Ты его девочка

Мелкий дождь оседает пылью на полированной крышке гроба. Кладбище растекается слякотью, земля ночью копалась как масло самой большой жирности. Тощий священник с жидкой бородой машет курящимся кадилом, пока Ирина Станиславовна Майская всхлипывает в отвердевших руках дочери. Наина пусто смотрит на гроб, наполненный отцом, сжимая мать. Страна развалилась этим летом, и Георгий Иванович Майский решил уйти вслед за той эпохой, где родился и жил. Наина всё смотрит на его восковое лицо в химии морга и не видит, как машины на отцовские похороны то и дело приезжают. Коллеги, друзья, знакомые, даже те, кого он когда-то отпустил — все они здесь, но Наина стоит одна. Одна она и гроб вместе с отцом. Пчёлкин привозит родителей на кладбище, холодея при одном только взгляде на кованую чугунную ограду, выкрашенную в чёрный. Он помогает матери выйти, закрывает дверь за отцом и стоит в шаге от входа, раскручивая в пальцах хрусткий тубус сигареты. Пчёлкин видит каменную Наину уже отсюда — изваяние у надгробной плиты. Она вся вытертая, наждачкой изрезанная и пустая. Пчёлкин, прочистив горло, шагает за ограду, туда, где женскими неуёмными слезами разлилось горе. Мать Пчёлкина сердечно прижимает к себе мать Наины, выражая соболезнования, и передаёт соседку мужу. Она берёт в свои мягкие ладони мрамор лица Наины и пытается его отогреть. Наина кивает китайским болванчиком, забивая руки соседкой. Отец Пчёлкина обнимает её крепко, но трепетно, познавший боль утраты ещё на войне. Наина кивает и ему, держа руки в воздухе, говорящая с бестелесными призраками. Перед глазами был один лишь отцовский гроб. — Айвазовская, — Пчёлкин касается чёрного плеча Наины, выразив соболезнования её матери. Широкоплечий юнец рядом с ней вскидывает голову в пшеничных кудрях, на него уставившись. Наина поднимает на Пчёлкина глаза и ничего не видит. Глаза у неё больше не синие. Глаза её — грязные подъездные стены у Беловых после взрыва гранаты. Пчёлкин тянет Наину к себе мелкими рывками, пока рука его медленно ползёт по спине к другому плечу. Наина щекой касается его чёрной горячей рубашки. Формалиновое лицо отца остаётся в её глазах. — Мои соболезнования, — Пчёлкин сжимает плечо, до которого добрался. Широкоплечий юнец красноречиво глядит на тикающее золото, застывшее на запястье. Наина не знает, что со всеми принесёнными ей соболезнованиями делать. Сказать за них спасибо? Наина не знает, что делать с горем. Священник замолкает и кадило останавливается. Гробовщики готовятся закрыть гроб и отдать его земле. Все присутствующие смотрят на Наину, ставшей главной по умолчанию, как у всех королевских семей. Поздний ребёнок, Наина была самой любимой во всём их дворе обоими родителями сразу. Отец хотел оставить ей в наследство всё, что насобирал за жизнь: от денег и званий до простых мыслей и слов. Наина отходит от Пчёлкина и шагает по глянцевому асфальту, не слыша даже стука своих каблуков. Пчёлкин спорит сам с собой — сломается или нет? Наина останавливается у гроба. Вокруг цветут цветы пластмассы с лентами чёрными в золотом. Наина не хочет касаться трупных рук — она хочет запомнить отцовское тепло, прежде всего на щеках, о которых в далёком детстве дурацкие дворовые мальчишки отпустили сотню шуток из разных категорий. Пальцы Наины застревают в кармане. Кто-то думает, она принесла отцу табельное оружие. Твёрдые погоны, яркие и совсем свежие с жирной генеральской звездой и двуглавым орлом над ложатся отцу Наины на грудь, туда, где парадный мундир увешан медалями. Наина больше не смотрит в гроб. Она возвращается в людскую гущу, затихшую как перед штормом. — Отвезёшь меня домой? — Наина наконец разглядывает Пчёлкина. — Но похороны, Наина, — широкоплечий юнец находит её руку. — Мне не хватит сил, — Наина руку высвобождает. — Поехали, — кивает Пчёлкин. Наина целует мать в висок, принимает поцелуй от тётки и идёт по берегу людского моря, что уже начинает волноваться, предчувствуя вечную разлуку. Перед тем, как оставить кладбище, Наина снимает с головы чёрный платок и оставляет его развеваться на пике забора. Пчёлкин, убедившись, что родители справятся сами, идёт за ней следом. Зелень плаща под мелким дождём становится истоптанной и мятой, а мёд волос комкуется вьющимся сахаром. Пчёлкин закуривает, торопясь забить сжимающиеся лёгкие дымом. Ему не нравился запах смерти. — Наина, — широкоплечий юнец выбирается за ворота, настырно шагая за Наиной след в след. — Да что ж ты непонятливый такой, пассажир, — Пчёлкин оборачивается, выдыхая сизый дым, — не видишь, девушке плохо? Не до тебя сейчас. Широкоплечий юнец не воспринимает Пчёлкина как препятствие. Только как классового врага. — Наина, — повторяет он, упорно обходя Пчёлкина. Тот недобро усмехается, качнув головой. — Поезжай домой, Николай, — устало отзывается Наина, прячась за длинным телом машины. — Я говорила — не приезжай. Вить. Пчёлкин снимает сигнализацию, позволяя Наине укрыться внутри. Он проходит мимо расстроившегося Николая, невзначай задевая его плечом, и садится за руль. — Поехали так, чтобы подольше, — просит Наина, откинув тяжёлую от узла волос и невыплаканных слёз голову. Сколотые глаза прячет за подрагивающими веками, зажимая ладони меж широкими бёдрами. Пчёлкин везёт её по Москве, умытой осенними дождями. Наина то смотрит на дряблое небо, то на плывущие рядом машины, то на размазанные дома за стеклом в дождевых каплях. — Не думала, что ты приедешь, — говорит она, разрывая наконец тишину. — Почему? — бросает Пчёлкин, выкручивая руль и не отрывая глаз от дороги. — Вы