Pov Эндрю

Эндрю всегда хотел жить в любящей семье, хотя и не знает, что это на самом деле. Мама и папа? Он их никогда не видел. Братья и сестры? Дети из приюта должны были стать ими из-за обстоятельств, которые их объединяют, делают похожими. Подарки и праздники? Бывает, что на Рождество им пожертвуют на новые игрушки и одежду. Поцелуи и сказки на ночь? Этого тоже не было. Так значит, приют не станет ему семьёй, то кто же? Ох, может эта милая пара? Они так красиво одеты и крепко держутся за руки, почему-то сдерживая слезы. Эндрю их не понять, особенно, когда они играли с ним и строили башенки, а потом увели в свой дом мальчишку помладше. Нет, не судьба. Тогда может эти? Или одинокая женщина, с морщинками и колючим свитером. Она ушла одна. Все здесь были бедными щенками, на которых приходили посмотреть, поиграть и погладить, кого-то даже приютив. Их нужно кормить и воспитывать, но мало кто хочет, да жалко потопить. Их брали и возвращали сломанными и пустыми. Эндрю тоже был таким. И при этом, он хотел жить. Не богато, не красиво, не долго. Счастливо: в семье, в тепле, в любви. Чтобы у него была мама, что будет печь ему печенья каждый день; чтобы у него был папа, который научит кататься на велосипеде; чтобы у него была своя комната и своя одежда. Это ведь не так много? Он видел детей, который уходили и не возвращались. Их забирала семья или Она. Тёмная тень, с горбом и усталостью. Отчаянная темнота, не любившая детей за их скорую гибель и вечные «почему». Она оглядывалась на Эндрю, но никогда не приходила к нему. Он читал сказки про Питер Пэна, думал о сказочном мире и звезде, ловил взгляды из темноты и ждал. Она обязательно придёт за ним, заметил он. Та согласна кивнула, махнув, и ушла. С возрастом он начал задерживаться в домах приёмных родителей: никто из них не был хорошим. Его били, ругали, морили голодом и давили. Это было плохо, всё ещё плохо, как в приюте. И казалось, куда хуже? Ему исполнилось семь лет, прежде чем он уяснил, что всегда есть дно, даже в пустоте. В семь лет прошёл урок, который не должен был случиться; и он пал. Никогда ещё не было так больно, как удариться о свои надежды и веру, что что-то имеет: право на жизнь, на своё тело, на нежелание этого. Теперь он покрыт грязью и кровью, как бронежилетом, крепким словом и осколками себя. Раны сквозят и шипят под костлявой рукой. Вот что заставляет зажечься его взгляд: это за ним. Охрипший голос не сразу вырывается из его горла, но он старается произнести чётко: — Куда ты меня поведёшь? Эта незнакомка молчит. Её глаза чёрные, пустые, уставшие, тоскливые. Как будто все его мучения отражались на бледном костлявом лице. За его плечо цепляются так сильно, что он всхлипнул в последний раз за свою жизнь. Её ведь сегодня заберут, ведь так? Однако тень встала и направилась к окну, и Эндрю вскочил резко, но быстро вернулся в обратное положение — боль потянула за собой. — Куда ты? — По делам. — Лаконично ответила Она, склонив голову в насмешке. Дела, дела, дела. Какие могут быть дела у той, кто провожает отчаянных в конец? Срочный вызов или серьёзный случай, но никому нет дела до Эндрю. Ни-ко-му. Не было никого, кто бы видел в нём сына, обычного ребёнка. Приёмный, проблемный мальчик. С пустым взглядом; павшим,не детским лицом; с постоянными синяками под глазами как следствие бессонных ночей и количества драк. Его губы трескаются, краснеют на ветру; его ноги всегда синие и жёлтые, с царапинами на коленях и локтях. Такой вот Эндрю — побитый щенок, но, опять же, никому нет дела. Даже Смерти. Она всё также в делах и не приходит к нему. Его тело и душа всё скитаются по домам и семьям, как заблудший мертвец без пристанища. Нет ему там места, не здесь. Везде-то он