Настоящий договор

      — Кабы и этих под себя барон не успел подмять…       — И не говори…       Праздные руки ведут к слабости — или как там говорят в народе? Горьма разделял эти мысли, он всегда считал, что руки должны быть заняты делом, а голова — эти самые дела кумекать да вести. Вот и сейчас он с Берком и Гансом шли к очередной толпе наймитов-новичков, переманивать на свою сторону.       Голова вчера сказал, что нужно больше народу. Заметно больше народу, если они хотят хорошо сторговаться и надеяться на успех в будущем, на землях Шольцов, за рекой.       Морозко разделились на несколько групп по двое-трое и в тот же вечер пошли собирать слухи, общаться с солдатнёй, да наведываться в палатки других наймитов. Вчерашние крестьяне, словно неоперившиеся птенцы — они ещё не возмужали и не обтесали лица под ветрами времени и приключений, их честь не выкована и сейчас плавка, как сырое железо. Стоит столкнуться с ними в битве авторитетов — и мягкое, немощное железо тут же лопнет под силой закалённой стали Морозко, после чего перекупить этих молодых вояк будет не проблемой.       — Вот же паскуда… Я так и знал!       — Тише Берк, давай зайдём сперва.       И вправду, очередной лагерь наймитов, к которому под утро пошла группа Горьмы, была не то окружена, не то поделена с бароновой солдатнёй. Те постоянно ходили в своих белых накидках, в отличии от наймитов, которые ткани напяливали разве что перед боем, а так сейчас сидели у себя в лагере без дела.       Их было около двух десятков — неплохая по размеру банда, как для новичков. Наверное, их капитан не настолько прост, раз смог собрать и денег на найм, и силы на удержание такого количества мужей. Для Адлера такое раз плюнуть, но вот вчерашнему землепашцу… С другой стороны, никто и не обещал, что наймиты эти — не позавчерашняя банда разбойников.       — Здрав буде, мужики!       — И тебе так же. — ответил ближайший человек у входа в лагерь, поднимая в приветствии руку. Каким-то злым или недовольным он не выглядел, уже хорошо. — Кем будете?       — Наймиты Морозко. Я Горьма, а это мои соратники Берк и Ганс.       — А-а, наслышаны, ага. Чего хотите то? — простодушно спросил стражник, одновременно поглядывая на солдатов вокруг. Их и вправду было слишком много.       — С капитаном вашим говорить, дело есть. Пусти, друг.       — Да я бы рад… Только капитан сказал, что к нему никого нельзя. — стражник прямо-таки подмигнул, указывая взором на кого-то сбоку. — Не принимает никого, разве что баро… ээ, досточтимого его светлейшества, ага, стал-быть.       — Хмм… — поняла троица реакцию стражника, подтверждая свои опасения. Барон и вправду пытался подмять всех наймитов под себя не просто их наймом, а буквально таки превращая их в своих солдат. — А где, значится, твой командир?       — В палатке, где же ещё.       — Понятно…       Горьма дал жест головой, мол, отойдём немного. Собравшись в малую кучку в паре десятков шагов, троица начала обсуждение:       — На кой ляд вообще барону всё это?       — Я откуда знаю?       — Тише, ребят… Ищеек тут дохрена мне кажется… — заставил всех снизить громкость Берк. — Слышьте, а может уловку придумаем? Надо отвлечь стражников. Солдатню точнее.       — Драку устроим?       — Ххе… Было бы весело, только боюсь выйдет боком. Голова же сказал, что Рейн изжить нас хочет, а значит любым предлогом воспользуется, что бы поднасрать как следует. Даже в шутку драку устроим — и тот явится да выкобениваться начнёт.       — Угу, тут ты прав Ганс. Тогда…       — Что тогда?       — Та погоди, думаю я…       — Будто умеешь, ага, ха-ха-ха!       — Да пошёл ты Берк, сам думай тогда!       — Ох Морон… — вдохнул Горьма. Сам он, как и двое его друзей, так же не особо напрягал мозги. Но что-то придумать и вправду надо.       — Ладно, ладно, хрен с ним. — начал Берк. — Давайте так, в одной сказке такую глупость слышал, может прокатит. Короче, я пойду чуть сбоку от лагеря и буду зазывать народ, мол, умею танцевать лучше всех. И начну плясать. Потом ты Ганс подходишь и тоже какую чушь городишь, мол, я лучше танцую. И пока все на нас дивятся — Горьма к их капитану ходу даёт, ась?       — Тьфу бред…       — Что за сказка такая?       — Херня твой план…       — Есть идеи получше?       — Ну…       — Хмм…       — Моронины портки, ладно, ладно! Несуразица какая, мы же наёмники, а не барды какие!       Идиотский план, конечно же, сработал идеально.

