Глава 8.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      В полдень апрельское солнышко уже припекает, хоть ночки ещё прохладные, но солнечные дни усиленно прогоняют остаточный холод из земли. Жаркий весенний день — благодать для посевов.              Лада сидит в теньке, под деревом старым, листьями молодыми шумящим, а в руках её неторопливо травинки и цветы складываются в веночек. Частят белые крошечные головки тысячелистника, жёлтые шляпки-звёзды одуванчиков, стебельки дикого льна, синие соцветия валерианы, переплетаются, как чужие судьбы, крепко и прочно. Она напевает негромко веснянку, и голос её, подобно ручейку, всё льётся и льётся. А закончив стебли сплетать воедино, с улыбкой набрасывает получившийся пышный венок сидящему подле неё Драгану. Он, прислонившись к дереву боком, наблюдает за ней, позволяя делать, что ей заблагорассудится; Лада поправляет веночек на темноволосой голове, и, встретившись с ним взглядом, отчего-то серьёзнее становится и будто в мысли её смута пробирается нехорошая.       — Вижу, что сказать мне что-то хочешь, — просит парень, замечая тревогу, что лицо девичье омрачает: — Не томи, делись.       Лада откидывается на спину, глаза прикрывая. Сквозь тонкую льняную ткань платьица пастушьего кора грубая кожу царапает. Но её плечо с чужим соприкасается, теплом обмениваясь, нежность внутри откликается на незамысловатую близость, и эта двойственность подталкивает её к разговору непростому.       — Знать ты должен кое-что обо мне, о судьбе моей, и решиться, согласен ли сам на подобное.       Драган, усмехнувшись, любопытство в голосе со смехом смешивает, дёрнув её за платье:       — Что же там за тайна тайная у девицы молодой? Рожки иль хвост упрятала под подолом?       Лада глаза открывает, а на лице её недовольство вспыхивает. Веселья не разделяет, и голос её ровно звучит, когда она делится наболевшим:       — Не паясничай. Не над вышивкой мне корпеть, не детей рожать и красоту губить, не мне слёзы лить, что муж колотит да с другими бабами заигрывает, — глаза от парня не отводит, чтобы удостовериться, что услышит, что поймёт сказанное, — а суждены мне пламя да капища, мольбы к богам и им же поклонение. — делает паузу, и признаётся тяжёло: — Жрицей стану я, Драган, предопределено это было ещё до того, как на свет появилась. Опосле того, как Верею мать родила, меня рожая она едва не померла — и отец богам меня обещал если выжить сможем, за двоих просил жизни сохранить: дитя и матери, а взамен — одну мою отдать на служение поклялся.

      Драган молчит некоторое время, осмысливая услышанное, в себе замкнувшись. Слыхал он сплетни, что местные бабы пускали, однако не вслушивался. Да и отец ладин о таком не трепался, а его собственный — о Верее бывало спрашивал, о Ладе же — никогда. Осведомлён староста значит, что младшая двойняшка по пути жреческому пойдёт. Но и сам Драган видел, что тянет младшую дочку ратмирову к травам и целительству, отмечал, что с людьми не ладит, что парнями не интересовалась да ехидой слыла между молодых, и всё же, думалось, что характер у неё такой, нелюдимый, что пройдёт со временем, как мужа достойного повстречает — честь бережёт девица, на абы кого не разменивается. А оно вона как оказывается. Жизнь жреческая сама по себе отшельничество представляет — люд сторонится, ибо боится связываться с тем, кто с нечистью справляется, мало кто даже в отеческом доме оставляет после того, как сын или дочь в преданности богам присягнут. Не болтают лишнего о жрецах лишь потому, что боятся гнева и расправы. Нет в этом уважения, но страх остаётся.       