лишний, то ли лёгкая добыча. Ему однажды померещилось, что кто-то может полюбить такого, как он. Ах, Кэсс. Такая милая и мечтательная Кэсс. Её печенье хрустит и крошится. Её руки мягкие и нежные. Её забота навязчивая и чистая. Её сын такой же, как они. И, опять же, он хочет жить. Всегда напоминает себе это. Жить, жить, жить. Он ещё не нашёл то, что ищет годами. Напоминал себе, когда кровь спускалась в канализацию и была такой краснойкраснойкрасной, как и его кожа, словно его обожгли касания. Он горел в собственной тихой ярости и страсти монстра. От него остался лишь пепел и обрубки, едва спасённые лезвием и самовнушением. — Тише, тише. — Пела и зевала Она. Смотрела на его отражение в зеркале и заглядывала через его плечо. — Больно? В ответ он надавил сильнее и это почувствовалось мгновенно. — Люди такие странные. — Поражённо качает головой она. — Всё ищут смерти. Ах, найти бы того, кто бежит от неё. Спасательное лезвие падает со звоном из его дрожащих рук. И улыбка рвётся наружу горькая. — Да что ты? Не то чтобы он хотел посмотреть на какого-то, кто желает, действительно желает жить. Они в любом случае разные: их линия жизни никогда не пересечётся. — Подловил, — призналась она, заполняя тишину в ванной, — есть такой. Знаешь, даже несбыточная мечта может исполниться. Звучит как пепел. Эндрю пробует это на языке и сплевывает: — Свали, раз уж не можешь заниматься своими делами как следует. Она ушла, вот только приходит каждый раз, когда дело пахнет кровью и чрезмерной жестокостью Дрейка. Приходит на некоторое время, что значит не так много, как хотелось бы. Дела, дела, всё дела. Бегает и прыгает туда-сюда, лепечет о своей мечте и всё не слушает его. — Так бежит, ах, так бежит. Жизнь бывает быстрее. — Знал, что бегать по ночам небезопасно? — Хотела бы я быть пулей — всегда попадала бы в голову. — Смерть от голода — глупая вещь, которая может случиться с тобой в бегах. — Тесак всегда-всегда опускается и рубит. И, что ж, она умела смеяться, как гиена, что вполне описывала её сущность, когда появился Аарон. — Как банально: потерянный близнец. Кто же из вас выиграл лотерею? Никто. Пока Дрейк ходит по этой земле, они оба в опасности. Смерть презрительно окинула взглядом Эндрю и не стала что-либо говорить, как и во время ограбления заправки. Молчала, когда его отправили в колонию, и больше не приходила. Тюрьма — она и есть, как её не назови. Даже будь она в его сознании. Ни одного стоящего развлечения, даже экси. Письма читать тошно, быть одному и без связи намного лучше. Хотя Смерть не околачивается позади. Он находит ироничным своё влечение к смазливым мальчикам и пытается ненавидеть это не сразу. Разобрать, понять, сломать. Как головоломку. Пришла не Смерть, так его верующий дядя. Его набожный вид кричал, что всё будет так, как скажет он и его вера. Чхал Эндрю на всё это и не собирается что-либо менять в своей жизни. Только стоило интересу склонить его голову, как тень опустилась на битое лицо Аарона. — Что с твоим лицом? — Впервые заговорил с ним Эндрю, что Аарон даже удивился. Смерть не стала проявлять своё присутствие в открытую и смотрела на отражение братьев, как на что-то самое интересное в этой жизни. —Это.. — Аарон замешкался и пытался скрыть желающий синяк на щеке. — Экси. — Перебил Лютер. — Твой брат тоже играет, даже если этот спорт слишком жестокий. Костлявая незамедлительно цыкнул и подцепила пальцем подвеску с крестом. Она очень осуждающе смотрела на их беседу, пока в голове Эндрю наконец образовался план. План был прост, разве что Смерть никогда не была на его стороне. И всё же Эндрю был настроен решительно. Тильда даже не заметила, что приняла своих наркотиков больше, чем была доза до этого. Она была слишком