по разные стороны баррикад, — отзывается Наина, глядя на белые полосы на асфальте. — Херня это всё, — говорит Пчёлкин, — я приехал к твоему отцу, как к человеку, а не как к менту. Наина оборачивается и смотрит на него, протяжно и долго, как можно смотреть в музеях или церквях на лики святых. — Он говорил, ты хороший парень, но пошёл не по той дороге. — Угомонись. Наина опускает глаза, облизывает искусанные губы и замолкает, разглядывая приодевшегося Пчёлкина. Золото на пальцах было тяжелее медового золота волос. Широкий плащ придавал ему больше веса вместе с костюмом. Движения обозначились резче, и в самом нём больше не было того лета восемьдесят девятого, пряного, густого, с привкусом свободы. Пчёлкин теперь пах железом и сталью. — Что за франт? — спрашивает Пчёлкин, вставая на красный. — Николай, мой одногруппник. Ухаживает за мной с первого курса. Такой же представитель интеллигенции, как твой Космос. — И ты его динамишь? — Пчёлкин косит глаза на её абсолютно чёрное тело. Наина бледно угукает. — Не нравится интеллигенция? — Не нравится Николай. Пчёлкин хмыкает и наконец сворачивает во дворы. — Отца, наверное, нужно помянуть, — говорит Наина, когда машина останавливается у подъезда. — Поднимешься? Пчёлкин отгибает края рукава и бросает взгляд на часы. — Пошли, — бросает он, выходя из машины. В квартире Майских мертвецки тихо. Наина замирает на пороге, когда Пчёлкин за её спиной закрывает дверь. Внутри черно от завешенных зеркал. Наина без них чувствует себя запертой. Она выбирается из промокшего пальто, натягивает полосатые шерстяные носки и ставит перед Пчёлкиным гостевые тапочки. Пчёлкин, раздевшись, идёт следом за Наиной в жёлтую от лампочного света кухню, замечая, что за прошедшие два года, в которых они пересекались лишь мельком на лестницах, она будто бы поубавилась — институтская физподготовка ела её тело. — Лимон у тебя есть? — спрашивает Пчёлкин, когда Наина разливает водку по хрустальным рюмкам. Фотография Георгия Ивановича Майского стоит на столе у стены, рядом с его местом, соседствуя со стаканом водки и чёрным куском хлеба поверх. Наина молча достаёт из холодильника кожистый цитрус, моет кожуру и неосторожно, рваным движением, срезает сосок на конце, когда улыбчивый отец с фотографии смотрит ей прямо в глаза. Нож с грохотом летит в раковину. Лимонный сок ползёт в порез и выжигает его изнутри. — Дай сюда, — Пчёлкин забирает из рук Наины лимон и достаёт из раковины нож, пока Наина, морщась, промывает палец от кислоты. Посасывая палец, она уходит в ванную и возвращается с бельмом пластыря на отпечатке. Пчёлкин вручает ей рюмку вместе с долькой лимона. — Помянем, — говорит он, глядя на фотографию в траурной рамке. Хрустальные донья одновременно упираются в потолок. Наина едва не кашляет от оцарапанного горла, от лимона морщится. — Что случилось-то? — спрашивает Пчёлкин, садясь за стол. — Ещё будешь? — Пей, если хочешь, — разрешает Наина горячим от водки ртом. — Ты видел, что происходит. Отец тоже это видел. Половина его коллег перешли на ту сторону, аппарат начал разваливаться, чужих становилось больше, чем своих. У отца не выдержало сердце. Утром он погладил меня по щекам и проводил на лекцию, а в обед мне уже позвонили. Он умер у себя в кабинете, прямо за рабочим столом. Его увозили из управления. Я увидела отца только сегодня. — Как матушка? — Пчёлкин наполняет свою рюмку. Наина качает головой. — Не может заходить в спальню. Сегодня останется у сестры, поэтому хочу успеть разобрать отцовские вещи. Завтра в университете ад. — Не ходи, — предлагает Пчёлкин как очевидный вариант. — Не могу, — отказывается Наина, всё добывая правду из ног. — Поможешь с вещами, если не занят? Пчёлкин не любил всё, что могло связать его со смертью. Смерть он мог лишь нести, но не выносить. Пчёлкин в раздумьях вонзает зубы в нижнюю губу и молчит. — Николай бы тебе помог, — отвечает он, всё грея водку в пальцах. Наина шумно выдыхает, прикрывает глаза, разогреваясь в теле. Она принимает это за ответ и молча направляется в отцовский кабинет. Пчёлкин ловит её за руку. — Ну всё-всё, — бормочет он, — помогу. Наина уходит, прижимая отпущенную ладонь к животу. В отцовском кабинете всё остаётся прежним, в чистоте и порядке, в мягком свете настольной лампы. Лишь посреди стола, камнем в огород, лежит тёмный пакет, сохранивший холод морга. Там, внутри, ещё теплится отцовская жизнь, если не утекла через какую-нибудь тонкую щель. Наина лезет в пакет. Наверное, водка придала твёрдость пальцам — сегодня ещё никто не заметил, как Наина вся трусится. Рука утопает в сложенном кителе с круглыми остывшими пуговицами, огибает лацкан, задевает лампасы, красную корочку и выуживает на свет командирские часы. Настоящие, наградные, вопреки всем суевериям всё ещё идущие. Наина оставляет их на своём запястье теперь уже навсегда. Она разрывает пакет, чтобы не вытряхивать вещи и не рыбачить по одной, и берёт в руки старый, но всё ещё добротный бумажник. Внутри лежат гладкие деньги, но Наине нужны не они. В сетчатом кармане в чёрно-белом квадратике улыбается мать, а рядом с ней, обнажив чёрные дыры от молочных зубов, улыбается Наина, утонувшая в отцовской фуражке. — А ну-ка, — говорит Пчёлкин, вытягивая руку. Наина опять его не замечает, не чувствует спиной, как он задевает её грудью. Пчёлкин пальцами вытягивает из сетки Наину в фуражке. Наина поворачивает голову. Там, на снимке, из-под фуражки уже торчали не в меру толстые косы, которые Наина ненавидела заплетать. Пчёлкин усмехается, размягчённый водкой. В сетчатом