Том 1 Часть 3 Глава 4

В троллейбусном депо царила благородная тишь; такая приятная сонная благодать! Горожанин вернулся домой, наведя большую суету и шум. Хоть он и ехал осторожно, объезжая чуть ли не каждую кочку, его внутренние составляющие визжали, как стирающиеся шины. А наводил эту суету буйный пассажир. Бедняга Н. безобразно вопила, как разозленная обезьянка, потерявшая рассудок и силы. Ее крики доносились из глубины салона, стуки кулаков по стенам выскакивали через распахнутые форточки. 105-му, естественно, было неприятно ощущать ее удары и скреб ногтей по новенькой отделке. Тем не менее он терпел и шел по прямой в сторону ворот. Да, сначала он как мог добивался спокойствия от разбушевавшейся девушки, но его слова были для нее упреками и лишними звуками. Она даже не желала слушать, ни-ни!. Вся надежда на разрешение конфликта оставалась исключительно в 7-м. И вот Горожанин пересек распахнутые ворота и попал на охраняемую территорию. Его заметил затаившийся вблизи АКСМ и с чувством непревзойденной радости поплыл в сторону приезжих. За все это время в нем разгорелось желание расспросить дорогих личностей о том, как прошел вечер, и, главное, узреть улыбку на лице любимой девушки. — Доброй ночи, друзья! — поздоровался он, приблизившись. — Что сегодня по программе? Разговор об удачном времяпровождении? 105-й разочарованно опустил взгляд, ощутив себя виноватым. Он постарался быть аккуратнее в словах, дабы не довести до края еще и товарища. — У нас проблема. Прости. Я не был к этому готов. Эмоция в миг пропала с мордашки 7-го, заслышь он пронзительные рыдания из салона Горожанина. — Прости... — с досадой повторил тот и, не став держать в себе этот "колючий комок", отворил переднюю дверь. Зареванная, полностью ошалевшая девушка тут же вывалилась наружу, как инородная густая масса. Ее эмоцию трудно было описать. Скорее, это было нечто среднее между глубоким отчаянием и тяжелым шоком. Слезы лились из ее глаз, как из открытого крана, омывая пылающие щеки, похожие на алые цветы. Она подрагивала и закрывала лицо ладонями, словно боясь лишних взглядов. Для троллейбуса ее истерика казалась невообразимым явлением. Он никогда не видел печали в этих прекрасных глазах, никогда не замечал и доли грусти в ее слогах. А теперь... Заприметив 7-го, Н. немедля рванула ему навстречу. Она припала к его лицевой части, обхватив руками лобовое стекло. — Миленький! Ты мое драгоценное чудо! — ревела девушка. — Боже, что же я такое, в самом-то деле? Не понимаю! Как я могу позволять кому-то говорить про нас такие гадости?! О, прости меня, мой 7-й! — Она медленно сползла к земле, приземлившись на колени. Мягко говоря, троллейбус был ошарашен. Он не мог вымолвить и слова, даже при том, что ситуация была не настолько уж и безысходная. Ему тяжко было наблюдать за слезами возлюбленной, тем более внимать ее крик. Не имея способности вытянуть происходящее, он все же поспешил спросить: — Ну, ну. Не плачь, дорогая. Что случилось? Кто тебя обидел? Девушка помотала головой. — Что случилось? — Сонная 7-ка прибыла невесть откуда. Пока что ею двигал не интерес, а некоторое недопонимание, так как она еще не успела полностью выйти из сладкой дремы. Ее сияющий ангельский корпус попал под фонарный луч, который осветил его целиком. И этот прекрасный рыжий свет так идеально походил на Райское свечение! Оно опускалось вниз, обхватывая кузов троллейбуса с целью забрать невинную душу "домой". В порыве сумасшествия Н. громко вскричала, сильнее вжавшись в мордашку троллейбуса: — Нет! Я не отдам тебя! Что угодно сделаю, но не отдам! Еще не время! Еще слишком рано! 7-й окончательно расстроился. Он тихо, как можно осторожнее спросил: — Боже, ну что же с тобой происходит? — Я не хочу терять тебя, понимаешь? — плакала девушка, вытирая горькие слезы. — Я устала сдерживать в себе это безумие! Пожалуйста... останься со мной. Я хочу любить тебя до конца дней своих, ждать на остановках сего города именно тебя, говорить с тобой, как с самым дорогим существом на свете! Я не смогу пережить разлуки. Прости, малыш... — Тише, дорогая. — Троллейбус наконец понял, о чем идет речь. Он постарался объясниться как можно нежнее. — Я знаю... Вижу, как тебе больно принимать факт списания. Однако поверь мне на слово, когда лелеешь проблему, ее масштабы увеличиваются. Она кочует из души к "живому" и