Часть 4

      Кенни сделал вид, будто наблюдать за ошарашенным выражением племянников, ему кажется исключительно забавным времяпровождением. Хотя на самом деле он испытывал очень странную и до этого неизвестную ему смесь эмоций.       По меркам Подземного мира он был излишне благороден, таща на себе двух совершенно бесполезных спиногрызов. Но Ури побудил Кенни сделать совсем уж невиданный в этих краях поступок: заморочиться с паспортами, чтобы вытащить паршивцев наверх. При этом всём он сделался их попечителем перед законом, который ненавидел и презирал. Товарищи Кенни решили бы, что он где-то отремонтировал бестолковку.       — Ладно, хватит, потом ещё наглазеетесь, — грубо буркнул Кенни, смущённый видом племянников и странным чувством груди. Надо же, а он думал, что у него уже давно нет ни сердца, ни души.       Дети послушно пошли за ним, не спрашивая ни о чем, молча подчиняясь человеку, выведшему их из земного ада. Кенни же некстати подумал, что это хорошо, что сейчас поздняя весна — солнце не такое яркое как летом, не идут промозглые дожди, как осенью и не так студено, как зимой. Самое то, чтобы Леви не окочурился от чистого воздуха и природных капризов.       Первым делом нужно было найти койку на ночь, и Кенни отвёл сопляков в ближайшую гостиницу. То, что вид племянников не сильно подходит для столицы, его не волновало.       — Я плачу деньги, ты даёшь нам конуру, — рыкнул Кенни, когда девушка в гостинице попыталась отказать им и выставить на улицу. От рыка Аккермана она дёрнулась и побледнела, и всё же выдала им ключи от комнаты подрагивающими пальцами. — Благодарю, — язвительно кинул Кенни, пародируя презираемую им аристократию, — и крикни, чтобы нам принесли жратву и воду, — и, схватив ключи, потащил племянников по коридору.       Когда Кенни отпер дверь, дети замерли на пороге, не решаясь пачкать чистую комнату изношенными ботинками и в принципе своим существованием. Среди изысканной мебели они чувствовали себя инородными и грязными. Чистый воздух и человеческое жильё — то, что Микаса успела забыть, и то, что Леви никогда не знал.       — Чего встали? — несколько раздражённо крикнул Кенни и за шивороты втянул племянников в комнату. — Скидывайте лопаря и лаху, будем вашу артиллерию выводить. — Леви с Микасой поёжились.       Воду принёс чопорный мужчина, одетый в форму клерка гостиницы, и, кривясь, оставил её у порога. Кенни обозвал его «бекасом», занёс воду и деловито выдвинул на середину комнаты стул. Первым делом он кинул племянникам новые сорочки, а их старую одежду сжёг в голландке. Леви досадливо цыкнул, наблюдая, как съёживается и исчезает в огне его новая куртка, которую он выменял у старьёвщика только месяц назад. Микаса наблюдала за тем, как сгорают её вещи, с тревогой — в глубине души она страшилась, что однажды дядя может бросить их с братом на произвол суровой судьбы. В таком случае без запасной одежды им пришлось бы очень и очень туго.       Кенни тем временем скинул шляпу и пальто, закатал рукава рубашки и грубо усадил Леви на стул, а затем стал выливать ему на голову керосин. Мальчишка, учуяв знакомый запах, завырывался, и Кенни рявкнул, крепко схватив его за плечи:       — А ну не трепыхайся! А то глаза сожгу.       Угроза заставила Леви замереть, и он зажмурил глаза, вздрагивая от каждого прикосновения дяди к нему. Когда по мнению Кенни керосина было достаточно, он обернул голову мальчишки тряпкой и толчком согнал его со стула. Микаса, увидев, что вроде бы ничего страшного Кенни делать с ними не собирается, сидела смирно, но тоже зажмурила глаза, боясь ослепнуть.       К тому времени, как Кенни закончил с племянницей, принесли ужин. Аккерман не дал клерку занести тарелки в их комнату, и сам таскал еду на стол, двигаясь так, чтобы «бекас» не мог увидеть его сопляков, одетых только в сорочки.       — Налетай, — бросил Кенни, захлопнув дверь за клерком и на всякий случай заперев её на замок. Микаса с Леви робко уселись на мягкие стулья, набитые конским волосом, которые отродясь не видели, но к еде не притронулись, пока Кенни не начал есть свою долю.       После регулярных передачек от Ури они с меньшим зверством набрасывались на мясо или свежие овощи, однако знакомая еда, но сервированная на фарфоровых тарелках, ввела их в ступор. Кенни, толком не спавший прошлую ночь, измотанный оформлением паспортов и внутренними метаниями, просто схватил Микасу за затылок и сунул ей ложку с супом в рот. Девочка машинально сглотнула, а после отошла от оцепенения и начала есть сама. С Леви было труднее: тот смотрел с широко распахнутыми глазами не только на еду и тарелки, но и вазу с хилыми ромашками в центре стола. Это были первые цветы, которые он увидел в своей жизни, и мальчик не мог оторвать от них взгляд. Кенни пришлось впихнуть в него четыре ложки, прежде чем мальчишка пришёл в себя и вывернулся из его хватки.       Прикончив ужин, Кенни поднялся из-за стола, налил воду в таз, и наклонил над ним Микасу. Керосин смывался неохотно, и Кенни хмуро порадовался, что начал с Микасы — сейчас ему ещё хватало терпения на длинные волосы племянницы.       Разомлевший от еды и чистого воздуха Леви не сопротивлялся, когда дядя грубо смывал с его головы керосин, хотя раньше никогда не позволял Кенни помогать себе с мытьём, даже в первые дни, — боялся остаться без волос, а то и вовсе без скальпа. Сейчас же он лишь мычал, когда Кенни был особенно груб. Аккерман-старший страшно ругался на керосин и поганую артиллерию, но, уловив мычание сопляка, старался орудовать мылом полегче — не хватало ещё выдернуть поганцу все волосы, итак доходяга доходягой.       После пытки водой и мылом следовала пытка гребнем. Кенни хотелось плюнуть и оставить всё на завтра, но тогда сегодняшний вечер прошёл бы насмарку. Микаса, уловив настроение дяди, разумно предложила вычесать свои волосы сама. Кенни пригрозил, что если она не вычешет всё как надо, то он пострижёт её налысо, но всё же кинул ей гребень. Леви, как ни отпирался, не сумел выторговать себе такую поблажку.       — Вот же собаки! — не прекращал ругаться Кенни, вычёсывая сдохших и не очень вшей с головы племянника, — да чтоб вас разорвало!       Время подползло к полуночи, когда они закончили, и уставшие дети свалились в кровати, как подкошенные, — Микаса на отдельную, а Леви, как всегда, на общую с Кенни. Сам Аккерман мстительно вылил грязную воду в окно, прямо на задний двор, где курил «бекас». Ощутив сладость от удачной, хоть и мелочной мести, он погасил свет и тоже лёг в постель. Одеяло на кровати было только одно, и Кенни дёрнул его на себя, отвоёвывая у завернувшегося в него Леви свою половину. Тощий мальчишка от сильного рывка подкатился к Кенни под бок, но не проснулся, а засопел Аккерману в подмышку.       — Ну и пёс с тобой, — махнул рукой Кенни и блаженно прикрыл глаза, укрывшись одеялом. Правда, через несколько минут тихо взвыл и накинул край одеяла на Леви, сквозь зубы ругая Ури и тот день, когда Рейсс встал у него на дороге.