кармане находится ещё одна фотография Наины, но уже в собственной пилотке с кокардой. Пчёлкин свистит. — Это ты, выходит, больше не декадентка, что ли? — спрашивает он, глядя на курсантскую форму по телу Наины. — И не передвижница, — подтверждает Наина, но пальцы её всё хранят следы краски. — Обидно, — выдаёт Пчелкин, переводя взгляд на мать Наины. — Тёть Ира красивая. — Красивая, — Наина соглашается. — Я хотела быть похожей на неё, но не получилось. — А на кого получилось? У Пчёлкина на сегодня куча дел, бумаг и цифр, а он стоит и ждёт, пока Наина достанет из отцовского стола потёртый фотоальбом и долистает до середины. — Прабабка, — Наина тычет пальцем в чернявую женщину в цветастом платье, улыбчивую, как сама жизнь, с толстыми косами, змеящимися по высокой груди. — Отец говорил, она была самой красивой в деревне и все мальчишки за ней бегали. Однажды соседская девчонка из-за зависти вымазала ей волосы в смоле, и их пришлось отрезать. Поклонников у прабабки после этого не убавилось. Пчёлкин от прабабки Наины ведёт глаза к Наине самой. Быть может, лет через десять, она войдёт в самый цвет и тогда перестанет зажиматься каждый раз, когда Пчёлкин оказывается рядом. Если Пчёлкин ещё будет оказываться рядом — они давно не делят даже лестничную клетку. Пчёлкину, разглядывающему Наину, становится интересно, сколько поклонников бегает за ней самой. — Пойдём в спальню, в кабинете я потом разберусь сама, — говорит Наина, убирая фотографии под сетку и застёгивая бумажник. Сегодня она под глазами Пчёлкина не ёжится, не сминается, не становится меньше. У неё просто не хватает сил. В родительской спальне она разоряет шкаф, обрушивая отцовское отделение на кровать рядом с Пчёлкиным. Они долго копаются в одёжном ворохе, раскладывая их по кучкам, иногда отыскивая страшный раритет. И тогда Пчёлкин вспоминает, что у его отца есть точно такой же или о таком же он когда-то мечтал, и немедленно прикладывает вещь к себе. Наина улыбается и покровительственно разрешает забрать себе всё, что Пчёлкину захочется. Пчёлкину не хочется. Он всё ждёт от Наины слёз, не зная, что будет с ними делать. Пчёлкин умел утешить женщину, но не мог так утешить Наину. Он смотрел на неё, пока она складывала отцовские костюмы, пряталась до половины в шкафу, уходила на кухню, чтобы добыть там пакет. Наина чёрной дырой затягивала его глаза. Пчёлкин думал, это скотство — у Наины горе, от которого она бежит в страшный холод и апатию, а он всё пытает её глазами, так разительно отличающуюся от той Наины, что встречала его в прихожей в дымном восемьдесят девятом. На застеленной родительской постели не остаётся ни одного худого без тела костюма, когда Наина находит на антресоли первый отцовский китель. Георгий Иванович человеком был бережливым и аккуратным, все старые вещи были так хороши, что годились для новых. Наина высвобождает обмундирование из толстого полиэтилена и расстилает его на кровати. Пахнущий нафталином и не такой широкий, как последняя форма отца, китель просится ей на плечи. Наина в повиновении просовывает руки в холодные тканные трубы на глазах у Пчёлкина, который хотел сбежать к своим красным цифрам, потому что призрак отца Наины давил ему на грудь. Наина, разглаживая лацканы, выходит в коридор, освобождает зеркало от плена одним рывком и глядит в блестящую гладь. Широкий в плечах и длинный в рукавах китель всё равно болтается, но Наина оборачивается им, как шалью. Отцом давно не пахнет, но если побрызгать его одеколоном, всё можно исправить. Пчёлкин, прибившись к косяку, склоняет голову. Где-то там, за рёбрами, ему Наину жаль. Ему казалось, отец был ей ближе матери. Пчёлкин часто видел их гуляющими вдвоём, пока жил здесь, а все дворовые вопросы Наины решал именно отец, да так, что вопросов очень быстро не осталось. Пчёлкин до сих пор помнит, как сжалась на его тонком плече сухая широкая ладонь Георгия Ивановича, а его глаза доброго милиционера ласково укололи его смешинкой в щёку. Он попросил, как-то по-отечески, просто приглядеть за Наиной одним глазом, помочь, если не бремя, довести до дома, если вдруг. Пчёлкин кивнул и держал один глаз всегда востро, пока школа не кончилась вместе с беззаботным детством. Пчёлкин, оторвавшись от косяка, идёт к Наине в объятьях старого отцовского кителя. Должен ли он держать слово перед мёртвым? Должен ли он бояться гнева с того света? Должен ли он? — Айвазовская, — голос Пчёлкина падает в хрипоту. Наина смазывает первую слезу со щеки. — Что я могу для тебя сделать? Наина оборачивается. Ничего уже нельзя исправить. Не в момент, когда маслянисто блестит свежая земля. Наина смотрит на Пчёлкина, на больше не соседа, на того, кого она потом поклянётся искать и ловить, служа народу, служа закону. Она со всем смирилась ещё в шестнадцать, совсем со всем, и с тем что будет, и с тем, что никогда не. Это был удивительный дар, посланный Наине незнамо кем, либо свыше, либо из самых низов. — Погладишь меня по щекам? — Наина усмехается, лимонно и водочно. Наина ломается, но только на треть. Наина не спохватывается, что просит о том не того и не там, не вовремя и не так. Наина смиренно ждёт. Я не в праве просить тебя о таком, не в праве требовать с тебя слова. Но если ты мне его дашь, я этого никогда не забуду. Пчёлкин, шумно втянув носом запах близкого нафталина, трёт Наине плечо внешней стороной пальцев. Золото на безымянном касается бетонной формы, но грома и молнии нет. Пчёлкин тянет пальцы выше, пока они не находят бархат Наининых щёк.

