Глава 13.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Ещё затемно всё начинается.       Верея бегает с подружками, щебечет, то смеётся заливисто, то всплескивает руками в изумлении. Во дворе мужики таскают лавки, столы, скрипит дерево, бабы, суетящиеся у печки, ругаются вполголоса, пахнет свежей стружкой и дымом. Всё это добро у дома старосты будут расставлять, там же и свадьбу играть.       Скрип телег, лай собак, гогот мужиков, визг девок, хлопанье дверей — всё гремит, живёт, радуется. И от этого Ладе особенно тесно внутри собственного дома.       Ведь свадьба единственного сына старосты — такое не проходит мимо. Такое гуляют всей деревней, так, что у каждого в горле першит от мёда и смеха.       Наблюдая со стороны, Лада выжидает минуту. И, пока никому нет до неё дела, быстро, почти бегом, в комнату поднимается их с двойняшкой общую. Внутри как-то непривычно пусто — вещей сестрёнки почти не осталось, бо́льшую часть перетащили в их с Драганом новую избу, что его родители пристроили к собственному дому. Лада же украдкой достаёт из уголка между своей кроватью и ковром настенным серебристый платочек — тот самый, что ей Драган когда-то подарил. Ноги ослабевают и она невольно оседает на кровать.       Проводит пальцами по вышитым буковкам имени своего, и с удивлением болезненным обнаруживает на дорогой ткани тёмные пятна — свидетели её слёз горьких среди ночи, когда слабость душила. От досады снова глаза начинает щипать соль.       — Дурочка, — шепчет сама себе со злобой, — испортила ведь безвозвратно. Всё испортила. Ну сколько, сколько можно реветь из-за случившегося?       Дверь в комнату вдруг приоткрывается с жалобным скрипом — Лада дёргается, вставая с кровати, чтоб Верея не застукала её в таком настроении. Но то лишь мама проверить входит куда младшая запропастилась.       — Ленты заплетать сейчас будем, а ты ещё не переоделась, — говорит мать буднично, держа в руке платьице, но осекается, приглядываясь: — Дочка, ты что, плачешь? Случилось что? — молчит Лада, платочек сжимая изо всех сил, ткань ей ладонь прожигает словно, но не ослабляет пальцы. Да только видит Софья, что совсем не от радости слёзы дочери. Прозорливо прищурившись, спрашивает напрямую, уже давно догадываясь: — Из-за Драгана, да?       — Матушка, — срывается ладин голос, — не хочу более жрицей быть! Боги поймут, смилостивятся… Люблю его, он мой первый бы-       Удар обрушивается внезапно, щёку бледную унижением обжигая. Лада изумлённо ойкает, отступая и хватаясь за лицо. Под её дрожащей ладонью расцветает след от маминой сухой руки.       Мамочка, любимая мама её ударила.       — Не смей таких слов произносить вслух, — тихо, страшно спокойно говорит Софья: — Ещё подслушает кто, опозоришься и на нас позор накличешь. — ближе подходит, а Лада не плачет даже, не отворачивается, неверяще распахнув глаза, и каждое мамино слово отдаёт сталью: — Не нужна ты ему, даже если и в любви клялся, все мужики такие, чтобы своё только получить. Поиграется он тобой, да бросит, староста ведь не позволит свадьбе сорваться, столько люду созвали с деревень. Об отце своём в конце концов подумай, что с ним будет если староста разгневается! — Софья, заметив, что Лада не перечит, тем не менее продолжает давить: — Знаешь ведь, что боги тебя забрать должны были ещё при рождения, но помиловали, не забывай кому жизнь твоя принадлежит. Не заставляй их и меня жалеть об этом. Верея у нас ранимая, не выдержит, ежели сердце ей разобьёшь. Пожалей её, Ладушка, другая у тебя судьба, не сможете всё равно вместе быть. — и уже мягче, с сожалением добавляет: — Не держи его в сердце, не томись по нему, окаянному, отпусти ты его. — Лада слабо кивает, пятясь к кровати и не глядя присаживаясь, всё ещё прижимая одну ладонь к лицу, но не от боли даже, а от потрясения; и мать, расправив плечи, уже более деловито наставляет, перекладывая на кровать дочери сложенное платье, в котором она встречать праздник должна: — Соберись, сегодня важный день, негоже печалью заражать гостей.       