***

      Проснулся Кенни, когда солнце толком ещё не показалось из-за горизонта. Леви по прежнему тыкался носом ему в бок и крепко сжимал в руках свой край одеяла. Хмыкнув, Кенни поднялся, оглядел спящую на соседней кровати Микасу и, набросив пальто, вышел на улицу покурить.       Он любил дымить в такое время — никто не лезет, не галдит на ухо, никого не хочется прикончить. Только он, сигарета и Ури. Ну да, даже сейчас он не мог отделаться от этого святоши — вон, шлёпает по улице прямо к нему.       Кенни скривился и тихо рыкнул от досады. Ури тем временем подлетел к нему и заглянул в глаза, ожидая услышать подробности «исхода» несчастных детей из Подземного города. За ним, еле поспевая, как колобок катился его младший брат, тяжело дыша от быстрой ходьбы. Кенни его искренне не любил, хотя это было у них взаимное: Род вечно ныл Ури, что Аккерман когда-нибудь слетит с катушек и убьёт их.       — Да спят они, спят, — раздражённо рыкнул Кенни, — в самой лучшей конуре. — Ури весь засветился и подлетел к двери, готовый прямо сейчас облагодетельствовать племянников друга. Кенни с сожалением выкинул сигарету прямо на землю и зашагал обратно в номер, не заботясь о том, успевает за ним Ури, или нет. Род благоразумно остался дожидаться брата на улице.       Леви с Микасой только проснулись, когда Кенни открыл дверь неизменным пинком. В глубине детских глаз еле заметно для этого мира промелькнуло облегчение. Вслед за Кенни на пороге появился незнакомый им низкий улыбчивый человечек, держащий в руках множество пакетов и свёртков.       — Это что за крендель? — настороженно буркнул Леви, подбородком указав на Ури.       — Тот пришибленный, от которого я таскал харчи, — в той же манере ответил ему Кенни и крикнул в коридор, чтобы им принесли воду и завтрак. Ури тем временем разложил на столе свёртки и принялся их разворачивать.       — Это вам на первое время, — сияя, пояснил Ури и вручил Леви серые брюки и флисовую рубашку. Мальчишка выпучил глаза и по привычке потянулся к ножу под подушкой. Ури не обратил на это никакого внимания, уже выкладывая перед Микасой несколько платьев и замысловатые заколки. — А это тебе, — Рейсс отстал от ошарашенных детей и сунул Аккерману какие-то бумаги. Кенни нахмурился, а потом чуть не застонал в голос: Ури выхлопотал ему место краснодеревщика в крупной артели и приличный дом с личной мастерской.