***

Зима растягивает снежные нити по тёмному асфальту, оплетая его по кромке. Пчёлкин выходит из машины нараспашку и зло закуривает, пока пустырь за его спиной заметает белым. Вереница машин напротив мигает ему жёлтыми глазами, и Пчёлкин щурится. Хозяева казино, в котором Космос на днях учинил цирк, устали терпеть его выходки, и решили заявить об этом самолично, чтобы после не было никаких скандалов, наездов, недопониманий. Белый внимательно слушает высокого поджарого мужчину, с молодцами по обоим плечам, так болезненно похожего на почившего Фархада, согласно кивает, принимая его точку зрения, и спокойно объясняет свою. — Мне бы не хотелось, чтобы конфликт интересов возник из-за такой мелочи, Саша, — говорит его оппонент, доверительно, мягко, но при том не лебезя. Точёное лицо гладкое, без складок, уверенное и приятное. — Я вас услышал. Я могу поговорить с начальником безопасности вашего казино? — спрашивает Белый, в сотый раз жалея, что вообще ввязался во всё это. Копия Фархада кивает и машет рукой. — Оп-па, — хрипло срывается с губ Белого. — Твою мать, — цедит Пчёлкин, сжимая зубы. Фил молчит, но узнаёт вместе с остальными — девчонку, что когда-то прицепили к Пчёлкину, с глазами слишком взрослыми и проницательными, которая одним маем положила всех их, кроме Белова, под свою кисть. Наина, подобрав подол шубы, выходит из машины, принимая протянутую руку помощи. Голова прячется за капюшоном, спасаясь от ветра. — Вы знакомы? — спрашивает зоркий визави Белого. — Просто ваш начальник безопасности гораздо симпатичнее нашего, — отзывается Белый. У Пчёлкина на холоде закипает кровь. — Если бы мне тогда на ринге не сломали нос, я бы поспорил, — беззлобно возражает Фил. Пчёлкин лишь утробно бесится. — Саша, — Белый протягивает чёрную от перчатки руку. — Наина, — Наина отвечает тем же, бросая беглый взгляд на жалящего её Пчёлкина. Ещё немного — и лицо её раздуется от яда. — Отойдём на пару слов, не против? Наина не возражает. Белый молча отводит её в тёмную сторону, подальше от клина машин. Пчёлкин, затягиваясь так, что лёгкие начинает жечь вместе с сигаретным тубусом, чувствует в горле клёкот ненависти. Он оборачивается, в половину, не полностью, следит за Наиной боком. Тело спрятано в шубе, непозволительной, неуставной, неформенной. Спина прямая вместе с плечами, сжатости больше нет, а лица за капюшоном не видно. — Расскажи мне по-человечески, как всё было, — просит Белый, поднимая ворот пальто. Чёрт их дёрнул выезжать на этот пустырь, когда ресторанов в Москве — плюнуть некуда. — Космос — наш постоянный гость, — говорит Наина, размеренно, без волнения и спешки, — но в последний месяц он стал многое себе позволять. Другим нашим гостям это не нравится. Айбар с братьями долго работали над местом, где люди смогут спокойно решать любые свои вопросы без напряжения. Космос же, как только употребит, начинает дебош, и с каждым разом его всё труднее унять. Я потратила много времени, чтобы выстроить такую систему, где моё постоянное присутствие необязательно. Но за последнюю неделю меня дёргали трижды. В последний раз Космос был совершенно невменяем, я с трудом вывела его из казино и собиралась посадить в такси, но он уехал сам. Видел бы ты, как мотало его машину. Если он благополучно добрался в таком состоянии до дома… — Хлопнулся, — обрывает Белый. — Насмерть? — Нет, слава Богу. В общем, я понял суть вопроса. Ты сама не могла к нам прийти? — Нет. Космос повздорил с человеком, куда больше чем вы и мы. Айбар еле уговорил его дать шанс нам самим разобраться. Если Космоса не уймёшь ты, это сделают другие. Давай решим этот вопрос, пока можем обойтись без крови. — Давай, — согласно растягивает Белый. — Твои предложения? — Космос либо не употребляет кокаин в нашем заведении и не посещает его в наркотическом опьянении, либо он не посещает его вообще. Думаю, ты и сам это понимаешь. И ещё он должен извиниться. — И кто же этот большой и важный человек, которого Кос так задел? — Кречет из Гольяновских. Ждёт ещё три дня — если вопрос не будет решён, полетят головы. Белый ведёт головой как от душного, липкого, врезавшегося в горло воротника. Только междоусобных стычек ему сейчас не хватает. — Я тебя услышал, — он, наконец, кивает. — Очень на это надеюсь. Айбар предложит вам проехать в наше казино, чтобы как-то закрепить сегодняшний вечер. Соглашайтесь, сегодня там как раз отдыхают Гольяновские, приглядишься. — Ладно, пошли. Наина проходит под глазами Пчёлкина, как под шпицрутенами, и даже не морщится. Она замирает за высоким плечом у Айбара и обращает к Пчёлкину глаза. Снова синие, без следов копоти, но больше не те, что блестели в зеркале заднего вида в машине у Космоса. — Айбар, — говорит Белый, — ситуацию я понял — считайте, вопрос уже решён. Ваш бизнес не сильно пострадал? — Пока нет, — степенно отзывается Айбар. — Рад, что мы услышали друг друга. Не хотите сами посетить наше заведение? Белый оглядывается. Фил только жмёт плечами, а Пчёлкин, сплюнув, выбрасывает тлеющий окурок куда-то в сторону. Космос, похожий на мумию, торчит у отца дома, почти невыездной. Они всё чаще стали общаться склоками, претензиями, недоверием. От той четвёрки, что грудилась в беседке на задках их двора, остались только тлеющие на заре силуэты. — Поехали, — Белый даёт отмашку. Наина ждёт, когда Айбар закроет её собой, чтобы не подставлять спину под ножи от Пчёлкина. Все ножи его плавятся в её глазах. В любимом казино Космоса тепло и дорого. В дверях стоит услужливый, улыбчивый метрдотель, а между двойными дверьми прячутся двое из ларца. Предупреждённые официанты уже готовят любимые