Глава 12.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Лада догадывалась к чему всё идёт. Эти подозрительные перешёптывания между родителями, долгие отсутствия вечерами отца и мамино хорошее настроение без видимой причины, да на Верею поглядывания.       И Драган… Он избегал Ладу, а перед этим стал не в меру задумчивым, молчал подолгу о чём-то, просто глядя на неё своими чёрными очищами. И вот теперь Лада в полной мере сумела распознать, что же плескалось всё это время в его взгляде, такое одновременно и знакомое, и совершенно чужое, вот оно, теперь явилось, не сокрытое — сожаление. Уязвимое и вместе с тем беспощадное.       Да, она догадывалась, но верить так отчаянно, так яростно, до боли сердечной не хотелось, что попросту со злобою бессильной отмахивалась от своих мыслей поганых. А ведь чуяло сердце девичье. Она отгораживалась от догадок, пока не пришлось столкнуться уже лоб в лоб с фактом предательства.       А потому, когда под самый вечер к ним стучаться с громкими приветствиями и поклонами — Лада уже как будто знает наверняка, чему произойти суждено.       Они обе выглядывают из окошка со второго этажа избы и завидев гостей — настроение Верея из удивления меняется восторгом, а Лада, почуяв тревогу, сомнением начинает чернеть и не знает как реагировать. Неужто кто-то пришёл, чтобы попробовать с отцом договориться, руки одной из девушек просить? Может, шутка глупая и странная? Иль Верея с кем условиться успела? Или… Драган решился по-своему от судьбы жрицы Ладу отвернуть таким образом? Не успевает даже с Вереей словом обмолвиться, как снизу доносится:       — Верея, спускайся, ждут тебя! — мамин голос весёлый, почти торжественный.       А Ладе в одно мгновение кажется, что весь мир из-под ног уходит. Она хватается за деревянный подоконник, удерживаясь на ногах, а глаза сами вновь вниз устремляются.       Родители сестёр и многочисленные гости — довольные, усмешками да беззлобными шутками сыпятся, балагурят между собою, радостные сближению. А позади свиты, в тени — он. Нарядный, красивый. Но не ищет её взгляда, хоть и чувствует наверняка, как она в мольбе беззвучной к нему взывает.       Лада замирает изваянием, только обернувшись, глазами за сестрой водит по комнате, пока Верея стаскивает через голову рубаху и наспех надевает праздничное платье, прихорашивается, бегая от сундука до зеркала. Знала ведь пастушка, что Драган был и остаётся первой влюбленностью сестрёнки. А, поди, уже и любовью? Знала, и всё равно на что-то надежду смела лелеять.       А когда сестра спускается вниз — краснощекая, безумно счастливая, заражающая всех улыбкой — как всегда лучинка, что притягивает внимание, Лада падает на ковёр. Сжимается, в коленки лбом утыкаясь. Не плачет, ещё нет, только слушает как раздаются хвалебные речи и смех с кухни, шаги суетливые, важный голос отца, восклики мамы и шум посуды, пока её сердце бьётся глухо о чём-то своём; но его не слышит, не хочет больше слышать.       Между тем горевать ей не позволяют долго: Ратмир, улучив минутку, за ней наверх поднимается — скорее всего, в желании, чтобы и Лада радость с сестрицей разделила да не сидела как сыч в одиночестве. Его обветрившееся, покрытое мелкими морщинами лицо — не от старости даже, а от тягот судьбы, что ему на пути жизненном выпадали, — завидев понурую дочку, смягчается. Хотел было тронуть её за плечо, сказать что-то простое, утешить, но тут как на шатком болоте: не знаешь, куда шагнуть, чтоб не сделалось хуже. Только тихо зовёт её:       — Пойдём, зёрнышко, негоже одной сегодня оставаться.       И в этом отдаёт теплом всё, что он так и не смог бы сказать иначе. И забота, и сожаление, и безысходность мужчины, который привык решать топором и словом веским, но перед девичьей печалью вдруг оказался безоружен.       Лада едва заметно кивает, не поднимая взгляда, и этого ответа ему хватает, чтоб не лезть с лишними вопросами. Отец, хоть и нежностью не отличался, но дочурок своих любил, и Лада, до жгучей боли себя щипая и сцепив зубы, повинуется, потому как нет в ней охоты расстраивать ни родителей, ни сестру в праздник.       