зла и напряжена, чтобы заметить такие детали, особенно Аарона, который Эндрю. Близнеца он отправил в школу писать контрольную по химии вместо него. И поскольку его роль была свободна, Эндрю решил, что не стоит этому быть. Не быть Тильде, её зависимости и насилию в жизни Аарона. Даже если он останется один, без зоркого взгляда и защиты Эндрю. Он сделает, что должен. Повернул руль на себя, заставил машину крутиться на месте, почти улетая в кювет с его невменяемой мамашей. Однако машина встала посреди дороги после того, как их несколько раз перевернуло. Эндрю очнулся на секунду, обнаружил себя в крови, хрипло дышащую Тильду и несущийся на них грузовик. — Кто же мог подумать, что ты желаешь меня, — она наклонилась над его лицом, но её собственное было скрыто тёмной мантией. Она раздраженно щелкнула языком: — Несносное дитя, знаешь ведь, что я занята. Эндрю не думал, что так умеет, но из его груди раздался хриплый смех. Он смотрел на неё сквозь прикрытые глаза, стараясь меньше шевелиться. Маска на лице мешала ему говорить, речь о смехе вообще была лишней. Однако всё же возразил: — Такая занятая. Интересно, кто же этот любимчик? Когда ж он сдохнет. Сегодня ныне он не хотел умирать, но был готов. Эндрю был верен своим сделкам, своим принципам, жизни, которая сложилась у него. Эта дрянь только любопытно наклонила голову. Её голос отражал лишь равнодушие к заведомой ненависти Эндрю к кому-то, кого он даже не видел. — Когда-нибудь ты встретишь моих подопечных. — Хмыкнула она и поспешила прочь. Эндрю оставалось лишь осознавать, что он, в общем-то, жив. В отличие от своей матери. Похороны казались идеальным местом для присутствия Смерти, вот только её не оказалось. Здесь были только родственники и друзья, его брат и какой-то странный кузен, лицемерие и равнодушие. Один лишь Аарон скорбел с искренностью, даже если она его не любила, даже если она отнеслась к его жизни так ужасно. Она была для него единственной, а сейчас её нет. Аарон не скрывал своей ненависти к нему, когда в его маленькой трезвой частичке что-то щелкнуло и осознало. Он кричал, плакал и ненавидел, когда Эндрю сидел по ту сторону двери. Его отчаяние и страх были такими знакомыми, что Эндрю решил — это последний раз, когда он прочувствует их. Последний раз, когда позволит себе вспомнить об этом, а потом будет жить и защищать, как и обещал. Пошлет куда подальше мерзавку, любившую порой жужжать над ухом и так соблазнительно приближать свою косу к линии жизни. Она перестала мелькать в зеркале заднего вида в его новой машине, не заглядывала на ночь после кошмаров, не подталкивала лезвия, чтобы сократить нить и оторвать его от жизни. Эндрю снова остался один, пустой и ненужный. Ники был певчей птичкой, чьё гнездо не особо получалось. Аарон был всё ещё в трауре, чтобы что-то принести в их маленькую, сломанную и кривую семью. Эндрю был птицей без крыльев, потеряв их спустя долгие года. Кузен не унывал: кормил, что смог заработать, еле закрывал кредит на дом, работал на износ и был слишком уставшим для своего истинного "я". Его аура разрушалась и вскоре он бы потерял и себя. Эндрю мог лишь прикрыть ему спину, когда Ники захлёбывался в собственном отчаянии и смотрел на вверх со слепой надеждой. Эндрю не жалел, что чуть не убил тех, кто навредил его семье. Было что-то забавное в его отражении, обнаружил он. Слишком много трещин на нём: улыбка была кривой, глаза разбиты, а лицо — не сходилось на границах. Когда Смерть навестила его, он был в собственной спальне телом, но головой — где-то высоко. Он чувствовал эти падения, головокружительные эмоции и мысли, и разбивался под самый конец. Что за удушающий комок был в его груди, когда скрипнула дверь? Он оглянулся и упал