***

      Идея определить сопляков в школу принадлежала, конечно же Ури. По мнению Кенни Леви бы вполне хватило быть его подмастерьем, а Микасе образование и вовсе было ни к чему — и без него замуж возьмут. Но Ури упёрся и каждый день приходил капать Аккерману на темечко. Так что через две недели Кенни был готов согласиться на что угодно, только бы Рейсс от него отцепился.       Довольный Ури не только договорился, чтобы сопляков взяли в какую-то там гимназию (те бы и обычной школой обошлись, так нет), но и выписал портного к ним домой. Последний был совсем не в восторге от мрачного Кенни, раздражённой скалой нависающего над несчастным работягой, но Рейсс довольно щедро заплатил, чтобы отказываться от этого заказа.       — Будите теперь франтами ходить, — цедил сквозь зажатую в зубах сигарету Кенни, наблюдая как портной крутиться вокруг племянников с мерками. Леви кривился и был готов сбежать в любую секунду, Микаса старалась отодвинуться от незнакомого мужчины как можно дальше и тоже мечтала сбежать. Их останавливала только мысль, что в таком случае к ним заявиться странный Ури и начнёт уговаривать дать портному снять мерки. Рейсс и так таскался к ним довольно часто и постоянно вёл себя с ними, как с детьми. А они были не до конца выросшими взрослыми и вполне могли выживать самостоятельно (просто с дядей это делать было немного легче), но никак не детьми.       Учебный год начался уже месяц назад, но директор гимназии был другом Ури и без лишних вопросов согласился зачислить Аккерманов. Леви, увидев директора скривился, как от зубной боли — внешне тот был таким же добродушным, как и Рейсс. Но Кенни его пантомиму не оценил и выдал смачный подзатыльник, чтобы племянник вёл себя на людях как надо.       — Ну зачем Вы так? — вступился в их немой диалог директор Руа, — школа должна ассоциироваться только с положительными эмоциями, тогда дети будут учиться с удовольствием!       Кенни посмотрел на него как на двинувшегося головой: выучил же он Леви читать и без удовольствий с эмоциями, двинул пару раз и сказал «надо» и всё — паршивец сидел и делал, что нужно.       Увидев, что Кенни не разделяет его мнения, касательно позитивного воспитания и обучения, Руа поспешил отправить детей в класс с находившимся здесь же, в кабинете, их учителями — господином Флагером и госпожой Нут. Но Леви с Микасой остались стоять на своих местах, ожидая прежде одобрения дяди.       — Сажало без нужды не палить, по мурлу холёных не бить, ланцы с берданками не марать. Всё, идите отсюда.       К чести госпожи Нут, преподававшей в женских классах, на напутственную речь Кенни она отреагировала только крайне удивлённым взглядом и взлетевшими к волосам бровями, но быстро взяла себя в руки и увела Микасу в класс. Господин Флагер, который по идее должен был быть более стойким, отреагировал каким-то уж больно глупым выражением лица и широко распахнутым ртом, так что Кенни даже хохотнул с его рожи. Но про себя подметил и узкое мурло, и противные лупетки, сделав вывод, что Леви не повезло с этим Холёным. Хотя, это Холёному не повезло с ними.