Всё-таки у них обеих сегодня день рождения.       Матушка явств приготовила самых разнообразных: на стол подала гречневую кашу со сливочным маслом и клюквенным взваром, пироги с мясом, ягодами и грибами, и тушёную крупными кускам дичь, что отец выменял недавно на одну из любимых ладиных овечек.       Лада мяса не любила, претило ей есть тех, к кому она привязывалась и кто беззащитен был, а потому ела рыбу. Родители, уже уставшие перечить ей, смирились с тем, а потому батюшка бывало выменивал овечьи шкурки у рыбаков на диковинную рыбу. Вот и сегодня, накрыла матушка богатый стол для гостей, и для Лады рыбок несколько разных сготовила, но Лада, спустившись, даже не присоединяется к пиршеству, продолжая стоять за спиной родительской, когда все за стол садятся.       Гости же прибывшие достают подарок заморский — мёд ставленый с перцем, а сваха, зная своё дело, давай нахваливать сватов и женишка, прибаутками развлекать и россказнями чествовать. Дарят Верее украшения богатые, разные цацки, а та только успевает благодарить и кланяться, то родителям, то свахе.       А ещё он. Стоит и всё смотрит неотрывно, глазами поедая бесстыдными.       Сама же Лада, глядя в его тёмные, проклятые глаза, что только на неё смотрят с другого конца их избушки, как только она к торжеству присоединилась — задаёт ему ответным взглядом лишь один вопрос: о причине, по которой он обманывал. Но нет, не обманывал он — и сама, с горечью паршивой, это понимает. Только позволил обмануться, ведь любить силой он не заставлял. А она и рада обманывать себя! Поверила ведь в свою же небылицу, будто другая жизнь, с любимым да сердцем полным любви быть у неё могла бы. Лада даже мыслить не в состоянии о том, как выглядит сейчас для него — наверняка жалкая, сгорбленная, с потухшим взглядом — и стоящая между веселья, как лишняя на собственном дне рождения.       И ей хочется то ли плюнуть ему в лицо, то ли в объятиях в последний раз оказаться, то ли просто исчезнуть — ибо невыносимо быть живой и чувствовать как её на глазах у всех вычёркивают из его жизни. И всё это происходит под смех, под тосты и поздравления, словно насмешки над ней в нелепом спектакле, где она остаётся одна-одинешенька в своей трагедии.       А между тем, отец, приосанившись, поочередно всех гостей оглядывает и голосом громким, но не без мягкости, молвит:       — Коль все в сборе, пир горой да народ весел — черёд тебе говорить, сынок, — по-доброму щурясь в сторону парня, продолжает: — Слово за молодым, чего душа желает — не утаивай.       Все утихают, отставляют недопитые кубки и обращаются вниманием. Выходит Драган, плечи расправлены, а голос ровный, без дрожи и тени сомнения. И слова его звучат призывом, но заученным, а от того ещё больнее по сердцу и без того израненному девичьему бьют:       — Прошу благословения у вас на брак с вашей дочерью Вереей. Примите меня в семью, коль сочтёте достойным.       Воздуха как будто не хватает, больно не только душе, но и физически, под рёбрами давит и словно изнутри горит живое, однако Лада изо всех сил старается держаться, хоть и хочется белугой реветь, цепляется за мысль, что не позволит ему её слёзы видеть. Не будет при нём слабость показывать, не при том, кому даже духу не хватило в глаза ей сказать горькую правду, признаться в том, что задумывал давно. Пускай бы прощения даже не попросил, ведь не прощают за такое — хоть бы точку поставить сумел, чтоб не так болело. Воспользовался наивностью дурочки, зная, что не было никого у неё. И бросил, пока мешать не стала и проблем не огрёб.       Лада с чёрной печалью вспоминает как замечала, чувствовала его отстранённость, его внутреннюю борьбу и молчаливые решения. Вот только сейчас его намерения очевидны — он никогда и не стоял перед выбором, ведь уже его сделал.       — Ну что ж, Драган, род у тебя знатный, сам ты трудолюбивый и пригож, — кивает Ратмир и гости одобрительно гудят, — ты мне как сын и дочурку только тебе доверить могу, если сердце твоё определилось — я рад благословение своё дать, станешь мне зятем долгожданным, а Верее мужем любимым.       Парень кланяется почтительно, принимая решение озвученное:       — Благодарю за честь. Союз наш будет крепок, и в согласии с родом, и с честью людской, — произносит, но на невесту не смотрит отчего-то, не разделяет её нескрываемого ликования, только продолжает необходимое: — Обещаю быть ей надёжной опорой, как муж, и защитой, как друг.       Лада бледнеет, безжалостно ногтями в ладонь впиваясь, до крови калечась. Он обещает! Как только смеет?       И Драган делает шаг по направлению к Верее, прекрасной и хрупкой. Та встаёт, за ним наблюдая с упоением зелени глаз. Для неё происходящее — сказка о которой последние годы грезила. Ведь всё при Драгане — и сила, и красота, и честь, и достаток. И именно он сейчас берёт её за руку, крепко и без колебаний, скрепляя сказанное. Как нужно, как правильно.       — Решено, да будет свадьба пред Ивана Купала!       Кто-то начинает хлопать, кто-то вздыхает с умилением, раздаётся звон посуды и становится как-то слишком мало места и слишком много шума. Или просто больше нет места для Лады?       Давно ведь не плакала — с тей поры как издохла у неё на руках от старости их пегая корова-кормилица Малуша. Сестра замуж выходит да ещё и за того, кто сердцу мил — разве повод печалиться? Пусть и собственное сердце от боли рвётся.       А тут радоваться положено. Никто ведь не болен, да и умирать не собирается.       Но не могла Лада выдавить из себя улыбку, как ни старалась, а потому, чтобы не портить сватанье и не мешать сестрице тешиться, выходит тихо, улучив мгновение, когда песни заводят свахи.       Прячется за домом, где густо растёт мята и слышно как течёт быстрая речка. Садится, лицо в ладонях спрятав, но раздаётся шорох и Лада мигом выпрямляется, одёргивая платье, дабы не застал кто её в таком виде. Но это лишь кот. Обычно наглый и спокойный — сейчас напуганный и точно так же не находящий себе места от прибывшей суматохи. Дрожаще улыбнувшись, она садит на коленки Бояна, что такой же тенью скрылся из дома. Он настороженно ушами крутит, местами дранными от стычек с котами, стоит ему только услышать хоть и приглушённые плотными дверьми, но всё же доносившиеся возгласы. Нежно, желая успокоить, девушка подрагивающей рукой проводит по рыжей шерстке, гладит напряжённую шею и спину. Кот, почуяв ласку, урчит громко, прижимаясь к её ладошкам усатой мордой.       — Что, Бояша, тоже не по себе? — пытается отвлечь себя Лада разговором, по привычке для себя важным в быту: — Сбежать бы сейчас куда-нибудь с тобой, да только худо будет: овечек ведь завтра на пастбище некому гнать и скотину никто не накормит, всем после празднования не до того будет.       И девушка, совершенно глупо, всё ещё наивно теплит откровенно слабую надежду, что Драган сейчас, вслед за ней, выйдет, и, как тогда, на поле, поднимет на руки, наплевав на мнение их отцов, и заберёт с собой. Или, хотя бы, просто выйдет, чтоб в глаза ей глянуть напоследок, прежде чем окончательно утратить всё то, что между ними было. Если совесть в нём проснётся.       — Ты, может, единственный, кто у меня остался, — кот зажмуривается, бодаясь головой, стараясь утешить, хоть и сам не понимая почему. — А если убежишь, то хоть вернись потом, без тебя совсем некому рассказать как сильно болит.       Первая солёная капля оставляет горячий росчерк на щеке и падает в густую шёрстку, будто и не было её. Но за ней вдруг срываются остальные, а Лада даже не думает их вытирать — всё равно впитаются в кожу как стыд, боль, гнев и пустота, что не заполнить более ни обещаниями, ни объятиями. И каждая слеза — не о нём, а о том, что быть могло.       Но на улице, за полным домом голосов, так и остаются лишь трое: она, уснувший Боян и незримая, но ощутимая, пожирающая податливое нутро, своей скорбью по утраченному и несбыточному — её печаль.