слишком резко. Всё тело содрогалось в приступе смеха. — Где же Эндрю? — Эндрю смеялся с её осужающего взгляда, который темнел с каждой секундой. — Где же Смерть? — Маниакально воскликнул он, замечая рассыпанные таблетки счастья. Вот и он, полный радости и восхищения, лежал на полу и ждал холодных объятий. Одна костлявая рука взяла одну капсулу и задумчиво крутила. Эндрю успокоил своё дыхание, оставаясь на месте. — Что такое смерть? — и Эндрю не скрыл своего разочарованного стона, сморщившись. Он хотел поскорее закончить, а не болтать почём зря. Он широко развел руками в стороны: — Конец. Конец всего. Моих страданий, страданий братьев, мира и боли. Смерть опустилась на корточки, и Коса опасно блеснула напротив его глаз. Эндрю не смел смыкать ресницы, даже перестал дышать. Она качала головой, так и приговаривая: «глупое дитя». — Это лишь продолжение, — заверительно шептала она, как настоящий секрет. — Не путай это с Жизнью, но мы так похожи. Эндрю расправил свою ладонь, лежавшую вдоль его тела, и потянулся вдаль, чтобы тягуче долго собирать каждую частичку счастья. Ногти царапали пол и собирали грязь вместе с таблетками. Он сжал горсть таких и поднял к своему лицу. Сначала, подумал он, хотел бросить в её лицо, чтобы они попали в каждую отвратительную пропасть в её глазницах, прокатились сквозь костлявую глотку и ступенчато стучали по рёбрам. Вместо этого каждая капсула упала на его язык и зашипела в глотке. Смерть стукнула косой о дверь в тот момент, когда в его комнату ворвались братья, и ушла через неё, чтобы не наблюдать за той отвратительной картиной, из которой представляет себя Эндрю и его слабость. Предписанное лечение было ужасным стечением обстоятельств, понесшее за собой огромный ущерб в его душевном покое. Какой-либо контроль нарушился и Эндрю остался ни с чем. Ваймак предлагал что-то, а что-то лучше чем ничего. Отвратительная команда, наркоманы, напуганные лисы — что-то, что должно было избавить его от лишних хлопот. Те кусочки трезвости, которые ему позволяли иметь. Эндрю показалось это лакомым кусочком, отведенный специально для него. Вишенкой на торте стал Кевин Дэй. Его кровь испортила всё пиршество. Никто не видел, но Эндрю долго хохотал над всем: над Кевином, над Рико, над слабостью Ваймака перед сломанными подростками. — Твоих рук дело? — Спрашивал он, пялясь в зеркало, будто Она придет по первому его зову. Эндрю ничего не нашёл в своих пляшущих глазах и отвернулся. У него тоже много, много, много дел. Сделка, тренировки, Рико — не то, что он ожидал от жизни, на самом деле. Хотя кто его спрашивал? Очевидно, на нём всё закончилось хорошее, когда раздавали лучшие планы на жизнь. Каждое утро он напяливал на себя отвратительную и разбитую маску с улыбкой, завязывал на руки ткань, чтобы быть опасным и непредсказуемым, каким делали его лекарства, и выходил в свет. За ним тенью шёл Кевин Дэй, чтобы никакая каркающая ворона не зацепилась за него. Смерть была редкой гостью с тех пор, как Кевин Дэй завелся в их клоповнике. Она пожаловала со своей скучающей осанкой, рассматривая брошенные бычки на земле. — Сегодня будет интересно, — обещала она и завернула на поле, где Ваймак должен был взять в охапку новичка. Вторя её словам, он чуть не рассмеялся, когда услышал чужой побег. Интересным было наблюдать за чужой паникой и пустотой. Наверное, так чувствует себя Смерть, когда остаётся в стороне. Эндрю салютует ему, питаясь ненавистью направленной на него. Итак, Нил Джостен. Занятный типок: ни семьи, ни планов, ни жизни в глазах. Такой неинтересный, такой простой. Разве что Смерть ходила с ним под ручку. Когда она была не с ним, она цепляла Эндрю в одиночестве. — Как тебе? — Как думаешь, сколько ему осталось