Глава 9.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Спустя две недели долгожданный май наполняет жизнью всё вокруг. Он стелится густой сочной травой под босыми ногами, играет отблесками в речной воде, он вздыхает тёплым утренним ветром и выдыхает горячим длинным днём, заставляет радоваться, заставляет влюбляться сильнее и крепче. Трудный месяц на работу в полях и со скотом, но яркий на желания.       Хочется остановиться, ни о чём не беспокоясь, хочется ласки простой, чтобы минутку-другую сердцу дать свободы, а не прибавить новых забот голове.       Лада удивилась бы переменам собственным: вольные минуты проводит в мечтах о нежностях и томительной неге, хотя ранее ко всему с ясной головой подход имела, однако неуловимо прокрадываются изменения, тенью следуя, вплетаются так гармонично и надёжно в её повседневность, что по-другому и не представляются ей уже дни.       Но между тем у Лады дел невпроворот: овечек постригли, а теперь с руном нужно управляться да отцу помочь с продажей. Так уж повелось у них в семье, что Верея больше с мамой хлопочет, женской работе в избе по хозяйству обучается, пока мама за Ганной приглядывает — ведь та хоть и взрослая совсем, но разумом что дитя; а Лада с отцом управляется где может, по силам, и за скотом присматривает. Хоть он сам и не попросит о помощи, однако знает дочка, как тяжёло ему и за двором, и за домом следить если вдруг потребуется починить иль сделать, да ещё и торгами весенними заниматься. А на торговище, кто первый обоснуется и товар хороший предложит, тот больше внимания, а, соответственно, и звонких монет заполучит.       Работа предстоит нетрудная, но длительная: с немытой шерстью проще всего, ведь её таковой и оставляют для изготовления рабочей обуви, но и цена на неё вследствии невысокая, а вот с подготовкой большей части руна приходится потрудиться Ладе: с самого утра она принимается вычёсывать мусор деревянным гребешком, распутывает косички, сама промывает и чистит сырец от жиропота — от овечьего запаха и желтизны избавиться сложно, но травяной отвар с солью справляются за несколько раз.       Опосле сушит руно и расчёсывает. Завитки выравниваются, шерсть приобретает гладкий товарный вид — такой войлок особенно ценится, именно за его качество Ратмир восхваления общее получал. Ратмир сам же и Ладу обучил этому не хитрому, но затяжному ремеслу.       А самые красивые шкурки, под руководством отца, Лада отваривает с ягодами черноплодной рябины и бузины — получается насыщенный багряный цвет.       Когда заканчивает, уже день подходит к концу. Потирая и разминая уставшие руки, Лада довольно оглядывает плотные и мягкие ряды шерсти, готовые для обмена иль торгов. Выдыхает с облегчением. Отец порадуется, младшей дочке так хочется облегчить его заботы.       И вот наступает пятничный день — день Вешнего Макошья, когда сама богиня Макошь благословляет на труд, а Мать Сыра-Землица отдыхает последний день перед тем, как работа тяжёлая на полях начнётся. Волхвы в эту пору особо близко с природой общаются — просят от богов-заступников земли, Велеса и Макоши, благословение и удачи, плодородия на год да здоровья скотине, а на вечернем собрании ритуал проводят.       Считается, что с землёй в это время нельзя работать, ибо обидеться может Мать Земля, а вот покупкам и торгам особо благоволит время.       На базар прибывают спозаранку, не иначе как с помощью самого Белобога успевают лучшее место занять у площади. Отец раскладывает шерсть ровными рядами, не переставая хвалить дочерей: и Ладу, что руку свою прикладывает, помогая, и Верею, что рядом крутится — с ними на торги выбралась, знакомства заводить, ведь язык у неё хорошо подвешен, да и забавы поискать какой — уж старшая двойняшка всегда себе приключения находит.       Даже нескольких овечек они с собой привезли, особо спокойных: уже аккуратно остриженных, чтобы шерсть плотную и нагуляный жир видать было во всей красе, Лада каждой ленточку красную подвязывает на шее — чтобы глаз дурной на них не падал.       Спустя время люду и правда много собирается, на базаре яблоку негде упасть: музыканты и скоморохи представления затевают, привлекая народ песнями и танцами, а купцы, пользуясь случаем, всё пытаются заманить покупателей побогаче, рассыпаясь в хвалах и лестных речах.       К Ратмиру с дочерями тоже часто подходят, знают, что тот один из лучших скотоводов и руно у него всегда качественное — правда немало парней подходят и с дочерьми его лясы поточить, вернее, со средней дочкой, а та и не упускает шанса товар между делом предлагать, так к полудню большую часть уже распродают.       Чуть позже Верея пропадает, вероятно заскучав, Лада только успевает заметить как она в толпе растворяется, но не винит её в легкомысленности — старшей двойняшке тяжко на одном месте усидеть, она что весенний ветер в поле — такая же игривая и переменчивая.       Сама Лада тем временем водицы свежей подносит и овцам, что к колышкам привязаны, ожидая хозяев новых, и коню, что привёз их всех на телеге и теперь терпеливо ждёт неподалёку.       Поглаживая рыжего мерина по шее, Лада не замечает, как за её спиной возникает кто-то.       — А ты чего тут одна, красна девица? — раздаётся голос громко и Лада вздрагивает. Конь неспокойно головой встряхивает, сбруей брякнув и топчет копытом, тоже выражая своё недовольство.       — Боги милостивые, Милон! Зачем пугаешь?       Друг названный обходит её и с беззлобной насмешкой вторит:       — А зачем пугаешься? Так ты одна?       — С батюшкой шерсть привезли.       Пока Лада рассказывает, невольно отвлекая Милона, мерин, отчего-то недолюбливающий именно её друга, тянется усатыми губами к маячащей сбоку рубахе, изгибая короткую шею. Парень, не видя стараний за своей спиной, ближе к лошади подаётся, и вдруг вскрикивает голосом, полным досады и раздражения:       — Ах ты, старая кляча! — восклицает Милон, потирая саднящее плечо и зыркая то на коня, то на Ладу, — ты видела? Он меня чуть не съел.       Девушка, безуспешно пытаясь сдержать усмешку, отвечает колко:       — Он уже сегодня завтракал, да и ты не в его вкусе, полно тебе забедовать.       Не унимаясь, однако уже отойдя от животного на порядочное расстояние в сторону, чтобы не искушать на очередную выходку и без того своенравного мерина, Милон продолжает бурчать:       — Ну а чего он задирается? Обормот кусачий, ещё и шрам мне небось оставил, — шипит, как раскалённое железо парнишка, но лошадь только дёргает хвостом, утратив интерес, — ух, я тебе покажу, паскудник рыжий.       И сам обрывается на полуслове, уставившись за спину Ладе, да так внезапно, что девица оборачивается посмотреть что случилось. А в их сторону Верея спешит вприпрыжку, улыбкой довольной сверкая и чужие взоры притягивая.       — Вот ты где, тебя обыскалась, пойдём скорее!       Тянет Верея за руку сестру, заставляя сделать пару шагов, и Милон, в один миг делаясь застенчивым и позабыв о былых смутах, осторожно из-за плеча ладиного выглядывает.       — Здравствуй, — мямлит он несмело, однако откашливается, и уже громче произносит: — Здравствуй, Верея.       — И тебе не хворать, — наконец обращает она на него быстрый взгляд, но тут же возвращается к младшей сестре, продолжая настаивать на своём: — Идём же, там купцы из стран восточных товару привезли невообразимой красы — глаза разбегаются, а какие былинки травят, о зверях дивых, о птице однокрылой и одноглазой, что летать может лишь с парой своей, представляешь? — младшая двойняшка на это лишь вскидывает брови, не перебивая восторженной молвы сестры, да та продолжает: — А погляди, что купила, красота какая, камка называется, девки обзавидуются!       Лада бросает взгляд на друга, что позади них так и остаётся столбом стоять. Однако его же взгляд прикипает к щебечущей девчонке, всё равно что назойливый шмель к пахучему цветочку. Засматривается на неё, любуется.       Милон так-то в карман за словом не лез, балясничать мастак, однако стоило Верее оказаться рядом, так его красноречие улетучивалось как пар над узваром.       Всегда он так: уши развесит, почти что слюнки текут.       — А какую юбочку я видела! Пойдём же, пока не разбрелись, вдруг и ты себе что выберешь, иль познакомишься с кем?       Не по душе приходились Ладе цацки заморские — всегда чересчур блестящие, броские, шелестящие и обычно для других они больше, для хвастовства, чем для себя — неудобные и втридорога, ей ближе полезные вещицы да те, что сам сделал — и сердцу приятно, и в быту пригодится.       — Хорошо, — улыбается благодушно младшая сестра старшей, — ты иди, а то пропустишь чего интересного, я скоро подойду.       Верея с сомнением глаза сужает, но не задерживается — видимо, и правда не терпится ей послушать былины и байки.       — Вот же зараза, — вздыхает обречённо Милон провожая глазами длинноволосую девицу. — Я бы ей голомя показал от края до края, увёз куда бы она приказала, я бы все самоцветы ей бы купил и каждый день новое платье дарил бы.       — А как же, — фыркает Лада, обращаясь со смешливой снисходительностью к Милону, — уж ты-то и швец, и жнец, и на дуде игрец.       Он ещё какое-то время смотрит Верее в след, пока та не теряется среди разношёрстной гулкой толпы, а после, пригрозив кулаком уже совсем равнодушному мерину, что и ухом не повел на чужие причитания, въедливо косится в сторону подруги. Она перебирает гриву лошадиную, распутывая косички, что домовой за ночь сплёл. Тяжёло иногда бывало распутывать узелки и колтуны, и Лада рады бы, чтобы не беспокоили зазря их старого коня, не баловались силы потусторонние, но батюшка заверял, что раз отмечает их мерина домовой, то охраняет его таким образом, и гневить его лишний раз не стоит — скотину остальную погубить мог в их дворе, а так бережёт и от чужих глаз дурных укрывает.       — Не мне, конечно, с сынишкой старосты тягаться, — с усиленным безразличием в голосе изрекает Милон, нарочно подначивая, — но и он так-то не при делах, ведь так? Когда Верее признаешься?       Лада на мгновение замирает, ошарашенная услышанным, между тем старается виду не подать, быстро возвращая самообладание и спрашивая вкрадчиво:       — В чём это?       — Видел вас на поле, голубков, да вы не шибко и скрывались, — изъясняется он, но не исходит от него ни насмешки, ни гнева, а лишь его собственный интерес: — Понимаю, сестрёнка твоя виды имеет на кузнеца, но раз так случилось, то чем быстрее она грёзы свои оставит, тем больше у меня мо́чи завоевать сердце её.       Злится Лада, сильно злится, да только на саму себя, что так беспечно уповала на то, что обойдётся всё и не будет знать никто о ней и Драгане до поры до времени, ведь старалась подгадать такие моменты их встреч, когда или работали все, или заняты были. И всё же, если бы Верея уже была в курсе, то наверняка не стерпела бы, ссору крупную учинила, а значит пока только Милон видал её, вероятно, когда передать что-то хотел, а они как раз на поле были вместе.       — Милон, ни слова никому! Обещай, — просит она, хотя в её тоне больше требования, в глаза ему заглядывая.       — Ты же меня знаешь.       — Знаю, что язык у тебя без костей, говорливый ты больно, поэтому и прошу.       — Хорошего же ты обо мне мнения, — язвит в ответ парень, складывая руки на груди и щурясь недобро, — а твой Драган, ежели дорог тебе так, то почему на людях не ходите за ручку?       Одно лишь произнесённое имя заставляет Ладу мигом подлететь к Милону, вынуждая того сжаться от неожиданности. Будучи немного выше парнишки, Лада нависает над ним, что туча грозовая, готовая разразиться гневом.       — Ждёшь, что упрашивать тебя стану? Челом бить? — Милон только глазами хлопает, переменой изумлённый, и подруга смягчается невольно, уже сдержаннее добавляя объяснение скомканное: — Нельзя нам пока что рассказывать, родители не поймут, да и у него проблемы могут возникнуть, ему с отцом уладить нужно, ему непросто.       — Ему? — удивляется неприкрыто и громко друг, — а тебе? А Верее каково? Журливая ты, Ладка, противная и кусачая порой, совсем как твой обормот рыжий, но всё равно с тобой ватажусь, сам не знаю почему, — Лада на это только изгибает светлую бровь и качает головой недоверчиво, явно оставшись без впечатлений от его речей. И Милон тут же добавляет, раскрывая причину своего разглагольствования: — Не скажу ничего, обещаю. Но просьба всё же будет. Передашь Верее?       Он торопливо достаёт из кармана гребешок небольшой, из дерева тёмного сделанный, и протягивает подруге.       — Знаешь, как говорят, не родись ни хорош, ни пригож, а родись счастливым. Не будет тебе счастья с той, коя не любит тебя.       — Дак она моё счастье, — заверяет Милон, с теплом отзываясь, будто в попытке убедить не Ладу, а самого себя, — авось на меня внимание обратит, не сейчас, так со временем. Она сама ещё не знает, но быть ей моей женой.       Прищурившись, Лада съязвить хочет, спросить, отчего же сам смелости не наберётся, дабы признаться в томлении сердечном Верее напрямую. Ведь таких, как Милон за Вереей много ухлёстывает, и она много с кем заигрывает, между тем в сердце другого храня. Но не смеет Лада на больное давить — и так всё сам её приятель понимает.       Вместо этого девушка оглядывает вещицу: на древесине вырезаны завитки волн игривые и кучерявые, пусть местами коряво и с задоринками, однако видно, что постарался сам Милон и уделил немало времени работе.       Кропотливое занятие, а ведь парень не славился умельцем и удачей: у него что ни шаг, то спотычка.       — Ну, что смотришь так? Передашь? — спрашивает он вновь.       Однако на правду, что на солнце — во все глаза не взглянешь. И не хочет Милон отказываться от надежды, что получится всё-таки что-то может у него и его зазнобы.       — Дурень ты, Милон, — задумчиво тянет Лада, всё же забирая у него подарок и пряча в кармашек под поясом, а в глазах её голубых плещется жалость на пару с сожалением, — в жмурки сам с собой играешь только.       Парень заметно тускнеет, склоняет голову и прячет взгляд. Молчит недолго, былая радость испаряется, что капля росы под равнодушным солнцем.       — Да и сам знаю, но долит меня тоска, болит без неё, — всё же отвечает он, а от безысходности в его голосе сердце девичье сжимается, близко чужую беду принимая, как собственную знакомицу. — И с ней мне не быть, но и без неё не жить.       С другом расставшись, Лада всё же Верею находит. Та, как и прежде упомянула, у купцов приезжих товар рассматривает и улыбками перебрасывается с особо болтливыми. Но когда Лада подходит, она сразу ей в руки вкладывает ожерелье из высушенных ягодок: чёрные бусинки черёмухи попеременно сплетаются с алыми плодами дерезы, которые выглядят как слезинки.       — Погляди поскорее, — торопливо просит старшая двойняшка, — торговка обещала, что любовь поможет привлечь и огонь в сердце чужом разжечь. Не обманула ли часом?       Лада перебирает иссушенные ягоды, ощущая шероховатость, но не чувствуя от них запаха. Значит вреда точно не будет. А то, что черёмуха больше душу успокаивает после любви несчастной, боль уменьшая от тоски сердечной, Лада всё же умалчивает.       Возвращает обратно ожерелье, в глаза с чуткостью заглядывая и вслух мягко уверяя:       — Поможет, если верить будешь.       Радостно сияя улыбкой, словно надеждой наполняясь, Верея коротко обнимает сестрёнку.       — На вечёрки пойдёшь со мной? — между тем спрашивает старшая сестра. — Народу буде-ет, из соседних деревень собираются к опушке, кострище разведут, ритуал проводить станут.       — Ну что мне делать там? — интересуется Лада и сама же отвечает: — На местных остолопов глазеть неохота, а тут ещё и пришлые появятся.       Они проходят к рядам с одеждой расшитой самыми невероятными мотивами, на некоторых вещах нитками золотыми переливаются узоры дивные, а сама ткань дорогостоящая и тяжёлая даже на вид. Верея, приложив к себе и покрасовавшись, с сожалением обратно отдаёт наряды — уж больно дорого даже для их семьи скотоводческой, где денежки всегда водятся, хотя и без того ни в чём себе Верея отказывать не привыкла.       — Я ведь видела, в прошлый раз тебе понравилось, ты плясала так отрадно, — говорит старшая двойняшка, уже через несколько мгновений позабыв о досаде, вызванной несбывшейся покупкой и меняясь настроением.       Понравилось, да только не столь из-за празднования, как из-за Драгана, что там был и огонь в её сердце распалял сильнее пожара лесного.       — А из наших кто придёт туда? — всё же не удерживается от любопытства Лада.       — А кого увидеть хочется? Уж не присмотрела ли себе какого красавца? То-то ты в облаках витаешь последнее время, о ком грезишь, о соколике ясном иль шельмец какой мыслям покоя не даёт?       Верея прищуривается и чуть вперёд выбегает, преграждая путь Ладе. Голову склоняет набок, а глаза, как у кошки зеленющие, загораются словно в охоте игривостью. Лада, насупившись, мимо неё проходит со словами:       — Вот ещё, просто так спросила, никто не нужен мне.       — Ну раз совсем никто, — вприпрыжку догоняя, продолжает Верея с напускной беспечностью в тоне, — то будет тот, кому всегда ты рада, — и Лада, помедлив, невольно замирает, прислушиваясь, но сестра объясняет: — Милон твой, наверняка появится, Тата ещё будет, она танец должна исполнить, но тебя ведь не она волнует? Девчонки наши точно придут. — Лада успевает заметить хитринку, что затаивается в уголках улыбчивого рта сестры, и уже догадывается, о ком она поведать собирается. — И молодой волхв частенько появляется, сегодня же день Макоши, ритуал проведёт. Уж не за него ты так тревожишься?       — Типун тебе, прокудливая, — толкает её Лада в плечо легко, от чего Верея прыскает со смешком, потешаясь, — нужен он мне больно. А… Драган туда ходит?       Старшая двойняшка в моменте смех проглатывает и глаза опускает, задумавшись.       — Редко, не любит он сборища, — отвечает уже без дурачества, сжимая в пальцах бусы. Однако её красивое личико снова баловством наполняется, когда она тише, будто тайну какую разузнала, сестре молвит: — Но я слыхала от Милы, а она выведала у Калмана, а тот уже у Драгана узнал, что возможно будет и сам Драган на праздновании.       Девчонок отец окликает, в путь домой отправляться. Он, собирая и укладывая остатки в повозку, рассказывает о сегодняшних покупателях и их странностях, однако предельно довольный тем, что и руно почти всё продал, и монет пригоршню получил, и овечек пристроил, а Верея, окрылённая своими мыслями о предстоящем вечере, на тележке сидит, ноги свесив и болтая ими в воздухе.       Глядя, как сестра в руках лелеет купленное ожерелье, Лада вдруг вспоминает про послание обещанное.       — Есть у меня кое-что для тебя, сестрёнка. Передать просили, вот.       Кладёт Лада сестре на коленки гребешок, и та, покрутив в руках и оглядев придирчиво, к двойняшке поворачивается.       — А кто? — ребячливо прищурившись, вопрошает Верея: — Я его знаю? Красивый? Не томи.       Лада вздыхает, решая всё же не темнить и сказать как есть. Знает она, что Милон влюблён безответно, да и сам он тоже это знает, но смириться не хочет. А ещё Лада знает, кто место в сердце сестры занимает. И какую боль может ей причинить правда, если Милон вдруг проболтается, что Драган первая любовь не только у Вереи, а и у её младшей сестры. Всё же тешит себя надеждой Лада, что переменится влюбленность Вереи, что отпустит Драгана коль осознает, что не по пути им. Что не будет обижаться на сестру, не посчитает её предательницей, ведь боится Лада этого больше всего — остаться без сестры и её поддержки. Дороже у неё нет никого.       — Знаешь и помянуть уже успела, и повидаться. Милон это сделал своими руками, тебя порадовать хотел.       Любопытство на лице старшей двойняшки сменяется слабым пренебрежением и она только и всего произносит:       — А, это от него.       — Совсем он тебе не мил, да? — пробует растолковать Лада, вновь чувствуя сочувствие огорчительное к несчастному другу. Но что поделать, ведь насильно мил не будешь, другому свою волю не навязать, что чувствовать сердцу не прикажешь.       — Шалопутный и трусливый, к чему мне такое чудо чудное? — отмахнувшись, Верея даёт понять, что более болтать о том не станет, и вновь заводит о своём: — Так что, Ладушка-оладушка, пойдёшь задушевницей со мной иль овечек считать ночью уже будешь?       Младшая головой качает на обращение, что Верея к ней использует всегда как хочет что-то от сестры, но всё же улыбку не сдерживая, Лада решается:       — Куда ты без меня, — ловко запрыгивая на доски и усаживаясь рядом с сестрой, несерьёзно ворчит Лада, — умыкнёт ещё тебя какой горемычный в потёмках сдуру, так ты ему жизни не дашь спокойной, изведёшь болтовней и ребячеством, — Верея толкает её плечом в ответ на причитания, а Лада, пододвигается ближе, продолжая уже с неприкрытой теплотой в голосе: — Я-то привыкла, деваться некуда, а парня жалко.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      На празднике собираются молодые, устраивают игрища и пляски — если в обычный день нельзя так просто показать свою симпатию, то во время празднования, под присмотром богов люди получают благословение к поиску своей любви, ведь именно для этого и собираются молодцы и девицы — дабы боги, насладившись ритуалами и подношениями, покровительствовали созданию новых пар. Вольности много случается под покровом ночи, в тени костра и мёдом опьянённые, такое происходит, что при свете дня непристойным обязательно назовут. Но на празднике это другое, это с позволения самих богов.       Подходя ближе к сборищу, Лада вдыхает носом глубже. На опушке, у входа в лес непривычно громко из-за собравшейся толпы. Душа теплеет от одних лишь воспоминаний, как не так давно Лада, здесь же за пригорком, травы собирала с Драганом. Делает ещё один вдох. Вечер пахнет пряно и смолисто, тягучий медвяный запах разносится неспокойным дымом от костра во все стороны, обволакивая и заставляя прильнуть ближе.       