беда, Лэйхот. ‒ тихо сказала она.       Пол усмехнулся уголком губ, чуть печально, но всё ещё, уверенно.       — Значит, пусть будет моя.       Она почувствовала, как внутри что-то сжалось, не от боли, от какой-то тупой, мутной волной… как будто кто-то дернул за струну, за нерв, что-то глубоко в груди. Хотела что-то сказать, открыть рот, выдохнуть хоть слово, но не смогла. Гортань заперла судорогой, в горле защипало, глаза предательски заблестели. Она резко отвернулась к окну, молча, чтобы он не видел, как слёзы подступили, как её разрывает изнутри.       Внутри волк ‒ его волк, чужой, но уже свой, шевельнулся под кожей. Прислонился носом к груди, тёплый, упрямый, словно пытался заткнуть дыру своим телом, начал почти мурлыкать, урча, утешая, будто знал, как именно она разваливается. Она не хотела его, не хотела чувствовать эту слабость, но не прогнала.       — Рождество скоро… ‒ вдруг заговорила она, голос чуть сдавленный, но ровный. — Я помню, ты звал меня в гости к Эмили. Вы там… подарки дарите друг другу? Что твоя стая любит вообще?       Пол глянул на неё сбоку, на её почти детское, смятое лицо, на глаза, в которых ещё дрожали остатки сдержанных слез. Говорить стал сразу, мягче, чем обычно, но всё с тем же своим прямым, уверенным тоном.       — Во-первых, ты тоже моя стая. Уже давно. Смирись. ‒ он улыбнулся чуть нагло, но уже без ехидства. — А во-вторых, эти трутни всё что угодно сожрут и скажут спасибо. Подарки им не нужны. Главное, чтоб ты была. Там, с нами. Со мной.       Они подъехали к её дому. Двор в лёгком сумраке, окна слабо светятся, всё будто выдохло перед ночью. Мирослава уже потянулась к дверной ручке, но Пол перехватил её внимание: положил руку ей на бедро, как-то уверенно, по-собственнически, будто вот она его, и точка. Пальцы двигались медленно, размеренно, будто просто ощущать её было достаточно, чтобы не выпускать. Он молчал. Просто смотрел, не спеша, будто не хотел отпускать эту минуту. Потом выдохнул.       — Завтра увидимся. Принесёшь детский альбом свой. Хочу на тебя посмотреть… маленькую. ‒ усмехнулся чуть в сторону, хищно, но без насмешки. С теплом.       Мирослава нахмурилась, немного удивлённая.       — Альбом?.. Ты серьёзно? Я даже не помню, где он вообще. Может, мама его потеряла уже.       Пол хмыкнул, усмехнулся снова, а затем обвёл её затылок ладонью, почти заботливо, но его пальцы всё равно ощущались крепко, сдержанно. Он подтянул её ближе и поцеловал. Не как раньше. Не как всегда. Не с напором, не с хрипом в горле и жаждой в пальцах. А мягко. Медленно. Сдерживая что-то внутри, как будто боялся спугнуть.       Поцелуй вышел почти ласковым, но в нём всё равно оставалась грубость. Не резкая, не обидная, а мужская, тёплая, как тлеющий уголёк, что греет, но может обжечь. И Мирослава в этот момент чуть не раскисла у него в руках, будто вся тяжесть дня оттаяла в его прикосновении. Ничего не сказала. Только тихо выдохнула через нос, не открывая глаз.       Она отстранилась от него медленно, будто отлеплялась от тепла, в котором можно было раствориться. Губы всё ещё горели от его прикосновения, дыхание сбилось, но голос прозвучал почти шёпотом, неровным, уязвимым.       — Тебя даже не смущает, что я… целуюсь неумело…       Она подняла на него глаза. Чуть влажные ресницы дрожали, взгляд хрупкий, будто она впервые позволяла кому-то заглянуть вглубь. В то место, где всегда держала дверь на засов.       Пол молчал. Его глаза встретились с её: нежные, но прямые, тяжёлые, обжигающе честные. Он выдохнул коротко, медленно. Уголки губ чуть дрогнули, но в этот раз не в ухмылке, а в какой-то другой, спокойной нежности. Той, которую он почти никогда не показывал.       — Нет. ‒ сказал он. — Смущает только, что ты всё ещё сомневаешься, нужна ли ты мне.       И потом снова приблизился, не целуя, просто коснулся лбом её лба. Тепло. Просто быть рядом. Без давления. Без ожиданий. Мирослава усмехнулась коротко, как будто слова Пола всё ещё звучали у неё в ушах, и не торопясь вышла из машины. Он держал её за руку до последнего, его пальцы медленно скользнули с её ладони, не отпуская, пока расстояние не разорвало всё. Дверь машины захлопнулась мягко, будто с сожалением, и Мирослава втянула воздух, набирая в себя прохладу вечера, прежде чем войти в дом.       Запах ударил сразу: жареное мясо, пряности, может, чеснок. Что-то домашнее, густое, тёплое. И впервые этот запах не мешал ей. Он не смешивался с перегаром, не давил мутью. Просто жареная свинина. Отец готовил. И, что удивительно… трезвый.       Мирослава сдержанно выдохнула. Лёгкое облегчение качнуло внутри, но лицо, как всегда, оставалось ровным. Ни тени эмоций ‒ привычка. Она медленно разулась в прихожей, будто не хотела слишком резко врываться в это редкое спокойствие, а потом прошла на кухню, где отец колдовал у плиты, спиной к ней.       — Где мой детский альбом? ‒ спросила она спокойно, даже отстранённо, как будто говорила о чем-то вроде батареек или скотча.       Отец обернулся. Лицо у него было усталое, слегка растерянное. Он нахмурился.       — Альбом?..       Слово повисло в воздухе. Он отводит взгляд, морщит лоб, словно в голове действительно пытается вспомнить.       — А он у тебя был?..       Мирослава цокнула, еле заметно качнув головой.       — У всех детей он есть вообще-то. Или вы с мамой его не заводили?       Её голос был резким, чуть колючим, но внутри ‒ ничего. Не злость. Просто констатация. Отец снова на секунду задумался. Потом пожал плечами.       — Не помню… А что?       — Ничего. ‒ отмахнулась она и развернулась.       Но что-то в ней медленно сдвинулось, когда взгляд прошёлся по гостиной. Фотографии. Точнее, их отсутствие. На стенах, в шкафу, на комоде… нигде не было её. Ни в рамке, ни на холодильнике, ни в альбоме, ни в папке, ни на старой полке, где пылились выпуски газет и кубки отца с юности.       Ни одного снимка. Ни одного кадра, где она была бы в этом доме дитём. Что-то медленно осело внутри, ни боль, ни тоска. Окаменелость. Старая, знакомая, почти уютная.       Мирослава прошла через тишину дома, где не слышно было даже капающей воды или щелчка часов. Ступала медленно, как по чужому месту, будто каждый шаг по родному полу напоминал, что она здесь как будто и не жила. На лестнице скрипнула доска старая, всегда скрипела и этот звук вернул её к настоящему.       Поднявшись на второй этаж, она толкнула дверь в свою комнату и замерла на пороге. Комната встретила её всё тем же приглушённым светом, запахом её шампуня, старых книг, пыльной подушки. Как будто ничего не менялось, только она. Сбросив куртку на стул, Мирослава прошла к кровати, плюхнулась и уткнулась в подушку лицом, выдохнув с раздражением. Тело ныло от снега, щёки пощипывало от холода, но мысли были горячими и… цепкими. Она резко села, поправив выбившуюся прядь, и пробормотала себе под нос.       — На кой чёрт ему мой детский альбом?!       Сказано было почти с возмущением, но голос прозвучал скорее… сбитым. Как будто она и сама не верила в свою злость.       — Что с этим Лэйхотом не так… ‒ продолжила она, надувшись. — Пристал, как банный лист… всё ему надо, всё он хочет…       Она запнулась. Следующее слово должно было быть надоедливый, и оно почти вырвалось. Но язык будто сам остановился. Что-то внутри сопротивлялось. Мирослава опустила взгляд, уткнувшись в свои пальцы, сжав их в кулаки. Нет, он не надоедливый.       