жить? — Как думаешь, как забрать у него её? — Нож? Тесак? Пистолет? А может это будет что-то такое необычное, например, стекло в глотке? По большей части, он игнорировал её извращенное влечение. Однако нельзя было игнорировать очевидный факт. Когда-то давно Смерть обещала, что познакомит со своими любимчиками. Это был он. Но что такого в Ниле Джостене, что Эндрю всегда оставался в стороне, а он купался во внимании Смерти? Он повез его в Колумбию, чтобы выбить секреты и ответы на свои вопросы. И вернулся в Пальметто, чтобы заключить сделку. — Эй, ты. — Прервал он лепетания Костлявой. — Ты всё время говоришь, как хочешь убить его. Какой способ будет принадлежать мне? Смерть прервалась и смотрела в окно долго-долго, что голова Эндрю успела закружиться в тишине. Она не стала подбираться ближе, пересаживаться или говорить громко. — Очевидно, любовь. Эндрю выкинул тревожное чувство вместе с тлеющей сигаретой в окно. Нил Джостен был неприятностью. Совал свой нос в чужие дела, был громким и язвительным. Поджигал сухой лес и смотрел на кострище со спокойным выражением лица. Эндрю хотел разбить его фасад, оставив свой целым и невредимым, однако сам вручил молот в его руки, которые были ещё неизвестным местом в жизни. Нил разрушал его стены, открывал свои двери взамен. Осторожными шагами следовал за ним и учил пробовать что-то новое, не полагаясь на острые шипы. Смерть душила его, когда по ночам он думал о Ниле. Когда Джостен пришёл говорить за его кузена, Смерть решила напомнить о себе. — А правильно ли он говорит? А стоит ли оно того? Забудь, Эндрю, ты уже на дне. Забудь о Ниле Джостене. — Она наклонилась ещё сильнее и произнесла оглушаеще тихо: — Бе-гу-нок. Он бросит тебя. Эндрю дёрнулся и лишь назло всем поехал в западню. Встреча с монстрами была одной из вещей, которую он не предполагал в любой вселенной. Когда его уничтожали, Эндрю вспомнил, что Смерть, в общем-то, отговаривала его. Это было таким смешным совпадением, что из-за собственного смеха на заметил, как всё закончилось. Не было ни рук, ни прикосновений. Оглушающая пустота и звон в ушах. Главное упущенние всей его жизни: Дрейк был рядом с Аароном, которого он пытался уберечь от другого. Это была не его жизнь, не его участь. Аарон должен оставаться слепым и неведующим, чтобы хоть что-то не тронуло его душу. Он обложался и яростно искал на близнеце результат своего провала. Хватал его за руки, крутил голову из стороны в сторону, а брат цеплялся за него, убеждал: «Я в порядке, Эндрю». Он стал лишь оболочкой себя, собирая свои осколки. Бетси что-то говорила про терапию и больницу, а он качал головой. Слишком много дел. Кевин, Рико, теперь Нил. У него есть обязанности, ему некогда было заниматься собой. Тошнота скручивала его органы, однако он противостоял ей так же, как и Нилу в прихожей. Он убеждал его, что они справятся, что никто не пострадает, а Эндрю смотрел и пытался вспомнить, когда Нил стал тем, кому он хотел бы верить. Он трогал чужие шрамы и подумал: «Интересно». Интересно, а Нил будет здесь, когда он вернется? А Кевин? Эндрю уехал, чтобы проверить это. Больница шла кругом, какие проходят души в недрах ада. Его мотало в разные стороны, когда не выворачивало наизнанку, а вселяли демонов и похуже. Он был связан, чтобы не нанести вред кому-либо — по большей части медперсоналу, однако он и взглядом был готов убить, когда ломка отступала. Порой, ему было легче осознавать, что из-за собственных пут он не мог вырвать себе волосы и разодрать старые раны. Когда его сознание прояснилось, оно познакомилось с необычными методами лечения Пруста. Эндрю парил высоко, когда того желал доктор, и возвращался к нему разбитым, отправляясь в новый полёт. Его слова должны были