Согреться, если не от огнища, так от крепких объятий.       Верея, повязав на шею тот самый платочек днём купленный и надев новую цветастую пышную юбку, мигом оказывается в центре внимания местных девчонок — они расхваливают её наряд, между тем сплетничая о том, кто с кем пришёл и кто с кем уйдёт.              Лада, которая надела то же самое платье, что и в прошлый раз — простенькое, цвета голубиной шейки, но из приятной телу ткани — подходит ближе к костру, но держится подальше от хохочущих девиц.       Ей не важна обёртка, хоть желанной себя чувствовать и хочется, как и всякой девчонке, однако считает она, что если человек душей щедр и добр, то и без наряда дорогого это видно, чувствуется такая красота и без цацек.       А вот собравшиеся в стайку девки первым делом оценивают наряд и пригож ли лицом человек, только после решают, стоит ли с кем-то разговор заводить и приветливыми оставаться. С Ладой они здороваются, но между собой переглядываются с улыбками. Ради близ стоящей Вереи даже о чём-то незначительном спрашивают младшую двойняшку. Однако будучи памятливой, Лада не забыла как за спиной дразнили её эти самые подружки-сороки, обсуждая громко что пастушку ни с кем из парней не замечали, а значит не нужная никому, кроме овец из стада своего. И сейчас на расспросы Лада отвечает им коротко и подчёркнуто безразлично, а потому быстро к ней всякий интерес теряется.       Оставив сестру вести лясы, Лада обходит кострище.       Вглядывается в лица, уже румяные то ли от хмеля ночи, то ли от выпитого.       Не приметив того, о ком сердце билось, девушка даёт себе мгновение, оказавшись чуть дальше от гулдящей толпы. Всё ещё касается её спины свет от костра, между тем лицо её сокрыто в сумерках, обращённое к лесу тёмному.       Доносится близко голос мужской и Лада оборачивается, осознав, что это к ней кто-то обращается.       Сморгнув несколько раз морок задумчивости, будто возвращаясь в настоящий момент, девица наконец осознаёт кто с ней рядом обнаруживается.       Склонив голову набок, молодой волхв длинным взглядом мажет по ней от пят до макушки.       Показательно.       — Куда ты отлучаешься мыслями? — спрашивает с бархатной ленцой в тоне. Лада на это только руки на груди складывает, впрочем его совершенно не задевает её молчание, ведь он продолжает: — Не ожидал снова тебя увидеть на праздновании. Вновь станцуешь?       Он в чёрном балахоне, на ткани переливаются защитные орнаменты и знаки, а на плоском лице нарисованы чем-то густо-алым руны, спускающиеся витиеватыми строчками к обнаженной груди.       Взгляд Лады неумышленно следом за молитвой опускается вниз, где виднеется кусочек шрама из-под расшитой ткани одежды, у самого сердца. По слухам этот шрам боги волхву оставили, обозначая его как избранного.       Осознав, что слишком затянулись её разглядывания, Лада гневится на саму себя и заносчиво отрубает:       — Я не танцую попросту, абы развлечь кого, и тем более не стану этого делать для тебя.       Волхв улыбается краешками губ, а чёрные, будто без зрачка, глаза блестят хитро, мерцая как два уголька в свете подрагивающего костра.       Ростом всего на вершок выше неё, а ощущается его присутствие как если бы на целый сажень. Всегда рядом с ним себя Лада так ощущает, что бойкий мышонок пред барственной кошкой браваду затевать пытается. И не угадаешь, то ли кошка съест мышонка, то ли ещё поиграет, со скуки позволяя обмануться, что мышка спастись сможет.       Лада может и горделивая, между тем уважает себя и других коль они достойны того, пускай и дерзить иногда могла, да только Озар высокомерный и почтения к другим у него отродясь не было.       Он отступает, спиной назад, хмыкнув задумчиво. Удерживает её взгляд, но нет в его лице понимания, а лишь плутовство.       — Тебе выпадает большая честь, пастушка, — ступает обратно к толпе волхв и громче, дабы услышали присутствующие, объявляет. Лада, всё ещё стоявшая в тени, замирает, уже догадываясь, какая прихоть ему пришла в голову. Повернувшись к ней боком, он бегло ухмыляется, встречая распахнутый в изумлении взгляд: — Сегодня ты должна уважить богов и исполнить танец в благодарность за плодородие и достаток, — «как молодая жрица» — слышит Лада не озвученное в его прихоти, но для остальных его речь звучит так, будто её случайно избирает из толпы.       И она понимает, что выбирает то он её только потому, что хочется ей досадить, из-за дерзости её, ведь обычно Тата танцевала на празднованиях, как танцовщица умелая и прыткая, а волхв проводил ритуал.       Но что у этого плута на уме даже его бабка не знала: как старшая жрица, та людей много повидала на своём веку, а всё равно с внуком-сорванцом справиться не могла.       И многое ему прощалось и прощается. Даже слишком порой.       Тата же, ожидающая неподалёку своего часа, озадаченно шепчет что-то Верее, видимо, справляясь о том, что за изменения в планах и какова роль Лады в том. После, получив ответ, бросает взгляд на саму Ладу, и ободряюще ей улыбается. Однако больше сочувствия в той маленькой улыбке, чем поощрения.       Не хочет потакать горделивая ладина натура, ведь спесивый волхв нарочно её дразнит, выводя из равновесия. Однако отказать ему при всех — на себя молву злую накликать, ведь считается у деревенских, что волхв — посланник богов на земле, может слышать и передавать их волю, коль перечишь ему — то богов не почитаешь, а значит с бесами дружбу водишь. И Ладу в целом чужие сплетни мало волнуют, однако позор падёт из-за неё и на всю её семью. А этого допустить она не может.       