Когда мама уходит, оставляя Ладу в тишине комнаты, платочек расшитый опадает на пол.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      На свадьбе она ни словом, ни жестом не даёт своей тоске прорваться наружу. Веселится, улыбается, возможно где-то переигрывает, но не может себе позволить, чтобы кто-то хоть намёком заподозрил её несчастье. Для кого-то праздник, для неё же скорбь. Её милая сестра не заслуживает такого в свой особенный день, а уж ему она чести видеть себя жалкой не окажет.       Сам же жених выглядит как всегда безупречно: серьёзен, собран, красив. Он в кафтане мурого цвета, серебряными нитями расшитый. Идеален. Вот только в глазах ей мерещится схожая с её тоской боль. Стоит их взглядам пересечься, всего на мгновение и ей чудится, что сейчас в охапку её загребет, прямо здесь, не таясь и не страшась при всех, и как когда-то, поцелует и будь что будет — настолько горящий его взгляд. Но мгновение это длится пока он не отводит свои бестыжие глаза, сморгнув всю печаль, повернувшись к гостям. Лада сжимает зубы и встречает прибывших гостей вымученной улыбкой.       Приходят его родители, богато одетые, с сундуками за спиной, что тянут посыльные — подарок для молодых, чтоб все видели щедрость старосты. Жена его, Венцена — басная, видная женщина, на десятки лет младше мужа. Хоть и ходит в заморских нарядах, живёт в богатстве и почитаема среди люда — не выглядит счастливой. Не любит она мужа. Лада явственно видит это в её взглядах на старосту, слышит в её снисходительных речах: не был он ей мил и не станет, какие бы дары не клал к её ногам. Сына взрослого уже воспитали, но любви в её сердце так и не появилось следа.       Лада переводит взгляд на свою смеющуюся сестрёнку, что румянцем рдеет. Ждёт ли и Верею такая судьбинушка, за нелюбимого выйти, если Драган вдруг откажется? Будет ли и Верея заставлять себя каждый раз немилое сердцу лицо целовать, а после оплакивать любовь не свершившуюся? Будет ли смерти себе желать, когда ложе придётся делить с тем, кто противен? Лада со злостью упрямой сдавливает пальцы в кулаки. Ну уж нет, не бывать подобному. Костьми ляжет, но не допустит, чтобы Верея с нелюбимым жизнь связывала. Она ведь влюблена в Драгана давно, мечтала о нём, а сам он… Полюбит. Обязательно со временем полюбит Верею, ведь её невозможно не любить.       Вон она — в платье пышном, цвета молока, с красной вышивкой на подоле и на рукавах, с горящими зелёными-зелёными глазами выслушивает прибывших. У неё на плечах узорчатый опашень из парчи, украшенный золотыми нитями, под низом платье длинное из белоснежной, мерцающей объярины — подарок родителей Драгана. Всё самое лучшее для неё. Идеальная. Лада сама бережно вплетала в её русые волосы яркие ленты, жемчугом украсила пряди, на голове закрепила сестре серебряный венец, унизанный жемчугом вдоль щек.       На Ладе же простое, но чистое платье, светло-серое, с неброской вышивкой; волосы убраны аккуратно, ни одной лишней пряди — неброско, незаметно и так, как нужно.       Наконец, когда люд собирается — уже почти полдень, воздух летний стоит духотой, столы тянутся вдоль всей улицы, почти до поворота к реке. Лавки надрывом скрипят под тяжестью тел, под ногами хрустит солома, брошенная, чтобы грязь не месить. Холстины на столах уже идут пятнами: жир, мёд, каши, мясо. А на самом видном месте лежит пышный каравай: круглый, тяжёлый, с запечёнными птичками по краю, с колосьями, скрученными в узор. Рядом блюдо с солью белой.       Пьют много. Квас кислый, бодрящий, а мёд хмельной сладкий, тягучий, никак не кончается, от него быстро теплеет в груди и развязываются языки. Чарки ходят по кругу, стукаясь и звеня, проливаются на одежды мимо ртов.       Едят гости руками, не церемонясь. Кто-то смеётся с полным ртом, кто-то утирает усы рукавом. Крошки сыпятся под стол, собаки крутятся рядом, ожидая объедков, дети носятся между столами, визжат, путаются под ногами, пока их не отгоняют шутками и подзатыльниками.       