***

      К удивлению Кенни сопляки вполне сносно тянули учёбу и даже немного походили на обычных школяров. Леви, конечно, пару раз легонько набил имеющим к нему претензии рёбра, но это только добавило ему шарма в глазах столичной мелюзги. Несколько одноклассников даже приглашали его к себе после уроков, но Леви шарахался от них, как от огня и сближаться ни с кем не спешил.       У Микасы в классе было спокойнее — ей драться не приходилось, а учителя с одноклассницами были в восторге от её вышивок на уроках рукоделия. Микаса от внимания сверстниц не шарахалась, но не изменяла своей привычной молчаливости и после школы сразу же шла домой.       Кенни скалился, когда вытягивал из племянников подробности школярной жизни, особенно из Леви, который приходил раздражённым, а внутренне растерянным и вымотанным непривычным вниманием. Молча помогать дяде в мастерской было для него с Микасой лучшим спасением от жизни на поверхности. Здесь всё было просто и привычно: тишина, простая обстановка и Кенни в пропахшей сигаретами рабочей рубашке.       Самому Кенни переход к мирной жизни показался не столь заметным. Он никогда не состоял в бандах и выходить из них ему не требовалось, да и не убивал он никогда ради самих убийств. Воровал, грабил — да, но чтобы выжить; калечил, отнимал жизни — чтобы отстоять своё место и опять-таки чтобы выжить.       Ури таскался к ним несколько раз в неделю и, как прежде Кенни, сидел и наблюдал за работой Аккермана. Но Рейсс ещё любил поболтать на задушевные темы, на которые Кенни кривился и угрожающе рычал, но сбежать не мог — нужно было выполнять заказы. Однако в те дни, когда Ури не приходил, Аккерман всё равно не мог поработать спокойно: пока сопляки были в школе, в тишине мастерской душеспасительные слова Ури навязчиво лезли ему в голову, а от них было отмахнуться куда сложнее, чем от Рейсса. Кенни несколько раз портил инструмент, пытаясь отвязаться от них, а потом кричал на Ури, когда тот появлялся, чтобы тот прекратил болтать и промывать ему мозги. Ури непонимающе хлопал глазами, а потом украдкой переводил взгляд на мелких Аккерманов, прося объяснений. Но те просто пожимали плечами и продолжали заниматься своими делами — они воспринимали Кенни любым и не задавали вопросов, за которые можно отгрести от дяди.