Даже музыка стихла, а народ в чрезмерном любопытстве умолк ожидая её слов. Поэтому, сжав зубы и впившись с силой ногтями в ладонь, она выходит к нему, под улюлюканье и недоуменные взгляды.       Едва склоняет голову, при этом буравит цепкими глазами исподлобья. Не поклоняется, но принимает вызов.       — Хорошая девочка, — почти мурлычет он, и машет рукой в сторону притихших музыкантов. Те заново начинают играть. Мелодия льётся пока несмелая, плавная, будто туман, что из лесу ползёт и только пятки облизывает. Ему подносят деревянную чашу с той же насыщенно-алой краской, которой и его украсили. Волхв, смочив пальцы, обращается к девушке: — Да будет твой танец быстрым и искренним, а сердце горячим, — в такт со словами Озара, музыканты резче бить по тимпанам начинают, он рисует ромб на её лбу, расставляет точки внутри — Лада узнаёт в этом символ плодородия богини Макоши — и тянет линию вниз, — а душа чистой, — его палец волнообразно пересекает красным переносицу, а после замирая над девичьими устами, — да будут в ответ боги щедры и благодушны, и пусть наполнится силой Мать Сыра-Земля, — черешнёвые губы дрожат, ожидая неминуемого касания, но Лада упорно не отводит своего взгляда. Волхва это очевидно развлекает, но вопреки ожиданиям, подушечка его пальца так и не дотрагивается до её уст, вместо этого широким мазком проходится по подбородку. Он заканчивает, отступая к своему месту с зычными словами: — Пусть обогащается твоим усердием и почитанием преданностью народа, воздавая сторицей!       Кто-то протягивает Ладе полный кубок. Не глядя, она в несколько глотков выпивает пахнущее травой зелье, проливая часть на платье. Послевкусие горчит и жжёт в горле, но в голове легко становится настолько, что даже гнев на вздоры Озара утихает.       Дышать становится проще, а ночное небо кажется ярче и ближе.       Разувается. Босые стопы приятно облизывает прохлада земли. Когда она делает первый шаг в круг, вместе с утробным гулом тимпана — тело изгибается естественно и без тяжести, будто само просится в танец — она уже не боится сделать что-то не так, ведь важен её собственный помысл, а не чужое одобрение. Даже если оступается, то не прекращается движение, как не прекращается цикл жизни, как не разрывается священный круг.       Мельтешат знакомые и чужие для неё лица, мешаются улыбки и свист, сливаясь в пятна и отголоски, есть она и есть музыка. Ритм ведёт, вынуждает, не силой, но чувствами.       А ещё есть земля, что держит её, даёт силы, даёт энергию и желание.       Весенний ветер игриво толкает в спину, заставляя обернуться назад.       А ещё есть он.       Толкается сердце ощутимо о рёбра. Как Лада могла всё это время быть без него? И, словно в награду за покорность, среди толпы улыбающихся, кричащих и восхваляющих лиц, она замечает ясно лишь одно.       Драган.       Он смотрит, не отрывая чёрных глаз, наблюдает.       Лада, будто мало ей голода в преследующих её глазах, решает добавить смелости своим помыслам, и, приподняв подол, обнажая стройные ноги, прыгает у костра, ускоряясь. Мелькает её тень стрелой на земле и отбрасывает свой облик на глядящих: длинноногая, что косуля молодая, быстрая, тонкая.       На Ладу много кто засматривается, мальчишки свистят, хлопая и смеясь, пытаются за подол ухватить когда она близко оказывается.       Предчувствуя близкий конец мелодии, Лада вскидывает руки к небу, и, вместе с последним ударом, наземь падает на колени, тяжёло дыша.       Волхв, вставая с подушек, неторопливо проходит мимо осевшей девушки. Люди замолкают, молчат инструменты, только слышно как костёр трещит сухими поленьями и из лесу какая птица крикнет эхом. Все ждут.       Озар, церемонно замерев над огнём, подойдя опасно близко, бросает охапку заговорённых трав в костёр.       И огонь на несколько мгновений светится ярко-красным, вспыхивая аж до самых небес, словно пытаясь дотянуться до звёзд в желании сорвать все до единой.       Приняли боги ладин танец, насладившись ритуалом. Молодые вихрем вскакивают, обнимаясь и прикладываясь к хмелю, радостные и весёлые, ведь благосклонность была получена.       Встаёт и Лада, отряхивая с подола соринки и сажу.       Вновь начинают играть музыканты, заливается щебетом жалейка и становится веселее и легче. Теперь Тата, нарядная и с церемониальными узорами, куда искуснее нанесенными на её веснушчатое лицо, чем у Лады, оказывается в центре внимания, задавая движение.       Она едва успевает обменяться с пастушкой понимающими взглядами, прежде чем танцовщицу утаскивают в пляс.       Верея подбегает откуда-то сбоку, ныряя под руку и обнимая сестру. Разом окутывает запахом сахарной груши, таким знакомым и родным — и Лада обнимает двойняшку в ответ. Знает Верея, без слов понимает, как тяжёло было Ладе смириться, не кичиться. Знает, и благодарит её за проявленную мудрость. Сама ведь её позвала с собой, не будь Лада здесь — не пришлось бы надменность чужую терпеть.       — Какой же противный этот волхв, балахвост самый настоящий, самомнение выше сосен, а ростом всего с малинник, — ворчит Верея, успокаивая, а Лада усмешку в её плече прячет.       — Боги довольны, — вдруг прерывает их Озар, выныривая из тени, пока почти все заняты новым танцем и поиском хмеля покрепче. — Недурно, как для жрицы, но весьма очаровательно как для простой пастушки.       