нагнетать уязвимый разум, однако Эндрю терял связь прежде, чем успевал разозлиться до скрипа в зубах. Когда он спал, ему чудилось, что кровать плыла в открытом море. Когда он лежал и закрывал глаза, так и не засыпая, ему чудилось, что сейчас протянет руку и обожжется о Солнце. Когда он смотрел на свой обед, вместо яблока он видел мяч для экси. Фрукт отбрасывает, и тот гниет после под кроватью. Когда он смотрел на свои освобожденные руки, внутри просыпалось отвращение и тошнота. Они перестали нести смысл, разрушались и отдали свою принадлежность ему. Дни текли так же долго, как и матчи по глупому экси. Столько времени Кевин мог просидеть за телевизором и просматривать записи, пока в глазах не начнет рябить, а экран терять свою работоспособность. Столько часов мог потратить Ники на телефоные звонки с Эриком, разрушая их кухню параллельно. Столько дней Аарон бы жил принципом учеба-сон, если бы не эта удачная спортивная стипендия. Столько понадобилось Нилу, чтобы сбежать. — Поговори со мной. — Предложила ему костлявая. Эндрю не отрывал своего внимательного взора от потолка. Он видел звезды. — Давно я тебя не видела таким. — Каким? — Он еле-еле шевелил губами, чтобы произнести. Как злодейка, она молчит, но Эндрю уже все равно. Он скоро будет чист. Через пару дней Миньярд вернется к разрушенному Кевину Дэю, к которому никому нет дела в таком состоянии, когда он потерял свою корону и гордость; к едва устойчивому Ники, смертельно скучающему по любви, но вынужденный барахтаться с ними; к Аарону, который совсем забыл, что такое сделка и уважение к ней. Нила там не будет — так что нет и мысли, что Эндрю вернется, а он останется. Вместе с воздухом свободы его сбила с ног голубизна. Такую он видел лишь однажды, чтобы сломить и выведать всё на свете. Сейчас они смотрели на него такого безоруженного и едва пришедшего в себя, что Эндрю едва ли сдержался от долгого созерцания. Миньярд не мог отказать себе в одном маленьком искушении: смотрел за Нилом издалека, размышляя о многом. Слова Джостена разбивают его о реальность не меньше его вида, что это мгновенно призывает Смерть. Она нависала во время разговора, требовала признания своего поражения, а он оставался с опущенными руками, не в силах отвести взгляд. Нил Джостен стал его погибелью. Ах, Смерть, такая шутница. Ходила за ним за ручку весь год, чтобы в конце концов забрать его и Эндрю жизнь. Они играли в канаты, когда Эндрю тянул Нила за волосы и целовал так глубоко, что он должен был впитать всю его жизненную энергию, — а Смерть цепляла за ниточки, кидая козыри и разрушая дорогу жизни. Когда Эндрю касался Нила так, получая дадада, а Смерть получала лишь угрюмое игнорирование. Он забирал всё внимание, высасывал правду взамен на свою, оберегал свою удушающую форму защиты у сердца, когда отказался от сделки, потому что хотел поверить, что им она не нужна. Она забрала Нила, заставив Эндрю споткнуться и не подниматься, пока гнев, разочарование и страх не взорвались в нём и не обрушились на всех вокруг. Эндрю Миньярд разрушался, уступая Смерти, и в отражении уже была она, а не его светлые волосы и карие глаза. У него были впалые синяки от бессоницы и разноцветные от драки, сухие губы и бледное лицо. Он разрывался между желанием найти Нила и стоять на месте. Что-то беспокойное не давало ему передышки, не позволяло лишнего вздоха, пустого моргания и полезного глотка воды. Оно требовало Нила, и Эндрю был бесполезен. Когда они встретились вновь, оба были почти что Смерть. Вот только каждый видел напротив друг друга человека, ради которого они бы встали и разрушили этот образ. Эндрю наконец признал, что Нил Джостен когда-нибудь станет его смертью, но сейчас он не против жить, а не выживать.