приступает к его поеданию. Потому и напрашивается пусть и не легкое, но все же действие — отмести ее от себя и начать жить новой жизнью... — Нет! — едва ли не подорвалась Н. — Мне не быть на этом свете без тебя! Знай, мне будет дурно, не разверзни свет твоих фар черноту души моей. Она поглотит меня, переварит... А ты сможешь меня спасти! Только ты способен уберечь меня от страшной участи. Оттого я молю, не делай мне больно. Не уходи. — Ох, да? — растерялся 7-й. Он переглянулся со всеми присутствующими, ища какой-либо поддержки. Что ему нужно было ответить на подобное заявление? Возлюбленную ведь невозможно было успокоить прискорбной правдой! Нереально было и привести примеры подобных случаев. И что же тогда? Оставалось только высказать нечто походящее на сладкую ложь, да и то только ради того, чтобы просто утешить беднягу. — Не расстраивайся раньше положенного. Сроки мои еще не подошли к концу. Как видишь, я пока жив, я рядом. Что еще нужно для полного спокойствия? Не волнуйся, моя любовь. Я придумаю что-нибудь дельное. Девушка, не способная оторваться от редкостных объятий, выслушала и снова вытерла слезы. Она прекрасно понимала, что 7-й не имел привилегии менять людские решения. Он ведь не мог предотвратить собственную гибель! Оттого, постепенно осознавая свою беспомощность и бессилие 7-го в данной ситуации, Н. теряла надежду на лучшее. — Пойдем со мной, — предложил троллейбус, попытавшись обеспечить дорогого человека лаской. — Тебе стоит отдохнуть. Я думаю, ты хотела бы остаться со мной этой ночью, верно? Девушка согласно кивнула. — Что ж, сегодня я разрешаю тебе спать со мной. — Он мельком глянул на Горожанина, совместно пребывающего в растерянности, а затем продолжил: — Не волнуйся. Никто тебя не побеспокоит. А ранним утром я доставлю тебя на место жительства. Таков план? Девушка шмыгнула и неторопливо поднялась, как бы приняв действующий способ успокоения. — Пойдем. — Троллейбус отворил переднюю дверь, приглашая Н. войти. Однако своего он-таки не добился. Девушка неспеша побрела куда-то вперед, не разбирая дороги. Ноги, едва разгибаясь в коленях, сами понесли ее тело в неизвестном направлении. Разочарованный 7-й, поглядев на ее отдаляющийся силуэт, отправился вслед, в глубину помрачневшего парка. Он ушел, оставив сестру и Горожанина наедине со своими домыслами. 7-ку, все это время непонимающе молчавшую, окружили догадки и мысли, касаемые всей сложившейся неразберихи. Ведь сломить психику Н. можно лишь несколькими способами: во-первых, только напомнить про неизбежность смерти кавалера и во-вторых оскорбить его натуру. А кто мог сделать и то и другое сразу? Кажется, троллейбус догадывалась... — Да уж, не будь 70-го рядом, все прошло бы более чем порядочно, — выдал Горожанин, неприязненно фыркнув. — Мерзкий тип. Бррр... С такими лучше не связываться. Посчитав, что сказал достаточно, троллейбус тронулся и направился на место отдыха. Действительно, он умаялся за такой продолжительный день. А вот 7-ку не беспокоило чувство усталости. Сон с нее как рукой сняло. Не находя себе места, она пыталась докопаться до истины, или, скорее, продумать наиболее правильное решение. В конце концов нужно развязать нить проблемы. И, вероятно, придется сделать это самостоятельно. Возможно, будет трудно, но кто, если не она? Решено! Троллейбусу следует настроить себя перед тяжелым испытанием, ведь ее умозаключение подразумевало интересную встречу. 54-й вместе со своим пострадавшим другом неторопясь ехали по пустой улице. Естественно, автобус был черезчур озадачен произошедшим, потому и не мог нормально сконцентрироваться на дороге. Он все никак не решался заговорить с приятелем, а тем более расспросить его, в чем состоит дело. Тех скверных слов оказалось достаточно, чтобы принять неприятное умозаключение. Он обижен, причем далеко не от скверностей, переданных ему негодяем. Однако, как посчитал сам 54-й, следовало положить начало диалога, чтобы полностью переработать сложившуюся ситуацию. Тем не менее 82с начал первым. — Ты уж прости меня, друг, — выдал он, стыдясь своей оплошности. — Я не подумал сначала... Не подумал умом-разумом: а могла ли эта быть всего-то ошибка? Я поверил ему, а оказалось, что это просто глупая шутка. Да уж, не ожидал такого от сформировавшейся личности. Если, конечно, он личность, то должен иметь понятие о совести. Коли