хозяйские столики в ресторане на втором этаже, пока сами хозяева вместе с вновь прибывшими гостями раздеваются в гардеробе. Наина освобождает голову от успевшего намокнуть снегом капюшона, обнажая чёрный узел волос. Пчёлкин думает, она не развязывала их с самых похорон отца. Сам он быстро скидывает пальто, не глядя на Наину, с которой Айбар по-джентельменски снимает шубу. Лишь замечает, какой ослепительной синевой вдруг вспыхивают её глаза, и торопится отвернуться, как от лопнувшего солнца. На втором этаже мягко и приглушённо. За плотными шторами прячется круглый стол в окольцовке дивана, ломящийся от нектара и амброзии. Официанты стоят рядком, готовые выполнить любую прихоть, хозяйскую или гостевую. Наина садится с краю, рядом с Айбаром, так, чтобы спина была прикрыта, а перед глазами расстилалось всё помещение. Глаза Пчёлкина горят напротив. Руки с рюмками взмывают вверх сразу же — только Наина и Фил довольствуются гранатовым соком. Беседа завязывается медленно, туго закручиваясь от центра. Языки размякают от щекотливого тепла водки, напряжённые плечи опадают, вилки скребут по тарелкам, звякают рюмки. Наина ковыряется вилкой в осетрине, отодвигает её и тянется к коктейлю из камчатского краба и апельсинов. Пчёлкин больше пьёт, чем ест, а глаза его неустанно соскальзывают в синеву Наины напротив. Айбар рядом с Наиной особо не начальствует, с ней ведёт себя почтительно. Пчёлкин думает, Наина меньше всего похожа на начальницу безопасности деловых людей подобного рода, каких в Москве рассыпалось как грибов после дождя, но на чью-то подстилку она похожа ещё меньше. Слишком прямая спина. Пчёлкин не видел Наину с тех пор, как забрал вещи её отца из квартиры и исчез. Они даже не сталкивались на лестнице, как прежде — их разводило по разным концам Москвы, чтобы свести снова там, где никто этого не ждал. После четвёртого тоста слышится призывное «Наина Георгиевна!» и меж штор появляется обеспокоенная мужская голова. Наина приносит извинения, снимает салфетку с колен и поднимается, оправив синюю юбку, прятавшую колени даже сидя. Пчёлкин делает вдох, когда она проходит мимо. Раньше от неё не пахло ничем, кроме человеческого тела. В утро, когда он забирал Наину с празднования выпускного, к запаху перегара примешался запах чего-то невыносимо сладкого — наверное, Наина впервые неумело воспользовалась духами. В день, когда Пчёлкин приходил к Майским просить за Белова, Наина, по-домашнему мягкая, пахла какой-то тканью, совсем новой и гладкой. Наина, помимо прочего, почти всегда пахла растворителем масляных красок — резким до слёз. На похоронах отца Наина пахла чистотой и холодом. Теперь Пчёлкин ловит от Наины страшно дорогой шлейф, но никакого растворителя больше не чувствует. — Первый раз в жизни вижу женщину в таком деле, — говорит Пчёлкин закуривая. — Наина молода, — соглашается Айбар, кивнув. — Но она умеет мирно решать вопросы, когда это необходимо. Я ещё ни разу не слышал, чтобы Наина решала проблему криком или угрозами. Даже самые развязные гости нашего заведения, уверенные в собственной вседозволенности, никогда не обманывались её внешностью. Однажды я видел, как перебравший гость, спутав Наину не с той женщиной, собрался было пристать к ней, но удивительно быстро передумал, только она на него взглянула. Я слышал, её отец был уважаемым человеком по ту сторону нашей с вами деятельности. Это наверняка его заслуга. Пчёлкин думает, Айбар даже не представляет насколько. — Наина работает с нами сравнительно недавно, но я готов платить ей любые деньги и идти на любые уступки, чтобы наше сотрудничество было долгим, — заканчивает Айбар, аккуратно откусив от говяжьего языка. Пчёлкина так и подмывает спросить, какого рода у них с Наиной сотрудничество, и он наливает себе ещё водки. — Если есть желание убедиться, — Айбар простирает руку вперёд, туда, где простроченными краями смыкаются плотные шторы, отсекая их от прочего мира. Пчёлкин замирает у перил лестницы, откуда виден весь игровой зал. Белый с Филом встают рядом, а Айбар остаётся стоять поодаль, неспешно перебирая мелкие нефритовые чётки. Наина, запрокинув голову, молча выдерживает натиск мужчины в три раза больше её, в полтора раза выше, в несколько раз пьянее. Он орёт, размахивая руками, краснеет, клянёт нового крупье, так некстати оказавшегося совсем молоденькой девушкой с большими глазами, сыплет угрозами и сотрясает воздух. Новый крупье стоит у Наининого плеча, боясь взглянуть на беснующегося гостя, пока напарник сменяет её у стола. Гость, рыкнув, тянет руку с растопыренными пальцами к крупье, но Наина закрывает девушку собой, глазами делая из гостя однорукого бандита. Голос Наины едва слышен, как слышно течение подземных рек, но сила в том голосе бьётся толчками и волнами. Наина указывает рукой на выход, второй мягко касаясь потёртого гостевого локтя. Молодцы за её спиной насупленно готовы засучить рукава. — Видали, что за столом творится? — Пчёлкин кивает головой и оборачивается. За покерным столом один из игроков пользуется моментом, аккуратно меняя фишки казино на стопку таких же склеенных между собой с маленьким всевидящим оком внутри. За спиной умельца, как из ларца, появляются ещё одни молодцы, и пудовые ладони их опускаются ему на плечи. Наина, не выпуская локтя дебошира, смотрит хитрецу прямо в глаза. — Схема, — отзывается Белый. — Что скажешь, Фила? — Молодец, хорошо сработала, — Фил выпрямляется, обхватывая перила обеими ладонями, — красиво. Пчёлкин хочет сплюнуть, да некуда. Он только цыкает, качнув головой, и первым возвращается