Верея обеспокоенно оглядывает Ладу, чувствуя, как та напряглась телом, и уже готовится высказаться не ради красного словца, наплевав на то, что пред ней — сам волхв, поцелованный богами, однако сестра успевает её опередить.       — Своё себялюбие тешил, не для чего волей богов прикрываться. — она выпускает сестру из объятий и делает шаг вперёд, закрывая Верею от пытливого взора молодого парня. И тот возвращается взглядом вновь к Ладе, когда она с подчёркнутым безразличием произносит: — Но вот беда, простой пастушке совсем не интересно твоё мнение, а жрице так тем более дела нет до зазнавшегося волхва.       Лада ожидает гнева, пылкого раздражения или хотя бы ответной колкости, однако волхв удивляет её расслабленным тихим смехом.       — А ты, как погляжу, ещё более нравная, чем о тебе люди болтают, но что же ты, как старшую жрицу навещаешь, то и словом не обмолвишься в мою сторону, не подойдёшь ни разу? — склонив голову набок и окинув её ленивым взглядом, позабавленно уточняет парень: — Боишься меня, пастушка?       Лада приподнимает подбородок, зубы сцепляя, не давая сорваться злости с поджатых губ. И Озар на это шире ухмыляется, очевидно довольный собой, но не успевает он дальше продолжить, как его прерывает голос, от которого сердце в тоскливой истоме сжимается, едва услышав:       — Гляди да не заглядывайся, а бояться и волхву нынче надобно, — упрямо сдвинув брови, Драган встаёт ближе всех к Озару, дабы тот только на него смотрел, — что угодно произойти может, мало ли, ночь долгая да тёмная.       Верея вопросительно брови вскидывает, на сестру глядя, мол, стоит ли что сказать, но Лада только головой качает, предупреждая вмешательство — Озару может и забавляться доселе только хотелось, когда он подначивать упрямую пастушку стал, зная, что она ему ничего не сделает, однако другое дело со вспыльчивым Драганом ехидством обмениваться, когда от подобных насмешек сын старосты легче хвороста загорается, тут и драка может случится, даже учитывая, что волхв много власти при себе держит. Ведь Драган не из терпимых до издёвок, да и сам не последний человек в деревне, а потому гнева волхва и его бабки, жрицы старшей, совсем не боится.       — О, как ты обо заботишься, не знал, что дорог так тебе, — оборачивается насмешкой лицо волхва, но глаза его, превращаясь в узкие щели, не смеются и толикой. — Помни, что давеча не за себя одного отвечаешь, слово ведь не воробей, Драган, не вернёшь обратно сколько не пытайся.       Он уходит, более не считая нужным что-либо говорить, вздёрнув балахоном по воздуху за собой, как хвостом, а толпа, разрываясь объятиями на миг, уже приветливо принимает его в вихрь из мокрых тел, жарких касаний и пьяных речей.       Драган, ещё мгновение проследивший за Озаром взглядом, поворачивается к сёстрам. Хмурый он, недовольный. Только хочет что сказать, видит Лада, что недоброе, и тут Тата выдёргивает Верею, а та, уносясь мимо, осмелев, цепляется за Драгана, да так внезапно, что он непроизвольно поддаётся рывку. Так ждала его и вновь упускает. Лада едва успевает коснуться его пальцами, всего на краткое мгновение, как троицу уносит в хоровод гурьба торопкая, на разбирая кто и где.       Так Лада остаётся одна, в сторонке, взглядом разыскивая Драгана среди кружащихся, но совсем ненадолго пребывая в одиночестве.       Неброский букетик из незабудок и ромашек оказывается у неё едва ли не под носом. А за ним обнаруживается юный мальчишка.       Молчаливо, слегка краснея, преподносит ей подарок в благодарность за танец, робко поглядывая из-под отросшей чёлки на её реакцию. Видимо ожидал, когда сама окажется.       Лада ласково улыбается и протягивает руку, но нежданно мальчик берёт её за ладошку и оставляет скромный поцелуй.       Заглядывая мальчику в глаза, девушка, удивлённая и позабавленная милой попыткой за ней поухаживать, совсем не гневится, в ответ слегка поклоняется. Не было в его жесте распутства иль лукавства, одна признательность.       Мальчишка озаряется встречной несмелой улыбкой и тут же будто каменеет, уставившись девушке за спину. Лада оборачивается, и находит Драгана, застывшего хмурым исполином за ними. Он не смотрит на неё, не отвечает на вопрошающе приподнятые брови, раздражённо взирая прямо на сжавшегося мальчонку.       — Пошёл прочь, пока уши не надрал, — низко изрекает кузнец, сильнее насупившись, хотя и без того образ его внушал опаску.       Как испуганный зайчонок, мальчик без промедления срывается с места, оставляя после тягучую тишину на несколько секунд между двумя.       Радость от встречи убывает, прерываясь негодованием в ладином голосе:       — Он же мальчишка ещё, не нужно так строго.       — Поблагодарить меня должна, — вдруг бросает Драган, силясь сдержать запальчивость, — что от беды уберёг, волхв с тобой игры играет, а ты и рада, глазки ему строишь, пляшешь на потеху. Касаться к себе позволяешь.       Лада возмущённо несколько мгновений таращится на него. Не пойдёт так дело. Никто её не обвинит в том, чего и в помыслах не было, как бы сердцу не приходился дорог. Правду матушка ей говорила, что Лада шибко бурно на кривду реагирует, даже если крупица истины была в ней, однако молчать не могла.       — Опомнись, поразмысли о том, что с языка твоего сорвалось. Могла ли я при всех отказать Озару, когда боги смотрят? Что стало бы потом, подумать забыл? Если ты не заметил, волхву всё это время видимо больше внимания уделяя, то удовольствия от общения с ним я не получила.       Не подумал Драган, как чувствовала себя сама Лада, что на её душе было. Лишь о себе помыслить успел, о своих переживаниях.       