***

      — Тушку сюда свою принёс, — в один из дней крикнул Кенни из мастерской. Микаса, уже давно вернувшаяся с уроков, даже не вздрогнула от этого окрика, невозмутимо продолжая убирать стружку с пола.       Леви появился на пороге мастерской, как всегда угрюмый и молчаливый. Кинул на дядю взгляд, спрашивающий, на кой он ему понадобился, и замер напряжённой струной. Кенни осмотрел его с головы до ног, отложил рубанок, не спеша закурил и как ни в чём не бывало спросил:       — Что с арабками? — Леви вздрогнул и вдруг как-то весь сгорбился. — Я спрашиваю, что с арабками? — жёстче повторил Кенни, а когда племянник вновь проигнорировал его, в один шаг очутился рядом и глухо рыкнул: — руки в гору поднял. Быстро.       Такому приказу Леви не смог не повиноваться. Вытащил обе руки из-за спины и поднял ладонями вверх. Микаса тихонько вскрикнула и зажала рот рукой, Кенни шумно втянул воздух: обе ладони мальчика были практически чёрного цвета от жестоких гематом.       — Кто это сделал? — глухо спросил Кенни. Леви спрятал от него взгляд, но Аккерман-старший поднял его лицо за подбородок и увидел покрасневшие глаза мальчишка. Того самого мальчишки, который не распускался даже после смерти матери. Что-то дёрнулось в груди Кенни, но в этот раз он не винил в этом Ури. — Это ведь Холёный, верно? — вопрос Кенни не требовал ответа, Аккерман уже обо всём догадался. На этот раз аккуратно схватив Леви за запястье, он широкими шагами вылетел из дома. Микаса без возражений подчинилась безмолвному приказу остаться.       — Господин Аккерман? — директор Руа удивлённо остановился во дворе школы, увидев стремительно идущего ему на встречу Кенни и ведомого им Леви. Однако Кенни даже не замедлил шаг, напротив, не удостоил Руа и краем взгляда. Заинтересовавшись, директор пошёл за Аккерманами.       Кенни же тем временем добрался до класса племянника и бесцеремонно распахнул дверь, до полусмерти напугав господина Флагера. Тот попытался выразить своё крайнее негодование, но Кенни просто скрутил его, схватил со стола указку учителя и с каменным лицом начал размеренно хлестать Холёного по ладоням. Учитель заверещал и стал угрожать полицией, однако Аккерман продолжал неумолимо опускать указку на ладони господина Флагера. На крики учителя в класс вбежал директор, но Кенни не дал ему вмешаться:       — Я всего лишь взимаю компенсацию, — ровным, чрезмерно опасным голосом сообщил он, — посмотрите на руки моего племянника. Господин Флагер помахал над ними своей веткой, и я остался без помощника. За членовредительство полагается компенсация, чем я и занимаюсь.       Ничего не понимающий директор взглянул на ладони Леви и ахнул от шока. Тут же выхватил из навесного шкафчика аптечку и начал предельно осторожно обрабатывать руки ребёнка. Кенни в это время всё так же продолжал орудовать указкой над верещащим учителем.       — А ещё я хотел посмотреть, — криво оскалившись продолжил Аккерман-старший, — сможет ли господин учитель выдержать то же наказание, какое он назначил своему ученику. Как оказалось, кишка у господина учителя позорна тонка.       С этими словами он отбросил указку и выпустил Флагера из своей железной хватки. Учитель упал на пол и впился в такие же чёрные, как у Леви, ладони плаксивым взглядом, не прекращая громко скулить от боли. Кенни не удержался и крепко пихнул его сапогом. Затем, не обращая больше на него никакого внимания, подошёл к Леви, осмотрел обработанные директором ладони, взял бинты и начал умело бинтовать руки племянника.       — Господин Аккерман, — обратился к Кенни директор Руа, — я приношу свои искренние извинения. Мы обязательно разберёмся в произошедшем. Обещаю Вам, что господин Флагер будет сегодня же уволен, а…       — Завались. — Кенни закончил с бинтами, выпрямился и закинул Леви себе на плечо, но в последний момент вспомнил о пострадавших ладонях сопляка, и Леви оказался сидящим у него на руках. Мальчишка смутился и попытался сползти на пол, но руки дяди держали его железной хваткой. — Даже я никогда не опускался до такого, как бы сильно паршивцы не действовали мне на нервы. Больше моих сопляков вы здесь не увидите.       Директор ответил, когда Кенни почти уже вышел из класса:       — Сейчас в вас говорят эмоции, господин Аккерман. Но я прошу Вас не отмахиваться от образования. Пусть не в нашей гимназии, но и Леви, и Микасе необходимо продолжить учиться — было бы неправильно загубить их будущее.       Кенни ничего не ответил, просто молча вышел и понёс Леви домой. Мальчишка больше не рыпался, только устало положил голову на плечо дяди, пользуясь своим положением, и прижал ладони к груди. Никто из них не проронил ни звука за всю дорогу до дома.       Микаса встретила их обеспокоенным взглядом, но, увидев перебинтованные руки брата, немного успокоилась. Кенни ссадил Леви на диван и достал откуда-то бутылку травяной настойки. Леви послушно выпил отмеренную дядей дозу, только скривился от мерзкого вкуса, а потом хрипло и очень тихо сказал:       — Спасибо.       Это было жутко странно для них: Кенни никогда не спасал их, не мстил и уж тем более не таскал на руках, когда они вполне могли идти сами. А они никогда не благодарили Кенни, ни за еду, ни за редкую помощь.       Кенни не был их родителем или опекуном в правильном смысле этого слова. Он мог в любом момент бросить их и уйти навсегда, о чём неоднократно намекал. Они в свою очередь не были его детьми. Сейчас они даже не нуждались во взрослом и вполне могли выжить самостоятельно. Но. Сегодня вдруг появилось это странное для них но.       — Кенни! — на пороге вдруг возник Ури с неизменными свёртками и пакетами, без которых он никогда не появлялся в их доме. За его спиной маячил мокрый от быстрой ходьбы Род. — Кенни, директор Руа мне всё рассказал!..       Кенни закатил глаза и переглянулся с племянниками: эмоциональность Ури их троих в некотором роде забавляла, хотя они упрямо, по-Аккермановски, делали вид, что Рейсс их раздражает и чуть ли не доводит до белого каления. Леви нарочно громко фыркнул и шкодливо завернулся в единственный на диване плед, Микаса невозмутимо ушла заваривать чай, а Кенни плюхнулся рядом с мелким и закурил. Ури занял кресло напротив и заговорил, как всегда эмоционально и открыто:       — …Учитель Флагер долго отрицал свою вину, но потом признался, что его вывел из себя сегодняшний инцидент с его сыном и Леви. Леви же прямо как ты, Кенни, не дал юному Флагеру издеваться над слабым мальчиком… — порывисто рассказывал Ури, раскладывая на столе мази и сладости для Леви. Сам мальчишка краснел ушами и усиленно делал вид, что Рейсс говорит совершенно точно не о нём. Кенни криво ухмылялся на эту историю.       Всё было как обычно, но что изменилось. Что-то очень существенное. Что-то в них, Аккерманах, самих.