в отгороженный от остального мир. Наина, разобравшись с желающими нагреть их казино на несметное количество сумм, появляется меж штор и зовёт к себе Белого. Она знакомит его с тем самым Кречетом, оставляет неподалёку своего молодца и возвращается на давно остывший край дивана. — Что это был за серьёзный дядька, Наина? — спрашивает Фил, общипывая кожуру с кружка апельсина. — Толик Болт, — Наина промачивает горло, — у него сеть СТО в Южном Бутово, которая перестала приносить прибыль. Ему нечем платить крыше, поэтому он всё пытает удачу по казино, но как-то не везёт. Сегодня Толик решил рискнуть. В машине в квартале отсюда нашли ещё двоих. — Вот и нет больше Толика, — заключает Пчёлкин, откидываясь на спинку. — Мы решаем вопросы кровью только в крайних случаях, — возражает Айбар. Пчёлкин недоверчиво щурится. — А в других как? — спрашивает он, держа глаза у Айбара на переносице. — Будете смеяться, но по закону, где это возможно. — Слыхал, Фил? — Пчёлкин поджимает губы и тут же их расправляет. — Так вот люди работают. Давайте тогда выпьем, что ли, за безопасность. — И тех, кто её обеспечивает, — Фил стирает с пальцев липкий апельсин и наливает гранатового сока себе и Наине. Наина с беглой улыбкой стучит об стакан Фила, затем Айбара. Рюмка Пчёлкина в её стакан входит тараном. Наина в глазах мягкости не убавляет — они всё плавче, горячим воском сглаживают Пчёлкину сердитые углы лица, от чего тот бесится только больше. — Саня-то где? — Пчёлкин, куснув дольку лимона, даже не морщится. — Решает вопрос Космоса, — отзывается Наина, отправляя в рот целую ложку мелкого бисера чёрной икры. Пчёлкин, вздёрнув голову, тянется к пачке сигарет, раскрывает её и захлопывает обратно. Он поднимается на ноги рывком и появляется рядом с Наиной. — Потанцуем? — Пчёлкин протягивает руку. Наина поднимает глаза. — А то наш начальник безопасности не танцует. — А ты не приглашал, — жмёт плечами Фил. Наина улыбается. Она сжимает ладонь, бегло, чтобы унять дрожь, что принёс ей Толик Болт — все они, важные и непробиваемые, приносят Наине страх, которого не боятся сами. Наина вкладывает пальцы в протянутую ладонь Пчёлкина. Салфетка остаётся лежать смятой вместо неё. Пчёлкин ведёт Наину дальше от столика, туда, где тихая музыка льётся прямо с потолочного неба. Он чувствует в пальцах Наины дрожь, кладёт её ладонь себе на плечо, свою — ей на спину, второй перехватывает её левую. Из-под синего вельветового рукава короткого пиджака выглядывают командирские часы Наининого отца — лишние в этом костюме, с синекаменным кольцом и такими же серьгами в ушах. — Озверела? — Пчёлкин обжигает Наине ухо, голубая рубашка его мешается с синим цветом Наининого костюма. Наина ранит себе висок об его скулу. Вымученно, смертельно устало, без сил. Пчёлкин, пользуясь случаем, делает глубокий вдох. — Я тебя прошу, давай не здесь, — Наина, тяжело моргнув, отстраняется и смотрит Пчёлкину в глаза. — Я зарабатывала авторитет не один год, не хочу, чтобы всё рухнуло в один вечер. — И как ты его зарабатывала, интересно? — у Пчёлкина болит челюсть от постоянного мертвенного сжатия. — Головой, — Наина не позволяет Пчёлкину соскользнуть в грязь. — Ты из-за этого злишься весь вечер? — Ты хоть понимаешь, куда влезла? — Пчёлкин смотрит на Наину исподлобья, не переставая вести её в танце. Он ею, морской, без пены, искристой под искусственным светом о-чарован или же раз-? У Пчёлкина внутри всё мешается и тонет в нескончаемой водке. — Не до конца, — честно признаётся Наина, ощущая себя у Пчёлкина в руках. Она не знает, что будет дальше, даже если пытается набросать эскиз в уголке, чтобы сверяться, когда начнёт работу над самим полотном. Задача на день — дожить до вечера и не продаться. Хотя, быть может, она уже? — Айвазовская, — глаза Пчёлкина входят в Наину, как в рыхлый снег. — Если хочешь поговорить, я сегодня ночую у мамы, — предлагает Наина, рядом с Пчёлкиным теряя отчество. — Айбар и без того уже косится на тебя, что-то подозревая, а я не смогу объяснить ему, почему ты смотришь на меня, как на предательницу Родины, потому что сама не знаю. Не подставляй меня, я тебя прошу. — Ты спишь с ним? — Пчёлкин не сдерживается, не успевает вовремя сжать губы, чтобы промолчать. — Это первый и последний раз, когда я отвечаю на подобного рода вопрос, — спокойно предупреждает Наина. — Ну, — Пчёлкин жмёт. — Нет. Пчёлкин не разбирает, стало ли ему легче. Если Наина не спит с Айбаром, спит ли она с его братьями, с другими басмачами, с кем-то ещё? Пчёлкин держит Наинину ладонь и греет теплом её спину. — Лучше бы ты картинки свои рисовала, Айвазовская, — Пчёлкин сдаётся, больше не могущий кипятить гнев рядом с Наиной. — Лучше бы я научилась рисовать деньги. Это был бы не самый страшный грех. Снег разлапистыми ладонями гладит Пчёлкина по плечам. Сигарета в пальцах становится бессчётной, пока Пчёлкин беспризорником топчется в родном дворе в ожидании Наины. Дома, все на одно лицо, прячутся в морозной дымке, небо зимой похоже на землю — карее и рваное. Пчёлкин прислоняется медовой головой к фонарному столбу, меняя цвет в фонарном свете. Наина приезжает, когда снег сыплется с удвоенным рвением. Ей помогает выбраться из машины широкоплечий молодец — все они вокруг неё Васнецовские богатыри. — Спасибо, Серёжа, — говорит Наина, сдвигая капюшон шубы со лба, принимая из багажника пакеты. — Во сколько завтра, Наина Георгиевна? — у Серёжи, старше Наины в полтора раза, не поворачивается язык отсечь отчество. — Заезжай после шести, должна освободиться. — Понял. С пакетами