***

      — И нет глупее действа в мире, чем жать всегда одну лишь руку,        Беспечно восхваляя Морона, бесстыже проклиная Норома,        Ведь каждая из рук, идёт от тела Господа,        Как тень идёт от света, как день идёт за ночью.       Тирион ненавидел читать. Это скучно, долго, нудно — но чёрт возьми, даже в этом отец был прав, уж больно часто в книгах хранились полезные знания. Может это очередное писание про церковь и веру в Господа — не такое уж и полезное и, тем более, интересное, однако в книге Тириону понравилась пара строк. Они были про то, как вера заполняет души смыслом, закрывая глаза на вопиющие вопросы бытия и дарует ясность — хха, Тирион и эту часть не до конца понял. Единственное, что ему точно далось: «влей в сердце простолюдина смысл, накажи ему быть рабом Господьним — и обретёшь власть над ним». Как это работает, конечно, малопонятно — опять придётся у отца спрашивать…       Но ведь работает, сам видел!       — Дурацкая книга… Фолькарт, сколько времени?       Слуга, что крутился рядом, отвлёкся от очередного никому не интересного дела и потянулся к солнечным часам. Небольшое деревянное устройство, состоящее из двух плоских и округлых полотен, подвешенных одно на другое по виду маятника — оно качалось, ибо толстый металлический блин, каким-то магическим образом находил всегда нужное относительно солнца положение — и указывал точное время. Удобно, главное что бы светло было.       — Второй час настает, сир.       — Значит, у нас ещё восемь в запасе… Хорошо, хорошо… Собирайся Фолькарт, у нас много дел.       Утро начинается по простому — солнце выходит, значит утро. И на остаток дня из десяти часов, нужно успеть сделать всё, что нужно: умыться, что в походе непросто, поесть, тренировка с мечом, чтение книг, сегодня сходить на похороны почивших солдат, выплатить часть жалования десятникам, проследить за войсками и показаться им, зайти к отцу и, если будет время… Впрочем, это если будет время.       Настроение с утра не было хорошим. Оно в принципе все эти три дня плохое — невыигранное сражение впустую, сто девяносто три солдата впустую, разногласия в войске, целая другая гора проблем… Тирион чувствовал ответственность за все души, что ему вверил отец в этом походе. С самого детства он командовал другими людьми и ещё в молодом возрасте, взращённый на любви и радости, разделяющий идеалы человеколюбия Тирион — рано познал цену своим ошибкам. В его положении ошибки — это не про украденных кур или пару испорченных заготовок…       Пара неверных мыслей, огромная вера в него или страх перед ним у подчинённых, капля самонадеянности — и вот Тирион теряет в двенадцать лет двух своих слуг, забитых насмерть.       В четырнадцать, что бы спасти его от медведицы с детьми, под зверя прыгнул предыдущий оруженосец Болварк, служивший Тириону с молодых лет.       В шестнадцать, подавляя бунт в одной из далёких деревень, молодой рыцарь перегибает с палкой, вызвав в сердцах людей не покорность, но ярость и обиду. Пришлось не просто казнить пару смутьянов и раздать всем розги — нет, пришлось убить четыре десятка крестьян — и столько же повесить.       Вот и сейчас Тирион, обходя поутру лагеря своих солдат, постоянно корил себя за упущенную победу. Если бы только он смог раньше выбить вражескую кавалерию и пробраться к вражьим арбалетчикам…       — Отчёт. — не глядя на подошедшего десятника, вопросил он. Тот снял шапку и, облизнув губы от волнения, начал:       — Сир… Мы, ээ, как бы это…       — Говори уже, Гойл.       — Ну, в общем… Мы видели, как наёмники все уходят куда-то.       — Подробнее? — слегка удивился рыцарь, таки глянув на офицера. Тот выглядел слишком взволнованным, это странно.       — Наймиты все по тихой хоп-хоп и малыми кучками отходят куда-то… Мы как-то не придавали значения по первой, но потом как заметили, что их рядом совсем почти не осталось… Вот. А больше никаких новостей, сир.       — Понятно… Гойл, не беспокойся о наёмниках. Эти бесчестные шавки испугались нашего бравого дела, вот и убежали. Мы с ними никаких дел иметь не можем, так солдатам и вели.       — Ага, велю сир, дел иметь не можем!       