Сначала молодых поздравляют чинно. Поднимают тосты: гости рассыпаются в угодствах, желая чете наживать добра, да детьми обрастать. Драган кивает, сидя во главе стола, Верея смущается, прижимаясь к нему, будто боится, что он исчезнет.       Кто-то хлопает в ладони — и заводят песни.       Женщины тянут протяжно, жалостно и радостно одновременно, мужики подхватывают, гудят басами. Бубны гремят, свирель завывает тонко, протяжно.       И, конечно же, начинаются пляски: юбки взлетают, сапоги бьют в землю, кто-то хватает незнакомую девку за талию, утягивая в танец, кто-то кружит жену, смеясь. Даже её отец, далёкий от танцев, притоптывает на месте с матушкой.       А невесту водят по кругу. Подружки держат её за руки, кружат, поют о счастье и большой любви. Ленты на венце Вереи трепещут, тянут голову назад, Лада с досадой замечает, как сестра хоть и смеётся, но иногда лицо её бледнеет — тяжко ей, непривычно. И Драган рядом, ведь положено так. Иногда он подаёт ей питьё, иногда поправляет ленту, иногда улыбается, отвечая на вопросы. Но чаще между тем Драган ищет её. Она чувствует кожей как украдкой, сквозь толпу, между плечами, через движение за ней следят его чёрные глаза. И каждый раз, когда их взгляды почти сходятся, Лада уворачивается: в сторону, в смех, в танец иль в разговор.       Его внимание мука, а не отрада.       Когда с клятвами свадебными уже покончено, под конец обручения отцы связывают руки молодых свадебным рушником, что Софья сама днями кропотливо вышивали. А Лада, как самая близкая, по обычаю подходит к Верее сперва. Улыбка на лице ладином дрожит, как огонь свечи под порывами ветра, но её сестрёнка не замечает перемены — ни к чему ей волнения.       Снимает с головушки сестры тяжёлый венец и жемчуг — вместо этого надевает ей венок-оберег из трав пахучих, что подружки плели: ромашка, калина, василёк, лён, чтоб здоровье, сердечность и женская сила сопутствовали ей.       А когда к Драгану черёд обернуться — Лада сразу отводит взгляд от него, не может смотреть дольше удара сердца.       Руки её дрожат, но она с усилием держит лицо, проглатывая боль душевную, и опускает ему венок на склонённую темноволосую голову, совсем как тогда в поле. Дрожит и внутри, однако Лада, поклонившись им двоим, стойко выносит два взгляда: один благодарный, самый светлый и родной, и второй жалкий, беспутный, совсем наглый.       И самое обидное, что понять его выбор может Лада, может даже оправдать — ведь Драган, как единственный сын у родителей, обязательном нёс стать старостой после отца своего. Но сердце от этого меньше болеть не станет и только злее в комок сжимается.       А после, дабы руки занять, Лада стоит у стола, подливает мёд в чужие чарки, ловко, не проливая. Кто-то благодарит, кто-то шутит и она отвечает, кивает важно, нарочно легко касается плеч, будто ей в радость быть здесь, среди малознакомых людей, среди этого невыносимого шума.       Кто-то спорит и тут же мирится. Кто-то плачет от счастья или от выпитого. Случайно Лада натыкается взглядом на Милона, тот смотрит на неё с другой стороны стола, губы его едва дрожат в слабой улыбке — подбадривает ли он её, или себя — он кивает в сторону главной пары и ей видится насмешка, причём и над Ладой, и над ним самим же, мол, как тебе, подруга, такой поворот — однако Лада не может ответить: он всё равно не услышит, да и едва ли хотел узнать её ответ. Не одному ему сердце разбивают, и совершенно точно не впервой.       Под вечер каравай наконец разрезают — и первые куски делят между собой новобрачные под одобрительный галдёж, кормля друг друга с рук.       Верея сияет улыбкой, довольная, и, съев свой, режет кусочек для сестры — делится счастьем по традиции. Лада принимает, глядя только на сестру, избегая Драгана, откусывает — через силу, но улыбается, проглатывает, хотя едва не давится.       Отойдя в сторонку, к самому концу, она уже продумывает как отлучиться, чтоб не обидеть невесту, как тут вдруг, впервые за вечер, а на самом деле за минувшие два месяца, она оказывается рядом с ним.       