помочь? — Справлюсь. Поезжай, пока совсем не замело. Серёжа прощается, оценив оловянного Пчёлкина у фонарного столба как ничем не примечательного, и уезжает, спрятавшись в угольно-чёрном авто. — Кто это был? — Пчёлкин выкидывает недокуренную сигарету, уже не ощущая ни языка, ни губ. Наина от табачного выдоха морщится и коротко кашляет, не раскрывая рта. — Серёженька, мой охранник. Бывший спецназовец и очень надёжный человек. Айбар настаивает, чтобы я не ездила одна по рабочим вопросам. — Какие, нахрен, рабочие вопросы, Айвазовская, ты сдурела? — Наину обдаёт взрывной волной. — Ты о матери подумала? А если басмачи к ней заявятся, или Толик твой Болт? А если тебя хлопнут у неё на глазах? На Наину давно не действует крик. На Наину он не действовал никогда. Наина смотрит на Пчёлкина в фонарном свете. На него размашисто падает снег. — Пакеты возьмёшь? — спрашивает Наина. — Тяжёлые. Пчёлкин выдыхает, сжимает зубы вместе с губами, ведёт головой, у которой шея в шипастом ошейнике. Взгляд его бешено мечется по Наининому лицу, где у глаз уже мокро блестит чёрная подводка. Пчёлкин волнами бьётся об неприступную Наину, то ли обросшую панцирем, то ли выдавившую стержень изнутри во всё остальное тело. Пчёлкин помнит её другой, застывшей и сжатой, в каменном холоде и пустоте. Он забирает полные пакеты из её рук и кивает, веля заходить в подъезд. Там они обстукивают друг друга снятыми перчатками, стряхивая налипший снег. В тёплой, пахнущей только что сваренным супом квартире их встречает Ирина Станиславовна — радушно, почти как раньше, но Пчёлкин проницательно видит, как она сдала. Мать Наины несёт пакеты на кухню, радуясь, что Пчёлкин, наконец, заглянул, всё расспрашивает его о делах и устройстве в жизни. Наина в шубе падает на появившийся совсем недавно пуфик. Запах мокрого меха и мороза разливается по коридору, тает под натиском кухонного пара. Пчёлкину на беглый миг становится уютно, когда он, наконец, раздевается, прячет застывшие ноги в новые гостевые тапочки и идёт помогать Ирине Станиславовне разбираться в принесённых дочерью гостинцах. Наина, привалившись к стене, мокнет в отяжелевшей шубе, закрыв глаза. Теперь она часто сидит по прихожим, у себя или у матери, ожидая, пока тяжёлый день смолой сползёт с её забитых плеч. На кухне шуршит целлофан, хлопают холодильник и шкафчики, скрежещет табурет, гремят тарелки и скрипит открывающаяся форточка. — Раздевайся, дочка, — говорит Ирина Станиславовна, принеся Наине полосатые шерстяные носки с батареи. Наина скидывает сапоги и натягивает принесённые носки, пальцы ныряют в мокрый мех за пуговицами, долго ковыряются там, пока шуба не катится с плеч. Наина вешает её на крючок, моет руки в ванной, не глядя на себя в зеркало, и выходит в кухню. Пчёлкин, заняв её место у двери, уже сидит за столом у тарелки с дымящимся рассольником. Наина, поцеловав в висок мать, уходит на отцовское место в угол у белого от снега окна. Ирина Станиславовна, тяжело переносившая навалившееся одиночество, заполняет собой тишину, пока Наина заливает материнским рассольником чёрную икру, растворив в нём ложку жирной сметаны. Пчёлкин, откусывая хлеб, матери Наины улыбается, не без удовольствия наполняясь домашним и искренним. — После смерти Гóры всё совсем плохо стало, — доносится до Наины сквозь стук ложек о тарелочные донья. — Я думала, мы не выплывем, а тут видишь, как вышло. Наина выпустилась, поработала немного, а потом перешла начальником охраны в фирму. Я ещё так удивилась, подумала, молода она ещё для начальника, а это оказалась фирма Артура. Помнишь, кругленький такой, жил над нами? — Артурка Лапшин? — спрашивает Пчёлкин, щурясь одним глазом. Наина глаза закрывает и молча сокрушается. — Да-да, Лапшин, — подтверждает Ирина Станиславовна. — Ну Артурка стал большим человеком, тут и сказать нечего, — Пчёлкин смотрит на Наину. Та отодвигает пустую тарелку, доедает последний кусок хлеба и поднимается. — Чайник ставлю? — спрашивает она, расправляя юбку на сытом, мягком низу живота. — Попейте с Витей, — говорит Ирина Станиславовна, — а я пойду, прилягу. Ты заглядывай, Вить. Наина совсем занятая стала, а мне гости в радость. — Ладно, тёть Ир, договорились, — обещает Пчёлкин, принимая ладонь Наининой матери на своё плечо. — Чай будешь? — спрашивает Наина у плиты, слушая удаляющееся шарканье материнских ног. — Не хочу, — Пчёлкин собирает пустые тарелки и относит их в раковину. Наина, отвернувшись от чайника с незажжённой конфоркой под дном, упирается крестцом в ящик со столовыми приборами. — Веришь? — пальцы её слишком быстро, чтобы перехватить, раздвигают Пчёлкину рубашку, обнажая золотой крест на груди. От мысли о Наининых пальцах по коже у Пчёлкина тугое тепло лопается внизу живота. Длинные, всегда с коротко остриженными ногтями, они были как хрусткие цветочные стебли — гладкие, хрупкие, приятные к касанию. — Не особо, — Пчёлкин качает головой, нагревающийся наполовину. — Зачем крестился? — спрашивает Наина. — Завязывай, Айвазовская. — Мне правда интересно. — Сама крещёная? — Бога выбирать тяжело, — выдыхает Наина, — страшно, что выберу не того. — Сейчас у всех один бог, Айвазовская, — Пчёлкин достаёт из внутреннего кармана пиджака бумажник и раскрывает его. Разноцветные купюры рядком глядят на Наину, все ценные, как одна. — Это кровавый бог, Витя, — Наина отходит к холодильнику, где на второй полке сверху стоит совсем свежий «Наполеон». Она достаёт торт, снимает крышку упаковки и тянется за торчащим из подставки ножом. — Будешь? — Не хочу, — Пчёлкин отказывается. — Ты ещё скажи, ты не