И Лада готова принять любой ответ, каким болем по сердцу он бы не полоснул. Но парень её в смятение вводит, спрашивая:       — Что же ты, зверей убивать во имя богов станешь? — он, очевидно, пытается подобрать нужное русло, чтобы на слабость ладину надавить и передумать заставить, ведь знает, как животные дороги ей. — Сможет ли рука подняться на невинную душу? Будет ли это твоим выбором?       Девушка хмурится, совсем не этот вопрос ожидая услышать, однако отвечает без утайки:       — Дары не только из чужой жизни состоят, — твёрдо голос её звучит, без дрожи, даже когда вспоминается уже увиденное жертвоприношение, что вместе со старшей жрицей наблюдать пришлось, когда жрецы скотину резали и кровью идол окропили, — не человек зверю жизнь даёт, не человеческой руке её и отнимать. Богам не кровь алая нужна, а помысл твой, сердца просьба. От того, что жизнь заберёшь невинную — твоя собственная лучше не будет.       Драган находит её руку и, в свои взяв, сжимает с нежностью, оглаживая пальцами.       — И любви тебе не ведать? — задумчиво спрашивает и Лада поворачивается к нему лицом.       — Отчего же. Но замуж мне зась, — она переводит взгляд на их пальцы переплетённые, тише добавляя: — Невольно одновременно и мужу, и богам служить душою.       — А как же внуки у жрицы старшей, откуда приблудились? — с прищуром интересуется парень, и что-то смутно похожее на недоверие появляется в его голосе. Что же, решил, будто шутки она шутит?       — Богам тебя либо предки посвящают, либо рождаешься в семье жрецов и ведьм, и их путь продолжаешь, — терпеливо объясняет Лада, — не от доброй жизни подаются в такое, сам знаешь, но коль ступаешь на тропу — бремя на род ложится, — Драган молчит, слушая, а глаза его сужаются, точно нехорошее что-то вздумалось ему. Однако продолжается речь ладина, печалью, но и принятием полна: — Молвят, что не способна дева, что жрицей стала, родить от обычного мужа, но сможет создать союз с таким же, как она.       Смыкаются его пальцы сильнее, оковами вокруг её ладони, и чувствует Лада ревность откровенную в голосе Драгана, когда он вдруг злится:       — И что же, бросаешь меня? К другому тропа твоя ведёт, об этом поведать хотела, что за нос водила? — глаза на него серые поднимает, а он, своими чёрными, за её лицо цепляется. — Или делить тебя с кем-то предлагаешь?       Девушка вскидывает подбородок, близко к нему оказываясь, и, в лицо чужое заглядывая прямо.       — Не то тебе слышится в моих словах. Готов ли ты к тому, что детей у нас своих не родится, что пропадать буду у идолов, ночевать у костров, что сторониться станут люди нас, тебя и меня, как прокаженных, и спокойной жизнь не будет? — она высвобождает свою ладонь, маленькую и бледную, из его мозолистых рук, и кладёт на мужскую щёку, едва колючую, оглаживая. — Подумай, Драган, не спеши с ответом.       Смуглое лицо смягчается, гнев, как волна с берега, обратно прячется, схлынывает внутрь. Но его брови изламливаются, обнажая другую часть — тоску.       — Не верю я, что серьёзно всё настолько. И сделать ничего нельзя?       — Мой путь таков и всё, что могу это предложить тебе это его разделить со мной. Об одном прошу — не обманывай меня. И сам не обманывайся.       Он не отвечает ни согласием, ни отрицанием, и Лада даёт ему время. В конце концов, жрицы и жрецы часто одинокими остаются, ведь не каждый может отыскать себе такого спутника, чтобы всецело разделял путь поклонения богам и выносил все трудности, деля одну судьбу на двоих. Хочется ей, чтобы близкий сердцу человек принял её, чтобы рядом был и любить обещался, конечно, как и каждому человеку хочется тепла и взаимности, однако не была Лада эгоистичной — не могла забрать чужое согласие окольными путями, не могла просить о том, чтобы ради неё от своих мечт отказывался кто-то, а только истинную привязанность ей бажится получить; она прикипеть к Драгану успела, и всё же заставить его что-либо решить не смеет.       