Вернее, он её находит. Настолько близко, что слышит его ровное дыхание и чувствует тот самый его запах — полыни и железа. Сердце знакомо подпрыгивает и опадает в практически пустой желудок, коленки подрагивают, но она усиленно делает вид, что его не замечает. Между ними застывает тишина, неуютная и плотная, как свернувшийся кисель.       Сжимая пальцы на кувшине да так, что чувствует как крошится краска, она всё же первая спрашивает, не выдержав — уж больно долго он стоит подле неё, внимание притягивая не нужное, а бабам только повод косточки перемыть дай.       — Что тебе нужно? — бросает резко, не оборачиваясь.       — Ты мне нужна, — беззастенчиво объявляет он и Лада, испуганно развернувшись, неверяще глядит на него во все глаза.       Тут же дёргает его за рукав вниз, чтоб заткнуть; оглядывается торопливо, и удостоверившись, что никто не услышал его грязных слов — охмелевшие и дурные сделались гости, она шипит дикой кошкой ему в лицо:       — Ты женился на моей сестре. Иль запамятовал, как руки её просил?       Он смотрит на неё с такой нежностью, что щемит за рёбрами, и глупое-глупое девичье сердце так и хочет обмануться снова.       — Я вынужден, ты же знаешь, наши семьи… — стелит мягким тоном, успокаивая, как ребёнка непослушного, — я просто обязан. Ты должна понять, что не мог иначе, не мог ослушаться отца, только по его велению свадьба эта состоится.       Лада прищуривается, пожалуй, впервые за весь вечер посмотрев ему в лицо так долго и прямо. Его молчание — его трусость. Он не решается идти против навязанного семьёй, и вместе с тем не может противится внутренней тяге к Ладе.       Опомнившись, она обнаруживает, что всё ещё держится за его руку, и тут же разжимает пальцы, прижимая ладони к своей быстро вздымающейся груди.       — Ты всегда был на привязи, как пёс, у своего отца — что скажет, то и делаешь, — горько-ядовитое срывается с калиновых губ. — Неужели твои речи, обещания — гнилые как нутро дохлое, про чувства свои мне тоже врал?       — Не врал, окаянная. Но пойми, сбежали бы, помыкались, как неприкаянные, ни двора, ни кола, ни гроша в кармане, и что осталось бы у меня? Ничего!       Не выдержав, она снова разворачивается к нему, в серых глазах дрожат слёзы, однако голос её, пропитанный злобой, упрёком твёрдым звучит:       — А я? Драган, у тебя была я. Было бы тяжёло, но вместе мы бы справились. Думалось, что меня и моей любви будет достаточно, и всё же лишь моя вина, что доверилась тебе.       — Погоди. — неожиданное произносит он совершенно спокойным голосом, но с горящим взглядом, словно это вовсе не предательство всего, во что верит Лада: — Мы можем видеться, как раньше. Придётся осторожничать, и всё же это лучше, чем совсем ничего.       Опешив от нескрываемой жажды в его безжалостных речах, Лада отступает на шаг. Злость, обида в ней перемешиваются с оторопью и презрением. Как? Как смеет ей предлагать такое, будто она девка подзаборная, будто не ей в любви клялся.       — Довольно, — делает она шаг ещё назад, — отныне я для тебя и правда ничего не значу. Как и ты для меня теперь ничего не значишь. И не смей Верею обижать.       За чужими спинами, замечает девушка как её матушка к ним присматривается — беде не миновать. Коль она заметила, то значит скоро и Верея искать женишка броситься.       — Сама ещё моей встречи искать будешь, — тихо произносит, однако настолько уверенности полон его голос, что внутри у девицы всё вверх ногами встаёт.       Её мать подле них оказывается, и Лада с улыбкой показательной, горькой, острой, громче говорит:       — Тебя невеста ждёт, Драган, негоже суженному надолго отлучаться, вдруг подумают, что в другую влюблён.       Он зыркает на неё недобро, очевидно задетый за живое, но Софья, взяв под руку Драгана и бросая предупреждающий взгляд дочери, отводит его в сторону и, не позволяя развернуться, приговаривает суетливо:       — Ты иди-иди к отцам, обыскались тебя, богоряженного.       