ради этого с басмачами крутишься. Пчёлкин красноречиво бумажник захлопывает, чтобы не засветить сетчатый карман, и прячет его к сердцу. Наина молча режет торт на ровные прямоугольники, просит у Пчёлкина блюдце, собирает пальцами крем с ножа и отправляет их в рот, облизывая. Кончик языка нащупывает короткий рубец давнего пореза. Пчёлкин делает неровный вдох. — Ради этого, — подтверждает Наина, отламывая чайной ложкой угол у прямоугольника торта. — Мама на зарплату учительницы не выживет, я на зарплату милиционера тоже. А так у неё полный холодильник, у меня полный шкаф, и все довольны. — Цацки басмачи дарят? — Пчёлкин кивает на синекаменное кольцо на правом безымянном. Как бы ни тускнели Наинины глаза, они всё равно горят ярче всех гранёных камней. — Сама, — отвечает Наина, большим пальцем поправляя тонкий обод. Она ест «Наполеон» стоя и всухомятку, чтобы лучше почувствовать сливочный вкус крема. — Картинки свои продавать не пробовала? — Люди хлеба не видят, а на крупных покупателей у меня пока выходов нет. Да я и не пишу больше ничего. — Хочешь, выведу? Наина смотрит на Пчёлкина. Она помнит его совсем другим, медовым и тёплым, вязким, вбирающим её в себя. Наина отставляет пустое блюдце и садится за стол, сцепив руки в замок и спрятав в них губы. — Не хочу. Я знаю, что происходит сейчас в вашем бизнесе. Не всё, конечно, но знаю. Не сегодня-завтра вы либо перегрызётесь, либо всех вас убьют. Я не хочу потом снова собираться по частям после очередной смерти. — Чё ты там знаешь, Айвазовская? — Пчёлкин недоверчиво морщится. — Откуда? — Космос рассказал, пока я вела его до машины. Путано, конечно — наркотики ещё никому не приносили ничего хорошего. Но я поняла, что смогла. — Баран, — цедит Пчёлкин сквозь зубы. — Он дошёл до точки, — произносит Наина, — в которой не справляется со всем, что сделал и создал вокруг себя. Наина и сама неуклонно к ней подбиралась. В свободные часы, когда на теле не было ни формы, ни клейма начальницы безопасности, она уходила в Третьяковку, пропадая там, пока не выдернут. Наина пряталась в зале Врубеля, а когда картины его увозили на какую-нибудь выставку, она, осиротев, уходила смотреть на «Апофеоз войны», чтобы занять голову счётом черепов. Наина держалась только на искусстве. — Все вы, — Наина поправляется, — все мы до неё дойдём, завтра или через месяц. Космос сидит на кокаине, ты или Саша уйдёте в алкоголизм или в игроманию. Валеру, быть может, это минует. Пчёлкин с тяжёлым вздохом седлает остывший табурет Ирины Станиславовны. То, что происходило сейчас в их бизнесе, было слишком далеко от той мечты, что они себе когда-то нарисовали. У каждого из них был собственный ствол и рука, готовая с ним вытянуться в сторону друга. Один только Фил какой-то нездешней, чистой верой в их дружбу ещё крепил этот квартет не общим делом, не деньгами и не пролитой кровью. — Завязывай с этим, Айвазовская, — говорит Пчёлкин, забывая про недавнюю злость. — Не твоё это, понимаешь? Тебя Георгий Иваныч не для того растил. Если нужны деньги… — Даже не думай мне их предлагать, — предостерегает Наина. — Я найду тебе покупателей, — продолжает Пчёлкин, глядя на чистые Наинины пальцы, измазанные лишь в дорогом, не для молодой милиционерши, кольце. — Толкнём кому-нибудь старый портрет Космоса за бешеные бабки. — Не толкнём, — Наина жмёт плечами. — Космос забрал его у меня и отвез отцу. У меня остались какие-то совсем старые работы, за них никто ни рубля, ни валюты не даст. Так что, быть перебежчицей пока мой единственный выход. — Да тебя же сольют, как ты не понимаешь! — Пчёлкин хлопает ладонью по столу. Наина закрывает глаза, но не дёргается, бегло думая, как бы на грохот не пришла мать. — В этих делах баб держат только ради одного, а ты давно бы стояла у «Интуриста», если бы была на такое согласна. — Ты так говоришь, будто тебя никогда не сольют, — Наина не обижается «на баб». Наину вообще не научили обижаться. — Я знаю, с кем я работаю, да, — Пчёлкин поднимается в страшном желании закурить, — а от басмачей можно ждать всего, что хочешь. — Я тоже знаю, с кем работаю, — Наину не сдвинуть в сторону. Наина этот разговор уже сотню раз прокручивала в голове. — Я выбрала меньшее из зол. — Будут убивать — ко мне не приходи, — Пчёлкин не выдерживает её упрямства и порывается в коридор. Наина ровно идёт следом, прижимается к косяку и смотрит, как рвано Пчёлкин обувается, вешает шарф на шею, зло суёт руки в рукава. Одевшись, он надувает щёки, с шумом выпуская воздух и оборачивается. Наина, бесформенная синева, горит камнями в жёлтом отсвете кухни. — Выйди, что ли, замуж, Айвазовская, — предлагает Пчёлкин, смилостивившись. — За кого-то нормального, который бы понравился твоему отцу. Вон, за Николая. — Николай давно перестал за мной ухаживать. К нам как-то заглянул СОБР по чьей-то наводке, так он едва язык себе не прикусил, когда меня увидел. Зато потом помог найти того самого крота, правда, на классовом враге жениться так и не согласился. Так что никакого больше Николая. — Останешься в девках? — Посмотрим. Пчёлкин, оглядев Наину с ног до головы в последний раз, шагает к двери. Наина следует за ним. Пчёлкин оборачивается, и его обдаёт синевой глубже, чем у неба. Он слабо сжимает кулак, касаясь ровным рядом фаланг Наининого плеча, теперь серого лишь наполовину. — Береги себя, Айвазовская, — пропаще и хрипло просит Пчёлкин. — Ладно, — обещает Наина, кивнув. Пчёлкин, расправив пальцы, несёт их к Наининой щеке, ведёт сверху вниз по бархату, глядя Наине в глаза, и срывается в полутёмный подъездный рот.