Ещё одни плохие новости. Неудивительно, что часть наёмников сбегает из войска — с одной стороны это хорошо, ибо зачем в его армии нужны трусливые подлецы? И биться не могут — и платить им не надо. С другой, каждый воин на счету, сил у Брукке все ещё очень много, а биться с ними придётся долго и упорно…       Тирион решил собрать информации, прежде чем делать какие-либо выводы — ещё один полезный навык, которому его научил не только отец, но и мать Грета. Случалось часто, что отец отъезжал из замка по делам, отчего мать юного Тириона оставалась на должности хозяйки их двора — фретанцы это называют «констебль». Принимала гостей, решала судьбы мирские и вела многочисленные дела — где всегда старалась сначала собрать побольше информации, прежде чем действовать, даже если действовать тут же и сей же час, уж очень хотелось.       Молодой рыцарь обошел всех своих семерых десятников, собирая слухи, сведения и отчёты. В его непосредственном подчинении находилось, сквозь этих семерых, чуть более двухсот солдат — уже почти четвёртая часть всего войска. Даже этот факт несколько огорчил неспокойную душу Тириона — слишком много… ответственности, на него одного. Как в будущем справляться с целым баронством? А ежели что — всем графством? Морон дай сил на всё это…       — Фолькарт…       — Да, сир мой?       — Если бы ты был трусом и решил сбежать из нашего войска, как бы ты это сделал?       — Сир, да я бы не в жизни!       — Фолькарт… Я говорю если. — медленно, как для тупого повторил рыцарь. Впрочем, интонация была именно такой, какой нужно обращаться с Фолькартом.       — Сир, но я не трус!       — Фолькарт, в отличии от меня, ты умеешь бояться. Я как рыцарь, этого дара просто лишён и страха не ведаю — а вот ты, как простолюдин, ведаешь. Как бы ты сбежал из войска?       — Ну… — засомневался тот, но глядя на спокойное, даже меланхоличное лицо своего сира, всё же решился ответить. — Э-э… Через леса? По тракту бежать вышло бы глупо, значит надо в лес сбоку от нас.       — Вот какой из тебя предатель, оказывается… — неоднозначным и тихим голосом ответил наследник, лишь с целью в очередной раз подколоть оруженосца. Бедный Фолькарт, в который раз не прочитавший думы и душу своего сира правильно, естественно пошёл в попятную:       — Сир, нет, что вы! Я не пре…       — Что я? Не смей меня перебивать!       — Но я…       — Фолькарт!       — Я…       — Что «я» да «я»?       — Э-э…       — Ха-ха-ха! Да расслабься, старина. — «весело» успокоил бедолагу рыцарь ткнув в плечо, тем не менее не утаивая в голосе и взгляде намёка на злую ложь, коей хотел смутить оруженосца вконец, что бы тот не знал, шутит его рыцарь или нет. Получилось отлично… Насладившись своим лёгким злодейством, он всё же решил даровать бедолаге ясность ситуации. — Я думаю, ты прав. Трус убегал бы через лес — однако почему наши наёмники все встали общим лагерем у тракта? Хмм…       — Ум-м… Не знаю…       — Вечно ты ничего не знаешь, Фолькарт. Ладно, пойдём дальше.       Дальше означало худшее, что будет за этот день. И знал Тирион, что это будет повторяться гораздо чаще, чем ему бы хотелось. Похороны…       Эта ужасная повинность — словно наказание за его ошибки. Нором, да так и есть взаправду — присутствие на ритуале отпущения в руки Господа, вверенных ему душ и было наказанием. Тирион был хоть и не единоличным, но властителем судеб этих мужей, они погибли в том числе и из-за него — и за него.       Подойдя к свежему стихийному кладбищу, куда солдаты закапывали очередного сослуживца, а его душу отпевал священник — раб церкви, что вечно крутились в последние большие круги вокруг его двора, Тирион отрешённо вздохнул. Казалось, он познал мрачный лик смерти, его заунывные речи «святых», хладные тела и закрытые глаза… Запах, что явственно твердил о смерти и её неудержимой неизбежности — это знамение рока, что нависает над каждым глупым дитём Господа без исключения… Он угнетал. Смерть пугала — смерть была везде, смерть откровенно воняла страхом перед ней в ноздрях рыцаря и загадочной романтикой своего процесса успокоения — смерть была неотвратимой. И от того столь бесящей душу Тириона. Он её ненавидел. Хотел искоренить — изничтожить, избавиться от этого напоминания цены его ошибкам…       Тирион ненавидел смотреть, как хоронят людей. До дрожи.       