В молчании сидят они ещё какое-то время, думы каждый свои при себе сохраняя; Ярило солнышко по небосводу дальше катит, овцы, разнеженные и сытые, неподалёку пастушки и её милого ложатся, всё равно что пушистые облака, что с ясного неба попадали в долину на зелёное поле.       — Погадаешь? — вдруг спрашивает Драган, глаза от солнца щуря, дразнясь усмешкой.       — Не умею я, — отвечая, Лада на плечо мужское голову кладёт, удобнее устраиваясь, — не у той о судьбинушке спрашиваешь. Я с травами более управляюсь, а по гаданиям Озар и бабка его толково знаются.       — Буду я ещё у бесноватых о пути своём спрашивать, — бурчит парень, пренебрежение в голосе не скрывая; не любит он ни волхва, ни бабку его, которая баловня этого вырастила, и упоминания о них лишь неприязнь из глубины души вызывали. К Ладе заметно ласковее обращается: — И всё же. Какой мою судьбу видишь?       Украдкой улыбнувшись мыслям своим, Лада кончиками пальцев проводит по раскрытой широкой ладони, ощущая жар кожи. Смуглая мужская рука в царапинах и шрамах, мозолистая и жилистая — трудолюбив Драган, силен и крепок, видный соколик. Она ведёт пальцем выше, к венке у запястья, чуть надавливает — ощущает как жизнь под кожей бьётся быстро-быстро, будто к её касанию стремится. Усмехается девушка уже сильнее: снаружи Драган выглядит как идол хмурым и непоколебимым, мрачным в своём спокойствии. А за всем этим скрывается душа горячая, нрав крутой. Знай она, что его сердце так на неё реагирует, ответила бы на его взгляды ищущие раньше?       Закрывает свои глаза светлые Лада, вдыхая воздух остывающий после солнца полуденного, успокаивая собственного сердца биение, а когда распахивает веки — глазами посеревшими вглядывается в извилистые бороздки и линии на ладони драгановой: где-то линии прерываются, путь так и не заканчивая, а где-то длинными тропами пересекаются.       — Пусть так, — таинственно блеснув глазами, Ладе вспомнилось, как гадал при ней девчонкам Озар когда-то, и, подражая воспоминаниями, она склоняется над ладонью, — вижу, что жизнь долгая тебя ждёт, что трудиться будешь тяжёло, но по душе работе твоя будет. Всё при себе иметь будешь. — её палец ведёт от одной фаланги к другой свою дорожку по смуглой ладони: — А здесь, сердечная линия, любовной ещё называют.       — И что об этой стежке поведаешь, молодая жрица? — пытливо спрашивает Драган, лицо ближе склоняя, но сам не смотрит на ладонь, на девушку его взор направлен выжидающий.       Оглядывается на его голос Лада, и встречаются её голубые с его чёрно-карими глазами, что без отрыва наблюдают. Восхищаясь. Любуясь.       Она вновь возвращается к ладони, пытаясь разобраться, из памяти доставая некие воспоминания, ведь когда-то и её старая жрица учить пыталась, да не особо Ладе нравилось в будущее заглядывать — ведь проглядеть его можно.       — Коль знать так хочешь, — пускает она в тон игривости, поддразнивая, — то любим будешь, да от всего сердца будут о тебе тревожиться, — но почему-то мигом хмуриться начинает, вглядываясь пристальнее, и, кажется ей, что взаправду что-то видит, скорее, чувствует, произнося смелее, без ехидства: — Ещё вижу, что ждать кто-то будет, но твоё сердце отчего-то закрыто, безответно, линия обрывается.       «Страданиями полно». — видит девушка, но умалчивает о том.       Разве могла она вот так, на самом деле что-то увидеть дельного? Не было опыта у неё в гаданиях, да и не лежала душа к этому, уж слишком много разветвлений судьба имела, чтобы заранее о чём-то говорить и человека настраивать.       — Отчего же линия моя не имеет конца? — осведомляется парень, настолько близко оказываясь, что Лада лицом жар его дыхания ощущает.       — Не дано мне знать, говорила же, что нет в гаданиях от меня толку, — произносит она без уверенности, и в шутку пытается всё обернуть: — Может, выдумала я всё то, о чём тебе поведала, дабы самой развлечься?       Драган усмехается, хватая её руку и поворачивая к себе, на свет, чтобы видно было все линии.       — Тогда дай мне свою ладошку, — разглаживает мягко, пальцами её играя. Нет в его тоне и крошки серьёзности, когда он начинает ей повествовать свои видения: — Ага, видится мне твоё будущее славным: вечером домой придёшь, как за калитку ступишь — ждать тебя там будут, — Лада головой мотает, журя его безмолвно, что над ней потешается, но Драган продолжает: — А ещё вижу, что провожать домой кто-то тебя будет, кто-то вельми хорош собой, да умён и прозорлив.       — Ты… Да ты насмехаешься надо мной! — нарочито обиженно выпячивает губу девушка, однако злится на него не может. Драган взгляд свой устремляет на черешневые уста девичьи и Лада мимовольно языком по ним проводит. Покалывает лицо от чужого настойчивого взора.       — Не-ет, как ты могла обо мне такое подумать? Я и насмехаться? Ни-ког-да. — проказливо отвечает парень, делаясь хитрым, всё равно что лис, наблюдающий за цыплёнком. Он веночек с головы своей снимает и поддаётся ближе к ней со словами: — А ещё вижу, что целовать тебя будут. — глаза его горят, обжигать начинают, когда он снова к её губам взором возвращается. — Много, так, что голова кружиться будет.       — Твои гадания, что вилами по воде, — отмахивается она, однако её губы изгибаются в улыбке.       — Не веришь, значит?       И целует её, без слов дальнейших, на землю повалив от неожиданности.       Спустя время, намиловавшись, Драган к ней серьёзным оборачивается, о чём-то поразмыслив.       — Я тебе верю, Лада. И ты мне доверься. — ладино лицо тоже улыбки лишается, и она вслушивается. — Или это твоё сердце закрыто от меня, о себе говорила тогда?       — Не нужно знать тебе, что у меня на сердце творится, — её светлые брови приподнимаются в насмешке, а слова иголками впиваются незримо. Не пускает его в свою душу, пока не даст чёткого согласия. Ибо боль сердечную, что последует за её любовью, если разочаруется в нём, она не выдержит.       — Кого в мыслях прячешь, от кого бережешься? — настаивает Драган, меняясь в своей ревности, желая услышать, наверняка узнать.       — Тебе ли не знать, — остро звучит от неё, но на щеках девичьих точно цвет маков проступает. Она скрыть лицо пытается, чтобы не смог Драган увидеть её уязвимости, но он не даёт замкнуться, отдалиться вновь от него. Не теперь.       — А за моё сердце не тревожишься, кому я отдал? — он берёт её руку в свою, и мягко поглаживая пальцами, прислоняет к своей груди тяжёло вздымающейся. Толкается сильное сердцебиение в такт его словам, словно ответа ищет. — Сама почувствуй к кому оно сквозь рёбра ломится, будто обезумевшее. — к себе притягивает её, и шепчет ей прямо в губы, будто тайну открывает сокровенную: — Ты моя, ждать тебя буду, сколько потребуют твои боги.       — Обещаешь? — тихим, мечтательным, ей совершенно несвойственным, смешанным со слабостью голосом спрашивает Лада. И всего на крошечное мгновение замечает, как проскальзывает что-то совсем чуждое Драгану на его лице. Но не успевает раздумать над этим, углубиться, ведь:       — Обещаю, — клятвой нерушимой отвечают ей твёрдо.       И верит она ему, а как иначе, когда сама его выбрала, сама влюбилась и любить себя позволила? Особенно, когда впервые всё происходит. И сердце своё так беспечно в чужие руки вкладывает. Не зная, на какую боль сама же добровольно обрекает.       Скрепляет Драган своё общение поцелуем крепким, требовательным, да таким, что взаправду голову кружиться начинает да дыхание перехватывает.       А веночек, что старательно Лада плела, брошенным у дерева остаётся.