Он твой мальчик

Пчёла ныряет в полутёмное нутро подъезда, стряхивая налипший на плечи ноябрьский снег. Плитка под ногами становится скользкой, и он, сплёвывая мат, хватается за поехавшую стену. От коньяка в голове тепло и ватно, мир сам собой скругляется и мажется маревом. Пчёла, держась за неверную стену, набегает на ступеньки неровными волнами, поднимаясь всё выше и выше. На пролёте между вторым и третьим заканчивается свет. Под ногами хрустят осколки выбитой лампочки. Пчёла, встряхнувшись, сжимает в кармане мокрого пальто ствол. Туман в голове расступается, замыленные глаза приходится протереть. В подъезде тихо, слышно только шумное дыхание и стук снега в окно пролёта. Пчёла, хватаясь за перила, осторожно заглядывает наверх. Свет с верхних этажей пропадает в тёмной яме его пролёта. Пчёла, обходя осколки, тихо ступает на лестницу, вытаскивая из кармана зажатый в побелевшей руке ствол. Когда у дверей его квартиры обнаруживается обмякший силуэт, коньяк в теле твердеет. Пчёла вскидывает руку, но вместо выстрела до него доносится бессильный хрип. — Это не я, — шершавый женский голос оправдывается за выбитый подъездный глаз. Пчёла поднимается выше, сморгнув. Она стоит, привалившись к его двери. В вытянутой левой руке, сжимающей ручку двери, чёрным дулом зияет давно не табельный ствол. Правая, как приваренная, прижата к телу. Впотьмах не видно ни мела лица, ни бисера пота по лбу, ни тусклых, убитых глаз. Только кровь, ставшая чёрной, стекает по прижатому к животу белому пуховому платку, грязью комкуясь у женских ног. Пчёла узнаёт, но ствола не разжимает. Без толстых кос по спине, обрезанную по самые плечи, в распахнутой неуставной шубе, крупно дрожащую в лихорадке. — Озверела? — бросает Пчёла, дёрнув вытянутой рукой. Она только молча откидывает голову к двери, закрывая свербящие глаза. Пчёла последовательно зло выталкивает выдох, убирает ствол и поднимается к своей квартире. Ей бы хотелось удержаться на ногах, но вместо этого она сползает по крепкой двери, теряя стойкость. Рука с дверной ручки соскальзывает, ствол об неё звякает. Пчёла успевает её подхватить. Потемневший от крови платок из пальцев выпадает и застилает ему ботинки. Холодный и липкий живот её пачкает ему рубашку в раззявленном пальто, а пальцы её вгрызаются ему в плечи. Пчёла весь в ней мажется, перехватывая за талию, и думает, что так она ему мстит.

***

Пчёлкин мается, всё вертясь в кровати, скинув пустой измятый пододеяльник на пол. Из открытого окна со двора несёт цветущей сиренью. Пчёлкина душит майская ночь и бессонница. Он остался сегодня у родителей — скучавшая мать о том почти слёзно просила. Пчёлкин всё перекатывается с бока на бок, изводясь от запаха сладкого чёрно-смородинного неба и зудящих над ухом комаров. Пчёлкин откидывается на спину, уставившись в белёный потолок, когда под дверью проскальзывает полоска света и звук открывающейся входной двери. Приподнявшись на локтях, он вслушивается в голоса по коридору, пока в комнате его не появляется мать. — Витенька, сынок, — мать замечает неспящего сына и останавливается. — Чего там, мам? — Пчёлкин садится в кровати, протягиваясь за скинутым пододеяльником. Фонарный свет холодом шпарит ему спину, всю в мелких рассыпанных родинках. — Пойдём, — мать манит его в коридор. Пчёлкин, размашисто пригладив размахрившиеся волосы, оборачивается пододеяльником и выползает следом. Ирина Станиславовна Майская, сгорбившись, сидит в кухне за столом на месте Пчёлкина-старшего, пока сам он спит молодецким сном до первых рассветных росчерков в небе. — Наина обещала до двенадцати, — соседка поднимает глаза на Пчёлкина, смяв в руках кисти наброшенной поверх ночнушки шали. Седина в волосах уже преобладала, а в волнении на лице проступали глубокие борозды морщин, — Гóра в командировке, а её с выпускного всё нет. Она вот оставила адрес и телефон, да не подходит никто. Соседская девчонка Наина, чья голова часто торчала из правой двери, осталась у Пчёлкина в