Глава 11.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      По возвращению домой, крадучись и от малейшего шороха вздрагивая, Лада наскоро омывает руки и ноги в бадье на кухонке. Дом дышит затихшей печкой и уютом, вот-вот должны проснуться родители: скотину кормить да отправляться на поле работать и, по-хорошему, надо бы успеть проскочить в комнату до их пробуждение дабы вопросов избежать неудобных. Но, вытирая чистым рушником лицо, вдруг замирает Лада, ибо ощущает чужое присутствие. Оглядывается — это матушка стоит у входа в избу. Видать, ходила скотину кормить и, уже одетая в рабочее платье и со спрятанными волосами под косынкой, прозорливо смотрит на дочку. Но ничего не говорит, не любопытствует, только взглядом провожает. Умела она вот так, не произнося и словечка, не поднимая руки в оплеухе, заставить виноватой себя чувствовать даже за то, что и не совершалось.       А Лада, пристыженно голову опустив и лицо волосами растрёпанными скрывая, быстро взбирается по лестнице, чтобы в комнате скрыться. Но несдержанно морщится неудачно ступая на дощечки, что не скрывается от пристального внимания матери.       Оказавшись в их общей с сестрой комнате Лада без удивления, но с облегчением обнаруживает, что Верея ещё не возвратилась домой — не хотелось и ей объясняться, не сейчас. Стянув через голову платье, она с сожалением осматривает подол — от травы сырой испорчено безвозвратно теперь. И затолкав его в сундук, девушка забывается изнурительным сном — таким, что только больше горечи приносит, чем усталость снимает.       Следующие несколько дней проходят в тоскливом ожидании, ведь не виделись они с Драганом толком после ночки той полнолунной. И тяжестью на сердце лежала с того времени смута: неужели оскомину набила своей любовью? Неужели противна ему становится? Ведь старалась любить осторожно и преданно, на людях взглядом если его и касалась ласковым, то редким, чтоб подозрений не вызвать, и тайну их связи не раскрывала никому, кроме Милона, да и то, тот сам ненароком узнал. Почему избегал всё это время, к ней не являлся?       А когда родители с Вереей на ярмарок уезжают, то Лада, предварительно накормив Ганну и на дневной сон её уложив — принимается оканчивать то, над чём сидела уже трое суток. Занимала себя рукоделием в свободную минутку, когда от работы отдохнуть мгновение улучить могла.       На заднем дворе, где густо растёт пахучая мята, сидит Лада на старых деревянных качелях, слегка раскачиваясь выводит стежок за стежком, местами запинаясь обрывается ниточка, но цветными рядами вырисовываются линии на ткани.       Спустя время, облегчённо выдохнув, девушка с душевной теплотой смотрит на то, над чем терпеливо трудились её руки последние дни. Вернее, корпела она тёмные ночи при свете лучинки, так как заметь Верея её занятие — вопросов было бы не избежать, ведь совсем непривычное это было дело для Лады, а от того и возник бы интерес для кого так двойняшка старается.       И вот, на коленках лежит её же руками расшитая сорочка. Исколотыми пальцами девушка проводит по выпуклым ниткам, что сплетаются в узоры: витиеватый, многообразный крест и его ветви стремятся по кромке сорочки боговником — знаком покровительства всех древних богов, а у самого сердца бесконечный круг, что кроваво-красными нитями защищает от нечистых сил и чужого влияния. Оберегает душу и сердце. Для любимого своего подарок готовит, хоть и не лежала у неё душа к кропотливой вышивке.       Так время незаметно проходит, когда вдруг тень ложится на неё, от света ограждая, и Лада голову подняв, замирает. Драган. Рукава закатаны, рубаха мятая словно сам с собой не в ладах, а на запястье сажа — из кузни видимо недавно вышел.       — Мне думалось, что вышивание тебе не по сердцу, а ты и ниткой колдовать умеешь? — раздаётся вместо всяких приветствий и объяснений.       Едва его голос заслышав — её пальцы невольно сжимаются на сорочке, а сердце быстрее стучать начинает. И в лице она меняется нежностью, в волнении светлые брови приподнимая, а он — на неё смотрит цепко и в то же время словно сквозь.       — Не умею, но захотелось, — отвечает Драгану и, спохватившись, принимается разглаживать ткань.       — Я как прознал, что твои из дому выбрались — к тебе поспешил наведаться.       Не спрашивает Лада где эти дни проводил и почему молчанием обижал. И сама себе не признаётся почему же не смеет задаться недоверием. Может, ответа честного боится, а может и неважно это вовсе — ведь пришёл всё-таки.       Вместо этого останавливает движения неспешные качельки и к нему подходит. Взгляда на парня не поднимая, расправляет сорочку и к груди кузнеца прикладывает со словами:       — Самым трудным был этот знак, — тихо молвит, поглаживая ниточки пальцами: — Оберегать должен.       — От чего?       — От чужого сердце твоё беречь. — глубоко вздохнув, она решается взглянуть ему в лицо, чтобы встретить непривычную растерянность, когда произносит с трепетом, страшась сама своих речей: — Или от меня, если стану тебе вдруг чужой. На рынке может и краше найдутся рубахи, но в ней много слов, что я не сказала. — не давая ему опомнится, вдруг переменятся нарочито улыбкой: — И если не захочешь носить — не страшно, она всё равно будет знать для кого вышита была.       Он кладёт руку поверх её пальцев, сжимая у груди, где его сердце ощутимо бьётся, там, где нити в оберег переплетаются, и задень одну — ощущается будто по собственному сердцу касанием проходится.       — Как самое драгоценное буду хранить, — заверяет глухо парень.       И этого достаточно.       Лада прощает, что молчанием травил эти дни.       Обнимает его, руки за спину крепкую заводя и сжимая, но напряжение в мужском теле подсказывает, что не так что-то. Не обнимает Драган ответно. Голову озадаченно вскинув, встречает взгляд его отстранённый.       — Что тревожит твои мысли?       Видит, что что-то гложет изнутри парня, что неспокойно ему, ведь изучила все его повадки давно. Он качает головой и всё же гладит её по плечам, а после, взяв её руки, исколотые и стёртые от вышивания, в свои, смотрит ей в глаза, успокаивая ответом:       — В порядке всё.       Вот только его порядок звучит совсем как не в порядке. Чует тонкая душа ладина — лукавит, не хочет делиться. Да только может ли она требовать правды, коль сам не стремится открыть свою печаль?       Вздыхает, смирившись, и только просит:       — Если худо тебе, то ко мне всегда придти можешь, разберёмся вместе. Только не доводи до лихого, душа моя.       Он вдруг замирает, в глаза ей заглядывая остро, будто под кожу желая влезть. Впервые она его так кличет — по сердечному велению несдержанно. И Драган будто ищет в её чертах что-то, возможно лживое, возможно уязвимое, но ответ и так на поверхности — любит его, телом и сердцем, всю себя отдаёт, на гордость наступит коль придётся мириться, какое ещё доказательство надобно?       Раздаются шаги шуршащие по дорожке мощеной и Лада едва успевает отскочить, когда громко её мать окликает, показываясь за поворотом:       — Лада, я тебя ищу. Где Ганна?       Прищурившись, матушка оглядывает и гостя, и дочку. Потом замечает расцветающий румянец на щеках ладиных и то, что в руках кузнец держит. Взгляд её меняется не прямой догадкой, но тенью понимания, тяжёлой и тихой.       — Спит, я всё по дому сделала, — кротко Лада поясняет, глаза в пол пряча. Стыдится, будто украла чего, иль плохого что сделала, хотя в жизни чужого не брала, но неодобрение родительское тревожило её куда больше, чем казалось.       — Здрав будь, Драган, — Софья обращается к кузнецу, а морщинки на её высоком лбу отчётливее становятся: — Должно быть, пришёл недавно?       — И вам не хворать, — спокойно отвечает он, не позволяя и мгновением в тоне неуверенности показаться, — я к Ратмиру по делу, но запамятовал, что вы в город ездить собрались.       Не успевает матушка разобраться, к счастью ладиному, как слышится:       — А вот и я! — весело воскликнув, Верея обнаруживает маму на заднем дворе и спешит к Ладе, намереваясь похвастаться новыми брошками и платочком из шёлка, — боги, как же много народу сегодня было, сестрёнка, — и тут же прерывается, меняясь широкой улыбкой, такой, что её глаза зелёные заставляет блестеть ярче камушков драгоценных, — о, и ты здесь, Драган!       — Здравствуй, — кивает он коротко в приветствии и опять обращается к Софье, собираясь уходить, — зайду попозже тогда.       — Погоди, не спеши! — частит старшая двойняшка и, смутившись собственному порыву, уже вкрадчивее произносит: — Отец соседу передать что-то хотел, ты к нему ведь, да? — Верея искоса бросает взгляд на молчаливую сестру в ожидании подтверждения, а после глядит на Драгана.       Но он, обернувшись назад, как-то странно смотрит на Ладу, слишком долго для прощания, а та, опустив длинные ресницы, улыбку скрывает, будто стесняясь пристального внимания их гостя.       Причудливо всё это, ведь никогда особо не любились они между собой, больше ехидством обменивались, вернее, Драган замечания бывало делал, а Лада остроумно отбивалась, но всегда по делу между ними разговор был и всегда при ком-то, не враждовали, конечно, но и друзьями не звались совсем.       — Батюшки что-то долго нет, — громче добавляет Верея, обращая внимание на себя, но не оборачивается на неё ни сестра, ни Драган. Досадливо поджав губы, она ищет ответов у мамы, однако та тоже о чём-то своём думу гадает нелёгкую, пристально разглядывая Ладку и гостя. — Пойду потороплю, — всё же говорит, чувствуя подспудную смуту у горячего сердца.       — Не стоит, мне уже возвращаться пора, — парень поворачивается к старшей двойняшке и улыбается мельком, не встречаясь с ней глазами. Будто прячет что или неловко ему. Но не успевает Верея предложить ему составить компанию, как он сам просит другую: — Проведёшь, Лада?       Та проскальзывает гибкой лозой мимо родственниц за Драганом, оставляя в смятении Верею, уже растерявшую всякую радость от покупок, и Софью, приобнявшую среднюю дочку за печально поникшие плечи.       — Пойдём, цветочек, наряды твои рассмотрим как следует и лучший на праздник выберем, — не позволяя долго грустить, воркует мама, подталкивая Верею к избе. И Верея, опомнившись, благодарной улыбкой озаряется — всё-таки на дне рождения она хочет быть самой красивой.       Когда Лада с Драганом немного отходят от дома, пастушка быстрым поцелуем его щеки загорелой касается. Несдержанно, совсем ребячливо, но так ей хочется снова его коснуться, удостовериться, что он всё ещё с ней, что нужна ему. И, хоть рядом ни души, чтобы заметить их, Драган негодует, как разы до этого делал стоило ей только на людях к нему проявиться лаской порывистой:       — Лада, полно тебе дурачиться! — одёргивает он, сразу по сторонам озираясь, дабы убедиться, что не видел никто. — Поговорить нам нужно.       — О чём же, родной? — любопытствует девушка, наблюдая за миленьким своим, а на душе её легко-легко становится от невольной мысли, что он, быть может, продолжить ей судьбы связать вместе хочет.       Могло ли это быть причиной поведения его необычного? Мог ли он против отца своего, старосты, пойти, и со жрицей жизнь связать, отказавшись от традиций почитаемых? Ради неё — смог бы жизнь свою изменить? Ведь на днях дата памятная — её и Вереи день рождения, совершеннолетними становятся сёстры. К Верее женихи пороги обивать начнут, как только отец отмашку даст, ведь сестрица и бела, и румяна, и нравом покладиста. А за Ладу говорили частенько, что хороша очами, да колка речами, а как прознают, что жрицей стать готовится — так вообще обходить десятой дорогой станут, потому и не позволяла младшая никому в своё сердце попасть. И пускай раньше Лада о любви и мечтать не смела, считая себя не той, что любить могут без оглядки, однако сейчас — готова и сама любить всей душой, ведь её впервые выбрали, заметили, приняли.       — Важное дело. Но не здесь.       — Когда без тебя, то ничего мне не мило. Тогда ждать тебя буду у той поляны, где травы собирали.       — Так тому и быть, — соглашается Драган, — к полуночи жди там, приду.       Голубыми от яркого дневного света глазами, она словно в душу заглядывает, с надеждой безмерно поглощающей спрашивая:       — Обещаешь?       — Обещаю.       И не оставляет ни улыбки, ни измученной ухмылки, не хмурится и не обнимает напоследок. Не оставляет ничего, кроме одиночества. Ведь так и не является ночью, сколько бы Лада не ждала.