нет совести, нет и уравновешенности в характере. Как я считаю, у него нет никаких начал в этом плане. Может, они и были, но просто-напросто стали осквернены другими индивидами. — Друг, не в том тут дело, — поправил 54-й, решившись вставить свое слово в противовес мнению друга. — Суть заключается в его не самом здравом взгляде на внешний мир. Понимаешь ли, наш 70-й — больная машина, всматривающаяся в мир глазами чупакабры. Он видит в нас жертв, видит добычу, которую готов с легкостью порубить на куски... Одним словом — сумасшедшая башка. — Ну... — 82-й задумался. — Знаешь, все же я не считаю 70-го "настолько" ненормальным. — Предпоследнее свое слово он явственно подчеркнул. — Да, не отрицаю, может, он и психопат. Но мы не смеем судить, коли не знаем его полного составляющего. — Он сделал паузу в качестве минутки для переваривания сказанного. — Все бывает, брат. А что именно? А то, что даже крышу сумасшедшего возможно поставить на место. Так что тут нужно думать объективнее. — Ты уж прости, но я считаю иначе, — вставил автобус, не потерпев такой вежливости. — Этому идиоту ума не хватит перевернуть все в своей жизни! Вот тебе крест! Зарекаюсь более не подъезжать к его эгоистичной морде! — Ну, раз ты так считаешь... 82с в любом случае был не согласен с донесением приятеля. Все до единого, не считая его самого, разглагольствовали об одном и том же. И человек по имени Н. тоже была не прочь поругаться на негодника... Да даже его собственный брат говорил о нем много гадостей... Создавалось странное ощущение, будто бы был организован некий сговор. А вдруг оно действительно так?... Оскорблять 70-го, тем более называть его психом, было делом несложным, только вот помышлять над истиной, таящейся в глубине его души казалось бредовой идеей. Именно это хотел донести 82-й до окружающих. Он как мог пытался убедить в этом друга, но в очередной раз был отвергнут. Как котенок в колодце... Ну что ж... Ничего с этим не поделаешь. Раз уж никто не хочет верить в положительные стороны негодяя, то пусть продолжают заниматься своей какофонией. Дело закрыто! — Ладно, — не стал спорить ЮТОНГ, — должно быть, и вправду... Мне не стоит лезть не в свои дела, да и в дела 70-го, ясное дело. — То верно! — удовлетворенно выдохнул 54-й. Несомненно он был рад, что друг остался ему предан, даже несмотря на произошедший конфуз. В конце концов люди пользуются приевшимся выражением не просто так. А выражение то: истинная дружба — не разлей вода! Хотя автобус и понимал, что негодяй легко мог испортить восприятие приятеля, используя его доверенность и возможные сомнения, он в любом случае защитил бы только себя. 70-й мог навредить именно репутации 54-го, как репутации кого-то, кто приходился тому злейшим врагом. Конечно, он издевался над многими, но когда он затрагивал честь Метанового, становилось как-то неприятно. Даже более, чем неприятно, скорее, противно. Белый автобус еще немного поразмыслил над своей участью, а затем, для полной достоверности о хорошем раскладе, спросил у 82с: — Что ж, брат — друзья? — Друзья! — подтвердил тот, предоставив 54-му полное успокоение. — Вот черт веревочный! — громко ругался разъяренный старик 130-й, обвиняя 70-го чуть ли не во всех мировых грехах. — Тебе на родном языке объяснить, что ты делаешь?! И как не стыдно так показывать себя при чужих особах?! Отвечай, скот проклятый, чего тебе не хватает в собственной жизни, раз лезешь в чужую? Негодяй стоял твердо, надеясь, что эта напасть пройдет мимо него. Однако 130-й не спешил заканчивать диалог с неприятелем, а наоборот, настойчиво старался выведать истинную причину его выходки. Он сверлил ему в бампер, что прямо-таки светился в ярком свете нескольких фар. А в бампер он смотрел только потому, что 70-й не пожелал развернуть лица к говорящим, вздумав остаться в такой нелицеприятной позе. 66-й дырявил его корпус своим яростным, пронзительным взглядом. Его брала особая злость, касаемая не только происшествия, но и всей личности своего брата. На этот раз он уже с трудом мог простить его очередную гнусную выверку. Он желал дойти до истины в последний раз, ну, а если же и того не выйдет, то пиши пропало! 