памяти несуразной и круглой, с масляными толстенными косами, синеглазой, вечно скошенной налево из-за тяжести этюдника, бывшего больше неё. Пчёлкин иногда провожал её домой из школы, если не застревал с пацанами, внимательный к просьбам её при звании отца. Они с пацанами росли и дурели, и со временем Наина стала возвращаться домой одна, без соседа с рыжеватым отблеском на солнце, не сворачивая с пути к золотой медали и общешкольному почёту. Рядом с соседским мальчиком Витей Наине было неуютно и каменно, особенно, когда домой её в редких случаях вели четвёркой, куда она, девчонкой, явно не вписывалась. В редкие вечера, когда дружащие родители собирались друг у друга по квартирам, подросший Пчёлкин, как мог, встречи с гостями избегал. Если не удавалось, вымученно ёрзал — врождённое обаяние нужно было куда-то деть, а Наина была не лучшим сосудом. Пчёлкину с Наиной не о чём было говорить, кроме чего-то отвлечённого, дежурного и вежливого. Наина в его картину не вписывалась. Пчёлкин особо не старался. Полярные, они не притягивались и не отталкивались. Просто были по разным сторонам, разных консистенций, разного цвета. Как дёготь и мёд. — Тёть Ир, — Пчёлкин берёт из соседкиных рук смятый и влажный квадратик бумаги, — всё сделаю в лучшем виде. Попейте пока чаю. Пчёлкин чешет в затылке, шлёпая обратно в комнату, не в восторге от простирающихся перспектив. Там сползающий пододеяльник сдёргивает, рывками надевает штаны и майку, представляя, как далеко пошлёт его стащенный с постели Космос. Наина, стирая рвоту с губ, торопится смыть её в умывальнике. Тело дробится от слабости, а мир перед глазами плывёт и множится. Горло болит, разодранное, тянет прокашляться, но не выходит. Наина опускается на пол, обхватывая ладонями мокрый холодный лоб. Тошнота накатывает волнами, несколько раз приходится порываться к унитазу. Спина от густых волос вся мокрая и от бессилья сгорбленная. Наина прижимается лбом к холодному бачку унитаза, страшно хочет домой и чтоб не кружилась голова. — Айвазовская, — в дверь скребутся, и Наина тяжело отрывает голову. За дверным полотном переговариваются, и Наина щурится, разбираясь. — Айвазовская, открывай, — теперь стучат, но Наина не хочет подниматься — боится, что не удержится. — Ты там жива ещё, эй? Айвазовская! Наина ползёт до двери, сминая коврик для ванной, поднимается на ноги и с третьего раза отодвигает защёлку. Пчёлкин, оттеснив от туалетной двери юнцов с прозрачными намёками, подпирает плечом косяк, спрятав руки в карманы, оглядывает типичную двушку. Выпускной вчерашние школьники отмечали как и положено. Пчёлкин думает, проводы Белого в армию были куда страшнее. — Признаёшь? — спрашивает Пчёлкин, оглядывая скомканную Наину. Тушь поплыла, мини-юбка, в которые втискивались теперь все, кому не стыдно, приклеена к широким бёдрам её трясущимися руками. Коленки красные, в мелком мусоре с пола, полусогнутые. — Блюёшь? Наина запоздало поочерёдно кивает, и Пчёлкин входит внутрь, не спросясь. Вдвоём становится тесно, а когда двигается защёлка ещё и кошмарно душно. Наине кажется, у неё начались галлюцинации от отравления. Соседского Пчёлкина не было ни в начале, ни в середине празднования, но как чёрт из табакерки он явился в конце. Тошнота усугубляется. — Сколько выпила? — Пчёлкин осматривает незнамо когда выросшую Наину на предмет целостности, прекрасно зная, что бывает на таких увеселениях с девочками, вырвавшимися из-под родительского крыла. Наина тяжело выдыхает и разлепляет чистые губы. Пчёлкин кривится от кислого перегара вперемешку с раздирающим ноздри запахом рвоты. — Стакан, — припоминает Наина вкус коньяка на языке, который так ничем и не сбила. — Паль страшная, я отсюда вижу, — Пчёлкин кивает на раковину, — умойся холодной водой и рот прополощи, если всё. И поехали, матушка твоя приходила. Наина при неповоротливых мыслях о матери как-то вся печально оседает. Об отце подумать не успевает. Пчёлкин, взъерошив давно не стриженные волосы, выкручивает