Лада отворачивается, уходит в толпу, хватает кувшин, делает глоток прямо из горлышка. Мёд обжигает горло, сладкий до приторности. Она морщится и натужно смеётся с собственной глупости, с того, что даже после таких ужасных слов, безнравственности, жестокости в его поступках — всё равно, всё равно назло себе продолжает любить проклятого.       — А Верея-то лучшего мужика отхватила! — слышится высокий голос одной из женщин, что сидит неподалёку к ней спиной.       — А что младшая? — любопытсвует вторая.       — А что она? Слыхала, что в жрицы отдали, но правда то иль нет — пока не ясно. Но так даже лучше, коль из семьи уйдёт — и так у Ратмирихи старшенькая дитя дитём неразумная, одна Верейка удачливая, а младшая совсем непутёвая, в поле днюет и ночует одиношенька, никакого толку — и чем она там занимается?       — Так с паршивой овцы хоть клок шерсти — жрицей уж пусть будет, так хотя бы от позора спасётся, кто ж поведётся-то с такой бедовой, — деловито отвечают, будто не человека живого помоями облили, а мясо негодное псу бросили.       Рука сама тянется к чарке.       Раньше не пила — не тянуло, да и не умела, а сейчас хочется забыть, отпустить хотя бы на минутку печаль. Горло обжигает, в груди становится горячо, тяжело. Лада утирает рукавом губы, кто-то смеётся рядом и подливает ещё.       Вторую опрокидывает уже легче.       Третью почти не чувствует.       Мир становится мягче, глуше, а назойливые люди дальше. Смех перестаёт ранить так остро, будто её накрывают пледом, отгораживая от жестокости, от несправедливости.       Отец, появившийся откуда-то с боку, берёт огрубевшимы от тяжёлой работы руками её руку, сжимая с нежностью.       — Зёрнышко моё, ну что же ты плачешь, будто горе у тебя? — Лада поворачивается к нему, распахнув недоуменно глаза. С удивлением ощупывает свободной рукой своё лицо — действительно, мокрое, даже не заметила сама. Матушка, стоящая за ним, щурится неодобрительно, поджав губы. — Погляди, сколько люду, праздник ведь у сестры, веселись, милая.       Лада со слабостью хмурится, вглядываясь в его уставшее, взволнованное лицо — и вот, он переживает, тревожится и всё снова из-за неё. Ей просто здесь не место.       — Не могу, батюшка, прости, — вздыхает Лада, успокаивая отца. — Передай Верее, что поплохело мне, домой вернулась.       Отец явно хочет возразить, уговорить, а может утешить, но мать разъединяет их руки, и подталкивает младшую дочь со словами:       — Ступай, Ладушка. Отдохни.       — Лада! — кто-то окликает.       Она отмахивается, не оборачиваясь. А что ей могут сказать такого, что она не слышала о себе ещё?       И лишь отойдя в сторонку, за спины гостей, делается её лицо поникшим, совсем безутешным, а плечи вверх поднимаются в желании сжаться в комочек, чтоб спрятаться где-то подальше от чужих глаз, языков, сплетен.       На ватных ногах неровными шагами путь её выстраивается по знакомой тропе.       Лес всегда принимает без вопросов.       Там темнее, прохладнее, пахнет сырой землёй и хвоей. Лада идёт, сама не зная куда, цепляясь за ветки, иногда останавливается, прислоняясь к стволу, дышит тяжело, как после долгого бега.       Мысли путаются, но сил размотать клубок у неё нет. Как и желания.       Она выходит к реке случайно.       Вода там тёмная, тихая, отражает клочки вечернего неба.       Лада осознает, насколько внутри неё странно пусто. Даже не больно, только пусто: будто всё уже случилось, а она просто осталась после.       Склонившись к воде, вглядывается в потоки: течение обманчиво-спокойное, а холод от реки почти игривый, не кусается, но обещает остудить и тело, и мысли.       И Лада верит, что это правда поможет.       Стянув через голову праздничное платье, бросая без жалости его под куст и оказавшись в одной сорочке, она бредёт в воду. Сначала только ступни сводит, будто иголками, потом холод лезет выше, в щиколотки, в голени. Войдя по пояс, она стоит, расставив ноги, чтобы течение не сбило.       Она знает, если шагнуть глубже, то будет иначе. Легче? Проще? Всё равно?       Но шаг не делается, упрямое тело, даже опьянённое хмелем не сдаётся. Голова кружится от выпитого, от усталости, от чужих слов. Звёзды, что потихоньку загораются на небе — уже дрожат над рекой, будто тоже пьяные.       — Смешно, — говорит она хриплым голосом, обращаясь к себе. — Даже на это не могу решиться. Трусиха.       Где-то в камышах шумят лягушки, устраивая перекличку, плещется редкая рыба.       А потом слышится шаг, не резкий, но и с поступью зверя не схожий, и Лада, не сомневаясь, что это человек любопытный рядом, громко обращается:       — Уходи, не на что тут глазеть.       Ответа нет, однако ощущение, что кто-то стоит за спиной, глядя на неё неотрывно не пропадает.       — Я же сказала, — запнувшись, она морщится, едва не упав вниз головой. — Ай, к чёрту.       И всё-таки оборачивается. Из тьмы, между деревьями выходит фигура. Медленно, осторожно, не скрываясь, но и не вторгаясь.       Сначала она замечает череп: бычий, рогатый, огромный, белёсый в лунном свете. Его пустые глазницы смотрят сквозь неё.       Лада замирает.       — А я думала, хуже не будет, — бормочет она, надломленно хохотнув. Он останавливается у самой кромки воды, не подходя ближе. — Ты… — язык заплетается, а девица, подслеповато щурясь, всматривается в гостя названного: — Ты настоящий? Или это мне уже мерещится?       А потом Лада слышит низкий голос, не грубый, но и не ласковый, чуть шероховатый, словно человек не привыкший к беседам.       — Если бы мерещился, — спокойно звучит он, — ты бы уже шагнула дальше.       — А ты, — сглотнув, она кивает в сторону леса: — Ты всегда так подкрадываешься?       Он чуть склоняет голову, черепушка повторяет его движение, чёрными пропастями вглядываясь в её растерянное лицо.       — Я не подкрадываюсь. Я хожу так, чтобы не мешать.       Фыркнув, она трясет головой, оглядываясь, растрёпанные волосы бьют по лицу.       — Ну, поздно. Ты уже мешаешь.       Девушка пытается скрестить руки на груди, но получается не с первого раза, и, пошатнувшись, она опрокидывается назад с громким всплеском. Неловко барахтаясь, всё же встаёт. Шатаясь, промокшая до ниточки, однако с гордо поднятой головой.       — Я вижу, — только и отвечает ей гость глухо после зрелища.       Он не делает ни шага вперёд. Не протягивает руки, не пытается образумить, отговорить.       Вода тянет вниз, холод сковывает, а сорочка промокла насквозь. Она чувствует, как тело начинает крупная дрожь бить предательски сильно.       — Ты зачем здесь? — вопрошает Лада севшим голосом, не совладав с любопытством, — только не говори, что боги послали меня спасать.       — Я шёл к реке, — констатирует просто: — Ты уже была здесь.       До чего странный! Она усмехается, но улыбка не держится в уголках её посиневших губ:       — Даже боги опоздали, я уже всё решила.       — А стоишь так, будто ждёшь, что речка решит за тебя.       Лада резко вздыхает, с налётом вызова:       — Если и так?       — Тогда это будет не твоим выбором, — без жалости или следа упрёка, серо отвечает он.       Лада колеблется, раздражается, и ловит мысль на том, что действительно ждёт, чтобы кто-то решил за неё. Как решил, что её жизнь ей не принадлежит — ведь боги помиловали, а значит она обязана служить, как решил, что она не имеет права выбирать кого любить — ведь жрице невольно семью создавать с обычным человеком, как решил, что честь семьи — важнее её сердца, ведь что подумают другие. Как Драган, тот, кого полюбила вопреки всему — её саму не выбрал, а она смирилась. Должна смириться.       — Чёрт с тобой, жрец, — выдыхает сквозь зубы.       И делает шаг назад. Потом ещё один. Вода отпускает не сразу, неохотно, путаются ноги в водорослях, ил хватает за пятки. Но всё же она выходит на берег, тяжёло дыша.       Колени неожиданно подгибаются и она оседает прямо на влажную траву, обхватывая плечи руками.       Холод безжалостно накрывает сразу.       Мужчина медлит, но спустя несколько мгновений впервые подходит ближе. Не пытается с ней заговорить или разузнать в чём дело. Опускается на корточки, быстро, уверенно раскладывает хворост, буднично чиркает огнивом. Искры вспыхивает легко, костёр начинает трещать, а тёплый свет лениво разрезает тьму.       