70-й был непривычно тих. Хоть он и молчал, в разуме его варилась каша: несколько песен разом воспроизводились в подкорках сознания. Автобус напевал их почти про себя, едва слышно, так, чтобы просто перебить прилетавшую в его сторону брань. Тем не менее его попытки были безнадежны, ведь 130-й не отступал от своих намерений. — Станешь ли ты говорить аль трусить, как загнанная в угол псина? Не хочешь покаяться перед обществом, так покайся над родным братом! Не будь гиеной средь моря гнилых шкур! Не бери пример от того подлеца из далеких земель! Тебе напомнить про то, что было когда-то, иль сам вспомнишь те нелегкие деньки? — Шел бы ты, старый! — внезапно вспылил 70-й, рявкнув так, что его собственные стекла на миг содрогнулись. — Гнида! — выпалил 130-й. — Небось все же не помнишь, что с тобой делало зло. И, главное, что оно в итоге сотворило из тебя! Что, нравится тебе такой образ жизни? Нравится злорадствовать, причинять вред остальным? И каков в этом смысл? Одни лишь гадости! Признайся, пес, зачем это все? Чего ради? Неужели накопленные знания довели тебя до подражания? Желтый автобус истерически хихикнул, испуская из себя все накопившиеся эмоции. Его кузов затрясся, подобно крыльям самолета в процессе полета, а из динамиков вырвалось неистовое: — Sei stärker als du selbst! Um zu überleben, musst du tierischen Instinkten erliegen. Wage es nicht, irgendjemanden zu verschonen! Lass sie alle vor deinen Rädern fallen! — Тьфу ты, окаянный! — плюнул на него староста. — Что б тебя! Чертей в разуме неисчислимое количество! — Он обратился к 66-му, отложив серьезный разговор в долгий ящик. — Поедем, друг мой. Делать нечего, оставим его. — Согласен, — громко ответил тот, привлекая внимание неприятеля. — Только вот попрошу оставить нас на минуту. Мне необходимо выложить пару добрых слов на наш Шульбус. На сем моменте внутри 70-го дрогнуло его "металлическое сердце". Оно дернулось, затрещало и кольнуло острой болью, которая, в свою очередь, разошлась по всем близлежащим механизмам. Автобус, потерпев жуткие мучения, нервно квакнул и вернулся в суровую реальность. — Давай по-быстрому, — согласовался староста с Красным и поспешил покинуть мерзкое местечко. Довольно стремительно, особенно для своего возраста, он развернулся и с грохотом кузова поторопился в гараж. 66-й же остался на месте. — Ну, вот ты и доигрался, — фыркнул он, сопя, как разъяренный бык. Казалось, что он заприметил стандартную красную тряпку где-то на корпусе братца и готовился вот-вот рвануть наповал. — Что теперь ты мне скажешь в свое оправдание? 70-й с тяжестью скрипел сломанным мотором, как бы пытаясь дышать почти по-человечески. Он не был в силах ответить. Пред его фарами кружили уже настолько привычные тени, что их уже можно было называть поименно. Они слонялись тут и там, переливаясь и искажаясь в пространстве. Их не мог прогнать голос кого-то родного, нет. На сей раз тени четко демонстрировали свою стойкость. Они, словно слизь, медленно поглощали сознание автобуса. А Красный тем временем, словно издеваясь, продолжал докучать: — Знаешь, порой меня раздражало, что у меня имеется такой негодный брат. Я старался перевоспитать тебя, раскрыть полезную долю ума, однако все мои нравоучения тебе побоку! Тут и говорить нечего... — Он приостановился, пытаясь понять, слушает ли его родственник. — Да, и даже сейчас тебе безразличны мои слова. Я понял. Ну, а чего я, собственно, добиваюсь? Стыдно сказать... И говорить не буду! Прости, брат. Я устал воспитывать, оправдываться за тебя, извиняться. Пора в отставку. Живи в свое удовольствие, делай, что только хочется, и не жди более поддержки с моей стороны. С меня хватит! Более не хочу слышать и знать тебя! Он разозленно буркнул что-то про себя, подытоживая тем самым разговор. — Прощай! — напоследок бросил Красный и поспешил удалиться. Когда звук мотора заглушила черная ночь, а 70-й остался один на один со своими страхами, тени приступили к построенному плану. Они закружили вокруг, танцуя и перекатываясь с места на место. Густые образы постепенно приобретали знакомые черты. Шульбус знает, что такое настоящий страх и страх этот кроется в однозначно простом понятии: смерть. Если бы не такая близкая смерть тогда... если бы не ее угроза, жизнь казалась бы медом. Тени, недруги и те, кем они стали хотят только смерти, чужой машинной крови! И сейчас его уже никто от них не спасет... Ведь теперь все его друзья — и есть тени. К фарам подступили слезы, из динамиков вырвался душераздирающий крик. Автобус остался один.