кран и тянет её к раковине, толкая наклониться. Чёрные волосы Наины, которые она сегодня по случаю решила не собирать, рассыпаются по спине и сползают с плеч. Пчёлкин сгребает их, насколько хватает ладони, и ждёт, прислонив голову к шкафчику с зеркалом на дверце. Он оглядывает Наину, не ставшую стройной в свои семнадцать, но ставшую похожей на тех голоплечих женщин с блюдцем чая и арбузом, что висели когда-то у Холмогоровых по стенам, цокает как ответ самому себе и наклоняется, чтобы вглядеться в её подтаявшее лицо. Наина выпрямляется, прикладывает ладони к покрасневшим щекам, переминаясь с ноги на ногу на холодном кафельном полу. Она думает, не проблеваться ли ещё раз, но кажется, на этот раз будет желчью. — Поехали, — зовёт Пчёлкин, вываливаясь в прокуренное задверье. Наина не была там уже почти час. Они проталкиваются к выходу. Ночь катится в рассвет, а вчерашние школьники не думают ни расходиться, ни ложиться спать. Наина долго ищет свои босоножки, со страхом представляя, как придётся их застёгивать, согбенной. Она втискивает непослушные натёртые ноги в найденную обувь, неловко прислоняется к стене, чтобы безопасно наклониться в мини-юбке, но застёжка в пальцах вечно соскальзывает, обмазанная маслом, а голова совсем плывёт. Кровь заливает лицо красным, у шеи становится жарко. — Стой, — велит Пчёлкин, уставший от её мучений. Наина слишком размазанная, чтобы угадать в его голосе нетерпение с недовольством. Пчёлкин припадает на одно колено. Наина, покачнувшись, упирается в его плечо кончиками пальцев. Пчёлкин, мазнув глазами по шраму под левой коленкой, щёлкает застёжками и поднимается. — Помаши друзьям ручкой и выходи. — Куртка, — вспоминает Наина, всё ещё красная и кружащаяся, хватаясь за дверную ручку. Пчёлкин клацает зубами и на выдохе запрокидывает голову. — Какая? Наина тычет пальцем в джинсу с великими плечами, выходит, когда Пчёлкин сдёргивает куртку с крючка, и забывает про всех, кто делил с ней сегодня праздник. На улице пахнет рассветом. На улице пахнет новой жизнью, взрослой, полной сбывшихся мечт и чаяний. Наина, застряв на выходе, жадно дышит медленно просыпающимся солнцем. — Ай-яй-яй, — тянет Космос, привалившись к двери машины с сигаретой наперевес. Всё ещё сонный, невинно разбуженный, он взъерошен и колюч.— И это будущее нашей культуры и искусства. Космос с Пчёлой, бывало, подвозили её до дома, если замечали бредущей по улице с тяжёлым этюдником на плече. Иногда им удавалось сунуть свои любопытные носы внутрь и разглядеть там мазки и пятна на белом. В редкие дни Наина сама выуживала цветной лист и разрешала посмотреть. Пальцы её при этом были такими же разноцветными, с въевшимися следами краски, особенно указательный и средний на правой, где обитала кисть. — Я декадентка, — выговаривает Наина невпопад, схлынывая с трёх побитых подъездных ступеней. Ноги в узких босоножках пульсируют и горят. — Кто ты? — морщится Пчёлкин, сбегая следом, стягивая закатанные рукава кофты. — А это такие перцы, у которых ни морали, ни стыда, ни совести, — просвещает Космос, покровительственно взмахнув рукой, — художники. — А отец знает? — спрашивает просвещённый Пчёлкин Наину. Наина, с большим трудом влезшая в рукава наброшенной на плечи куртки, мычит в отрицании. — Посиди в машине, мы перекурим. — Здравствуй, Космос, — запоздало приветствует Наина. — Привет-привет, — Космос отзывается с раскатистым смешком. Наина откидывается на заднем сиденьи, когда Пчёлкин скручивает ей стекло до дыры. Она вытаскивает голову, чтобы дышать, пока силуэты Пчёлкина и Космоса свечами оплывают на потянувшемся с утра солнце. — У тебя это чё, первый раз, что ли? — спрашивает Космос в полуобороте. Наина кивает и думает, что в последний. — А хочешь, всё совсем в первый раз будет? — Ты чё, сдурел? — Пчёлкин подбирается и толкает друга в плечо. — Да сам ты дурак, — отмахивается Космос и протягивает Наине дымящуюся сигарету. — Закурить хочешь? Наина качает головой, отказываясь от