Лада смотрит, не отрываясь, протягивает ладони к огню. Дрожь постепенно отступает.       Ей даже не стыдно, что в ночной рубахе пред незнакомым мужчиной сидит и всё в облипку на ней — позже будет об этом думы гадать.       — Я раньше не слышала, как ты с кем-то разговариваешь, — говорит она негромко, прерывая тишину сгустившегося тенями вечера. — Никогда.       — Я редко говорю с теми, кто не хочет слышать, — он почти не шевелится, находясь с другой стороны костра напротив неё.       Хмыкнув, она ставит локоть на колено и подпирает голову.       Оглядывает его, огромного, в разы больше, чем ей казалось когда издали видела, загадочного в своих объёмных тёмных лохмотьях — так сразу и не углядишь человека.       — А я, значит, захотела? — спрашивает девушка, зевнув коротко.       В её голове всё ещё легко, а то, что гложет душу — пока дремлет лихое.       И, хоть и не двигается мужчина, но Лада вдруг чётко ощущает, что смотрит он прямо на неё — такой взгляд даже если захочется, то не пропустить, чувствуется нутром.       — Только сегодня.       Лада хмурится в замешательстве, трёт глаза. Что бы это значило? Он ведь сам всегда находился на грани. Она даже ни разу не видела его без черепа, не то что говорила.       Они сидят молча, пока тепло не возвращается окончательно в пальцы, в наконец ровное дыхание, в обмякшее тело.       Лада, кажется, всегда была на краю — между деревней и лесом, между семьёй и одиночеством, между любовью и невозможностью быть любимой. Она боится собственной женственности: стесняется тепла, нежности и чувств; внутреннее страстная — внешне колючая и мрачная.       Отталкивает, но при этом ждёт. Её гордость, обострённое чувство справедливости и обида на собственную невидимость заставляют её быть язвительной и колкой. Но за всем этим кроется желание быть замеченной, не как другой вариант, а как единственный выбор.       — Может я просто не создана для любви? — произносит она вслух безмятежно, будто это не её сердце предали и растоптали. Её пальцы гладят веточку, прежде чем бросить её в огонь. — Ну, и правда, кому нужна такая: непутёвая, паршивая овца. И правда, лучше бы боги забрали меня.       Где-то в густой кроне кричит ночная птица, угли трещат, посылая искорки в небо, речка с влажным всплеском облизывает берег, прерывая молчание. Луна покачивается на ветвях деревьев, слабо, лениво освещая их островок.       Лада ответа не ждёт, но он звучит спустя время, когда костёр после себя оставляет лишь горячую землю и горстку пепла, а она, сонная, разморенная страхом пережитого и выпитым хмелем, уже и забывает о чём речь шла:       — Ежели сама себя достойной не считаешь, так почему другие будут? — он поднимается бесшумно, держась на расстоянии, и к лесу прямо поворачивается со словами: — Пойдём, пока искать тебя не кинулись.       Идут неспешно, кратчайшим путём, в пути не разговаривают, да и шагают они больше порознь — Лада следует, временами спотыкаясь, пока жрец ведёт, не оглядываясь. Уже скоро слышатся голоса ещё отмечающих свадьбу — крики и смех заставляют поморщится, и девушка взгляда намеренно не отрывает от силуэта черепа, что в лунном свете пятном выделяется и её проводником в темноте является. Сама бы ещё долго бродила — лес путать любит, немало голов дурных погубили трясины и ямы на зверей выкопанные.       Жрец резко встаёт, как вкопанный, дальше не ступая.       Лада выходит за ним и наконец взгляд поднимает — к дому её родному вышли, только с другой стороны. Знакомо лает Дунай, горит лучинка в окне — с Ганной сиделка возится, пока родители не вернулись с празднования.       — Спасибо, — обнимая себя, поверх уже высохшей сорочки, и повернувшись к нему, вырывается у неё неожиданное: — За всё.       Он чуть наклоняет голову, и в его доселе безразличном голосе, вдруг чудится толика любопытства:       — Сама вышла из воды, жрица. Это был твой выбор.       И ступает обратно во мрак, что благосклонно принимает его как дитя своё.