Верея их находит во время хмурых переглядок. Она, уже румяная и с растрепавшейся косой, улыбается им весело:       — А я вас искала. — в руках её два кубка, а внутри напиток через края грозится перелиться. Один подаёт сестре со словами: — Держи, тебе понравится, — а второй, глазами зелёными, дымкой покрытыми, стреляя кокетливо, протягивает парню: — И для тебя взяла. — они берут, однако и словом не обмениваются. Озадаченно покосившись сначала на Драгана, а после на Ладу, вопрошает: — А вы чего такие хмурые? Случилось чего?       — Нет, — одновременно резко отвечают двое, оставляя подошедшую девицу в ещё большем замешательстве.       Драган первый решает уйти, выпив содержимое и зло бросив кубок на землю.       — Странный он какой-то сегодня, — с досадой вздохнув, Верея склоняется, дабы поднять брошенную чашу, и едва не падает вслед за ней, но Ладе успевает её удержать за локоть. Выпрямившись, старшая двойняшка продолжает: — Плясать не хочет, болтать не хочет, зачем пришёл тогда, если не любо ничего?       Видимо, мёд знатно успевает вскружить голову Верее, раз та не шибко расстраивается тому, что Драган ушёл. Или не хочет показывать, дабы скуки не нагонять ещё и на Ладу. Хотя Ладе и без того забавы уже никакой не хочется.       Отпивает пастушка принесённое сестрой зелье, едва не поперхнувшись крепостью. А Верея уже беззаботно скачет неподалёку, её то и дело приглашают молодцы, сменяя друг друга.       Лада следит, дабы и правда не умыкнул сестру кто — она девка басная, многие её знают, знают лёгкий нрав и покладистый характер, и желают хозяйку умелую в дом, да ещё и с отцом-скотоводом в придачу, и Лада уверена, что как только срок к возрасту замужества подойдёт — тут же сватать толпами явятся.       Побыв ещё на праздновании какое-то время, больше о своём размышляя, замечает девушка, как парни куда-то в большинстве уходят. У Вереи любопытствует, а та отвечает, отдышаться пытаясь:       — Это ещё не конец, — поясняет та, загадочно и с налётом мечтательности улыбаясь, — будут игрища, пару сегодня себе избирают, а боги добро дают.       Приподняв брови, безо всякого верования Лада уточняет:       — На ночь или на всю жизнь?       — Как повезёт, коль не мил окажется, то любить не обязана, а если хорош собой, то чего упускать счастье, — со смехом молвит Верея, при том сама поглядывает в ту сторону, откуда мужской хохот слышно.       В костёр подбрасывают ещё веток, видимо влажных, из-за чего дым становится более густым, обволакивающим.       Со всех сторон, будто из покрывала плотной ночи медленно отделяются силуэты звереподобные, в шкурах и мехах, высокие и пугающие. Рогатые, косматые, кто в лесного зверя оделся, кто домашнего скота обличие принял. Медведи, быки, лисы, коты — всех хватает, на любой вкус.       Девчонки шепчутся взволнованно, пытаясь угадать кто где, пришёл ли милый и окажется ли он суженным, тем самым желанным, иль позабавиться кто решит, утягивая в темноту.       Музыканты, словно не зная устали, резво по струнам бьют, позволяя начать представление.       Переоблаченные парни, скрывая лица звериными масками, срываются со своих мест.       — Пойду я, пожалуй, у дома буду ждать, не запаздывай, — просит Лада, но Верея уже не слушает, с визгом убегая от жилистых рук.       Парней много, но девчонок больше. Кто из зверей целенаправленно бежит к той, что любима, кто в раздумьях ещё выбирает, а девки, заливисто хохоча и изгибаясь, удирают, но далеко не убегая, всё же оказаться в объятиях жарких этой прохладной ночью хочется многим.       Лада отходит на расстояние, ещё понаблюдав за сестрой немного, а та не промах — проверив, кто под маской прячется, в позу встаёт, отказываясь играть, и от другого уже бежит, но так, чтоб догнал обязательно.       Разворачивается Лада, чтобы уходить неспеша — вдруг всё же Верея нагуляется и решит её догнать — и тут замечает, как из черноты к ней движется кто-то.       — Я не играю, — громко оповещает, но тот будто оглох, продолжая наступать, — не стану с тобой миловаться, другую лови, — твёрже заверяет, однако и это не работает.       Высокий, сильный. Грозный.       На плечах накидка тёмная, одежду покрывающая, а на голове — волчий оскал свирепый, скрывающий лицо.       Всё ближе к ней и девушка подспудный холодок ощущает, как по ногам к спине пробирается и заставляет сердце учащенно биться. Нежданный всплеск страха в один момент её бежать заставляет. Сама даже не понимает, почему с места сорвалась, как будто жизнь свою спасала, ведь не добивался бы этот парень её силой, так?       Но уже бежит, к деревне, к дому.       Пробежав к улочкам, у въезда в деревню наконец останавливается, тяжёло дыша.       Ступни саднят, лицо горит, а голова кружится от бега быстрого и хмеля выпитого. Хочет оглядеться, да только в ту же секунду мир вверх ногами на мгновение обращается.       Подхватывают её, на плечо закидывая легковесно, и Лада, уткнувшись лицом в накидку лохматую, даже вскрикнуть не успевает. Отстранившись насколько возможно, принимается яростно бить этого остолопа, колотить ногами, шипя от боли, что сама себе причиняет, а ему хоть бы хны.       Напротив, совсем осмелев, он её за задницу щипает и смеётся глухо.       Потешается, гад.       Отчаявшись, она воздуху побольше в лёгкие набирает, кричать собираясь, да так и замирает.       Полынь и железо.       Знакомо пахнет, до сердечной слабости, до дрожи в коленках.       Вот и встретились пастушка и её серый волк.