щедрости. Её после одной затяжки придётся соскребать. — Ну тогда если будешь звать Ихтиандра — предупреди, лады? — Космос в трёх погибелях склоняется к Наине, отведя руку с отвергнутой сигаретой в сторону. — Как? — Наина сводит чёрные, аккуратно выщипанные маминой рукой брови. Болезненно и впервые. — Ну можешь жестами, если совсем беда, — Космос разводит руками. Наина качает головой, собираясь сказать, что имела ввиду не это. Она выдыхает с протяжённостью в километр и вдыхает, как голодающая. — Что значит «звать Ихтиандра»? — вытягивает Наина, высовывая руки в окно. Голова устало ложится на сгиб локтя. Волосы блестят, скатываясь волнами. — Блевать потянет — скажешь, — Пчёлкин затягивается, глядя на медленно розовеющее небо. — А когда отпустит? — Наину скатывает с крутой горки в мягкий воздух, глаза закрываются сами собой. — Завтра, — Пчёлкин хохочет, пока ещё снисходительный к чистоте и невинности. — Э-э, декадентка, — Космос стучит Наине длинным пальцем по свисающей руке, — не спи. Мы тебя у дома дёрнем — худо будет. — На, пожуй, — Пчёлкин вкладывает ей в пальцы мятную пластину жвачки. Он жевал её, если не курил, и мята мешалась с сигаретным дымом, кружа голову почти всем девчонкам. Пчёлкин в монашеский скит никогда не собирался, медовый, а оттого липкий и сладкий. Наина сосредоточенно раздевает жвачку, запихивает её в рот и натужно жуёт, убирая обёртку в карман куртки. Силуэты на небе исчезают. Остаются только картонные макеты типовых домов, новорождённая листва на деревьях, гнутые фонари и толстые полосатые трубы заводов с точками красных огоньков. Всё это дёргается и убегает от неё, когда Космос заводит машину. Пчёлкин крутит зеркало заднего вида, чтобы уплывающую Наину видеть. Ослепший Космос за это бьёт его по рукам, и Пчёлкин убирает глаза в зеркало боковое. Наина в отражении то и дело стягивает мини-юбку к коленям, розовую, ей не подходящую, надетую впервые. Запахнутая внахлёст куртка прячет высокую грудь — больше, чем у половины её сверстниц. Ремень давит на живот. Наине неудобно и хочется вылезти из всего и насовсем. Дома всё бегут от неё, слепые и одноглазые, деревья шарахаются, и только ветер торопится накрутить её волосы себе на палец. Ей кажется, она едет на карусели — так все перед глазами в одно сливается, пока собственный дом, наконец, не вырастает прямо под носом. — Ну давай, декадентка, — Космос оборачивается, — с почином тебя и бывай. — Спасибо, — Наина возвращается в салон и порывается поднять стекло. Космос жестом её останавливает. Наина жмёт плечами, кивает, открывает дверь и смотрит в этот распахнутый рот, гадая, как же можно вылезти из машины с минимальными потерями для собственного достоинства. Рассудив, что достоинство потерять нельзя, она неуклюже вылезает наружу и хлопает дверью. Космос на водительском морщится, прощается с Пчёлкиным и давит на газ. Наина нетвёрдым шагом меряет асфальт в трещинах до подъезда, замирает рядом с урной, выкатывает рубцеватый от зубов комок жвачки и двигается дальше. Пчёлкин молча идёт рядом, вынув руки из карманов, припоминая, что в последнюю их встречу она всё ещё носила ленты в волосах, прятала свои смешные коленки в длине школьной формы и поправляла скользивший с плеча ранец. Они поднимаются на этаж целую вечность. Наина собирает всю грязь с перил и боится, что не дотянет до финиша, пока Пчёлкин, наконец, безногой статуей не приваливает её к родной двери. — Стой здесь, матушку твою позову, — Пчёлкин открывает свою квартиру, пропадает в гречишном меду коридора и появляется оттуда вместе с Ириной Станиславовной Майской. Она рассыпается в благодарностях, потрепав его по щеке, и с мягким укором взглянув на дочь, терзает замочную скважину тремором рук. — В следующий раз, если от коньяка будет нести спиртом и он не будет стекать по бутылке как масло — не пей, Айвазовская, — советует Наине Пчёлкин, наклонившись. Он подмигивает ей и исчезает за своей дверью, пока Наина зажимает улыбку в нетрезвеющих губах.