Он просто стал… важным. Больше, чем ей бы хотелось признать. И ведь давно ‒ не с сегодняшнего дня, не с поездки на снежки, не с первого грубого поцелуя. Он поселился в ней тихо, постепенно, как тёплая волна, которая незаметно смывает берега её упрямства.       Давно. Но только сейчас она осмелилась это назвать. Мирослава с силой схватила подушку и с диким выражением лица ударила ею по кровати. Потом ещё раз. И ещё. С каждым ударом вырывался глухой, недовольный выдох, будто она пыталась не просто смять ткань, а выбить из себя… его.       — Ну какого чёрта… ‒ фыркнула она. — В кого я вообще превращаюсь?!       Она зарычала в подушку, как будто могла этим заглушить сердцебиение, ставшее громким и назойливым.       — Это ж надо… чтобы ТАК… ‒ она снова швырнула подушку в изголовье, — …вот прям уткнуться в него хотелось! В эту его горячую тушу! В эту наглую, тёплую грудь! Как будто там безопасно, как будто я… слабая!       Последнее слово вырвалось со злостью, почти с отвращением к себе. Она села на кровати, тяжело дыша, щеки разгорелись, в глазах блеснуло что-то влажное, но она резко моргнула, проглотила эмоции, как горькую таблетку.       Это стыдно. Слишком позволительно. Слишком по-девчачьи. Слишком не про неё. А Лэйхот будто намеренно делал её слабой. Хотя, нет. Он же ничего вообще не делал для этого, в том то и дело, но с ним она себя так и ощущала. Плечи её дрожали, но она сжала кулаки, будто борясь с тем, что уже и не спрячешь ‒ это чувство, вросшее в неё, как корень, тёплое и болезненное одновременно.       — Идиотина… ‒ выдохнула она, уже почти жалобно.       Но где-то внутри, очень глубоко её волк улёгся, укутался этим теплом и довольно ворчал.       — Yak'ha Lahote... yak'ha.

      Дом Клироутеров. 22.21.

      Пол толкнул дверь плечом, входя обратно в дом. В нос тут же ударил аппетитный запах мяса, трав и чего-то сладкого, явно рождественская выпечка. Смех и гогот, как всегда, эхом разносясь по кухне, били по ушам, будто он вернулся в логово подростков, а не в дом, где вот-вот нарядят ёлку.       — Эй, альфа-псина вернулся! ‒ заорал Эмбри, спотыкаясь о стул, с набитым ртом.       — Как-то тихо ты зашёл. ‒ фыркнул Квил, сглатывая ещё один кусок мяса. — Пол, ты бы хоть рявкнул, а то подумали, что Джейк пришёл поорать о Каллене.       На кухонном столе царил бардак: бумажные тарелки, миски с остатками ужина, бутылки с газировкой. Джаред, полуразвалившись на стуле, что-то заливал Квилу в ухо, отчего тот давился смехом, уже практически легкомысленно размахивая рукой с рёбрышком.       Пол молча кивнул всем, устало откинулся на диван, закинул руку за голову, чувствуя, как мышцы приятно тянет после снежной возни. Он все ещё чувствовал тепло её руки в своей. Уголки губ дёрнулись.       Квил вдруг повернулся к нему, всё ещё с полным ртом.       — Ну что? ‒ прожевал и, не дождавшись ответа, продолжил. — Как отношения там ваши? Вы же встречаетесь, да?       Остальные трое в комнате моментально замолкли и синхронно уставились на Пола.       — Типа официально? ‒ добавил Джаред, хитро щурясь. — С поцелуями и держанием за руки? С се…       — С шутками про «суку в течке». ‒ вставил Эмбри, дёрнув бровью, вспоминая вчерашний патруль.       Пол фыркнул, не открывая глаз, и не шевелясь, выдал глухо.       — Вы же понимаете, что я вас всех могу перекидать в снег, даже не вставая с дивана?       — Значит, да? ‒ обрадованно подал голос Квил.       Пол открыл один глаз и, не глядя ни на кого конкретно, спокойно произнёс.       — Она мне важна. Это всё, что вам нужно знать.       — Эээээ… ‒ протянул Джаред. — Это уже не просто «да», это «да и ещё раз да» с видом на кольцо, алтарь и вой стаи под луной!       Пол ухмыльнулся уголком губ и закрыл глаза, буркнув.       — Да пошли вы.       — Пфф, он с ней сюсюкаться уже начинает. ‒ подпел Эмбри.       — Лэйхот влюбился, Лэйхот влюбился. ‒ начал было Квил в напевной манере, но с визгом замолчал, когда Пол скинул с себя подушку и метнул ею точно ему в лицо, не открыв глаз.       Дом вновь наполнился заразительным смехом, пахло мясом, ёлкой и чем-то близким к дому. И даже Пол, не подавая виду, будто бы позволил себе выдохнуть. Он здесь и она рядом. Всё складывалось чертовски правильно, чертовски хорошо.       Пол лежал, будто растворённый в тепле этого дома, чужого и своего одновременно. Гул голосов, смех, запах еды, тихое мурлыканье Сью над раковиной ‒ всё это ласкало слух, как когда-то давно, когда он ещё не был ломаным, злым и взведённым. Он даже не слышал больше привычного шума в голове, того внутреннего рёва, который постоянно давил на виски, как набат. Всё притихло.       И вдруг голос. Глубокий, старший, его собственный, но дикий. Волк. Спокойный до одури теперь, почти ленивый, но с тенью насмешки, пронёсся в его голове.       — «Теперь ты понял, почему именно она?»       Пол не открыл глаз. Просто чуть выдохнул носом, почти усмехнулся.       — «Заткнись, плешивый.» ‒ подумал в ответ. — «Ты знал с самого начала. А я только драться хотел.»       Волк внутри хмыкнул, словно качнул головой. Молчание между ними было почти тёплым, как перемирие после долгой войны.       — «Ты думал, она спасёт тебя от ярости.» ‒ сказал волк. — «А она просто не испугалась её. Приняла.»       Пол сжал челюсти. Это было правдой. Мирослава не отшатнулась, не убежала. Смотрела в него, даже когда он был готов разорвать. Даже когда сам себя боялся. И он впервые не чувствовал вины за то, кто он есть.       — «Не только ты её выбрал. Она тоже тебя выбрала.» ‒ добавил волк. — «И если испугаешься ‒ всё проебёшь, Пол.»       Лэйхот чуть дёрнул щекой. Да, он знал. Слишком точно знал. Эта девчонка, дикая и молчаливая, со взглядом зверя, уже была в клыках, в крови. И если он сам начнёт пятиться, разрушит всё к чёрту. Он открыл один глаз: Сэт продолжал жевать, тихо улыбаясь. Сью что-то насвистывала и протирала мокрые тарелки. А стая... стая просто гудела в углу, как рой ос, бесконечно живая. Пол снова прикрыл глаза. Тихо.       — «Я понял.» ‒ сказал он волку. — «И не отпущу. Ни её, ни это чувство, ни себя настоящего.»       Волк замолчал. Но в ответ было понятно: он удовлетворённо зарычал где-то глубоко внутри, устраиваясь поудобнее. Она заползла внутрь него, не как угроза, как стихия. Без шума, без стука. Не через страсть, не через запах, не через зов крови. А как тишина после бури: сдержанная, но бесконечно сильная. Он не заметил, когда перестал взрываться рядом с ней. Когда ярость стала гаснуть от одного её фырка. Когда сердце, которое он давно считал просто мышцей, вдруг среагировало, как живая, жгущая вещь.       Лэйхот знал: волк её принял с самого первого прикосновения, с первого запаха. Он был привязан к ней больше, чем к братству. Больше, чем к стае. Даже больше, чем к собственной боли, которой так долго жил. Это была не слабость. Это было… подчинение. Добровольное. И пугающе правильное. Он знал: если она уйдёт ‒ внутри будет пусто. Ни гнева, ни боли, ни даже зверя. Просто тишина, как в могиле.       Он лежал, прислушиваясь к стуку тарелок, к шуткам за столом, к дыханию стаи. И внутри, в самых глубинах сознания, его волк замер, сжался, и тихо, но явно. Стало ясно одно: Мирослава стала иметь власть не только над его волком.