***

В терпком яблонном сентябре Наина, закинув ноги на стену, утыкается в толстую книгу по истории искусств. Медное солнце ползёт по коже голых ног и всё ещё греет, высвечивая венозную гжель, в открытое окно падает умирающий вечер. В дверь настойчиво звонят, Наина переворачивается в мире и выходит в коридор. В выпуклом глазке искажается Пчёлкин без вечной кепки козырьком назад. Наина прячется за блестящей книгой с Босхом на обложке и открывает дверь, ёжась. — Привет, Айвазовская, — Пчёлкин Наине улыбается, рассасывая сладкую карамель. Он смотрит на неё с наклоном головы, обливает мёдом, привалившись к косяку, пряча руки в карманы, и от его лукавых глаз Наине становится неуютно. — Здравствуй, Витя, — Наина плотнее запахивается в плюшевый халат до пят, но Пчёлкин успевает царапнуть её по белой выглянувшей коленке. — Как жизнь молодая, студенческая? — Пчёлкин кивает на невообразимую смесь цветов и форм «Страшного суда», всё держась за дверью. — Всё учишься на декадентку? — На передвижницу, — Наина вся съёживается в собственном теле. — Зачем пришёл? — Георгий Иваныч дома? Переговорить с ним хочу. Наина становится холодом, мрамором, статуей, и вытягивается. Пчёлкин мягко, раскатисто смеётся, тряхнув раннеосенней головой. — Да расслабься ты, Айвазовская, — Пчёлкин успокаивающе и легко хлопает её по мягкому плечу, — я не стучать на тебя пришёл. — Проходи, — Наина сторонится, пряча облегчённый выдох, впуская Пчёлкина в залитую закатным солнцем квартиру. Она теснит его к прихожей, закрывает дверь, крепко прижимая к себе книжный щит, и оборачивается. — Пап! Пчёлкин от резкого окрика дёргается, едва не оседая на тумбу. Наина предлагает ему гостевые тапочки, а сама, в шерстяных полосатых носках, связанных материнской рукой, бесшумно ведёт Пчёлкина в отцовский кабинет, гадая, что бы он получил от отца, если бы Наину всё-таки сдал. — Виктор, — отец Наины поднимается, расправляя могучие плечи и протягивает нежданному гостю сухую дружелюбную ладонь, — рад видеть. — Взаимно, Георгий Иваныч, — Пчёлкин отдаёт рукопожатие, вслед кивнув, действительно разглядывая в его глазах не протокольное гостеприимство. — С чем пожаловал? — Георгий Иванович возвращается в кресло, по привычке начальствуя даже дома. — Кофе хочешь? — Кофе? Можно, — Пчёлкин согласно садится в кресло напротив, щурясь от бьющего по глазам медного солнца. — Наина, принесёшь нам кофе, если не трудно? — Наина ловит синие отцовские глаза в свои такие же. — Принесу. Наина закрывает за собой дверь, вынимает свой тёмный силуэт из размытого стекла и замирает неподалёку, так, чтобы уловить суть, обнимая себя за плечи вместе с толстой книгой. Пчёлкин, словно зная, что где-то там нагревается пара лишних ушей, говорит тихо, без эмоций, сдвинув кресло в холодеющую тень. Отец Наины внимательно его слушает, сдвинув брови на высоком лбу, сосредоточенно кивая, вытянув вперёд сцепленные замком длинные пальцы. Наина со вздохом уходит в кухню, закинув историю искусств к себе на кровать, раздосадованно поправляет кое-как завязанные волосы и гремит там посудой. Когда она возвращается в отцовский кабинет, Пчёлкин не успевает обрезать мысль. — … не мог быть он, Георгий Иваныч, он всё время маячил передо мной, — говорит он, переводя взгляд на появившуюся рядом Наину. Пчёлкин помогает ей с подносом, где дымится кофейник, инисто блестят кубики сахара, морозно белеют сливки, и пристраивает его на чистом квадрате стерильного стола, задевая её плюшевое плечо своим. — Извини, Айвазовская, — бросает он, возвращаясь в кресло. — Спасибо, дочка, — властно кивает отец, и Наина с коротким кивком уходит, а за дверями обхватывает ладонью задетое плечо — оба плеча, и замирает рядом, не оставляя попыток всё разузнать. Она долго стоит так, перекошенная, тихо радуясь, что мать сегодня позвала в гости сестра, пока, наконец, не слышит скрежет ножек об пол. Она стрелой мчится к себе в комнату, плохо притворяясь занятой, а отец из кабинета громко просит, — Наина, дочка, проводи Виктора. Наина, запутавшись в ногах, выходит в коридор. Пчёлкин поднимается из кресла, жмёт отцу Наины руку и задумчиво прикусывает губу изнутри, изнывая от желания покурить. — И вот, что ещё, Витя, — окликает его Георгий Иванович, оставаясь стоять. — Я знаю, чем занимаетесь ты и твои друзья. Я не стану тебя отговаривать, не стану тебя учить — у жизни это выйдет лучше, чем у меня. Хочу сказать только одно: не завяжешь, тебя убьют. Но не жди этого от чужих. В таких делах первыми приходят свои. — Спасибо, Георгий Иваныч, — Пчёлкин, помолчав, кивает. В тоне отца Наины нет снисхождения, пренебрежения, угрозы. Доброжелательность, искренность, давнее знание сути и следствия вещей — всё, что Пчёлкин может уловить. — Я вас услышал. — Очень на это надеюсь. В коридоре Наина мнётся с ноги на ногу, подпирая собой дверь. Пчёлкин выходит из отцовского кабинета гружёным мулом. — Папа помог? — спрашивает Наина, сторонясь. — Помог-помог, — отзывается Пчёлкин, тряхнув головой. Он оставляет гостевые тапочки в углу прихожей, как-то медленно обувается и вырастает перед Наиной. Наина из-под его глаз выскальзывает, опасаясь быть задетой, освобождая для него дверь. Пчёлкин справляется с замком, хватается за ручку, но оборачивается к Наине с долгим взглядом, оставив его без былого лукавства. Наину тянет поёжиться, стереть себя с лица земли и нарисовать заново — лучше, чем черновой набросок. — Учись, Айвазовская, — говорит Пчёлкин, — как дедушка Ленин. Ну, пока. Он дёргает на себя дверь и выходит, минует родительскую квартиру и исчезает в пролёте, быстро сбегая по ступенькам. Наина, прижавшись головой к косяку, слушает, пока не затихнут его шаги, а после идёт к отцу. — Зачем Витя приходил? — спрашивает она, уткнувшись подбородком в серебряную отцовскую голову, складывая руки у него на крепкой груди. — Просил за друга, — отвечает отец, накрывая ладони Наины своими. — Ты поможешь? — Помогу, — размеренно кивает отец. — Хочу спросить у тебя, ответишь? Отец поднимает голову и Наина отстраняется, допуская, что Пчёлкин всё-таки проговорился. Наина не брала с него никаких слов о молчании. Это как-то по умолчанию осталось между ними, как перегородка стены, делящая их квартиры. — Смотря о чём будешь спрашивать. — Тебя с Виктором что-то связывает, кроме общей лестничной клетки? — Нет, — отвечает Наина без колебаний, второй раз за вечер пряча выдох облегчения. Оба плеча всё пульсируют. — Хороший парень, — отец отводит глаза в пустую дверь, будто спина Пчёлкина всё ещё там есть, — пока хороший. Головастый, из него мог бы выйти толк, если бы он захотел. — Что значит «пока»? — Наина сводит брови, не относившая Пчёлкина ни в какие известные категории. — Разве можно перестать быть хорошим человеком? Проступки отменяют все добрые дела? — Можно перестать быть человеком, дочка, — с тяжёлым выдохом отвечает отец, поглаживая Наину по щеке, — и это самое страшное.