Но присутствовать на похоронах нужно, ибо все видные воины вокруг него всегда твердили — с войском своим нужно быть и в радости, и в горе. Особенно в горе.       — Священник. — гулко бросил он, подходя к оному, пока тот проводил божьей статуэткой над трупом очередного солдата. Выказывать «толкователю Морона» хоть каплю незаслуженного уважения он не собирался. Тирион был абсолютно уверен, что воля Господа льётся на них через всех его детей, а не «избранных святых». — Сколько ещё осталось солдат?       — Хоронить, ваша светлость? Семь десятков да трёх…       — К вечеру сего дня справишься?       — Не знамо, сир…       — Торопись.       Рыцарь потоптался на месте, пытаясь не смотреть на вездесущих мёртвых. Их молчаливые могилы словно смотрели на него, вопрошали — пошто мы погибли, ваша светлость? Зачем, к чему всё это? Мы же просто хотели жить, ваша светлость…              Рыцарь тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Коли он так будет корить себя за смерти — так и до безумия недалеко. Попытавшись отбросить излишнее всё с себя, он даже выругался покрепче, но под конец всё же надломился. Сдался. Взглянул на лик семьдесят второго оставшегося. У того отсутствовала часть правой руки, из груди до сих пор торчали обрубки стрел, а на лице застыла гримаса неподдельного ужаса — и из-за трупного окоченения, вид этот только усилился.       — Да направь меня Господь… — прошептал про себя Тирион, не в силах отвести взгляд от вида увековеченных страданий на лице солдата. — Прости… Прости меня… Прости если сможешь.       Рыцарь резко развернулся, стараясь отречься от ситуации. В спасительном жесте он взглянул ясно перед собой. Вскрикнул:       — Фолькарт! Идём дальше! У н-нас полно дел!

***

      — Ах, ты здесь сын. Взгляни на карту.       В шатре у отца всегда было просторно и несколько прохладно. Вельможи на деле привычны к холоду каменных стен замка, отчего любили носить тёплые и непременно богатые одежды везде, где это можно. На собрании рыцарей по обсуждению стратегии — тем более.       Подле отца слева стоял Дольф — его негласная левая рука, второе лицо помимо Тириона в баронстве, которому Рейн доверял лишь немногим меньше, чем наследнику. В будущем, наверное его место займёт Петер — младший сын барона, однако сейчас тот слишком юн. В шесть циклов армиями не покомандуешь, как никак…       Справа от Рейна присоединился сам Тирион. Он внимательно слушал доклады, комментарии и замечания всех рыцарей, рассуждения отца и предложения других вельмож. Вся эта шаткая компания обсуждала «тактику» повторного нападения на Брукке, которая рано или поздно случится — можем через час, может через три малых круга, никто не знает. Именно поэтому нужно обсудить это с самого начала, что бы не попасть случаем впросак.       Средневековая стратегия на войне практически целиком склонялась к торгу между золотом, лояльностью, честью и количеством солдат. Тонкие материи стратегических и тактических преимуществ использования усложнённой логистики, местности, состава войск себя и врага, специальной доктрины или ещё другой хитрости — если и понимались властителями, то были просто… Неспособны к реализации. Вокруг обычно был такой бардак — что просто удержание армии вместе и организация хотя бы одновременного, массированного удара — уже было значимым успехом. Зачастую решающим.       — Я поведу клин вот по этой стороне, мой сир — и принесу вам победу!       — Чушь! Твои дохлики не добегут сквозь укрепления на левом фланге, Белиал. Я должен повести атаку на этот фланг, лишь только выучка моих солда…       — Сколько раз вам повторять!       — Да сир…       — Так точно, барон.       — Хватит меряться херами своими! — в который раз закипел Рейн. Ситуация в последние дни настолько его бесила, что он взрывался по поводу и без. — Будет вам честь, обоим! Никакого главного среди вас на левом фланге — все вступите в бой по тройному рогу, ясно вам?!       — Тройной так тройной.       — Да, ваше светлейшество…       — Хоть с этим разобрались… Далее… — чуть успокоился барон, перетаскивая фигуры на карте, изображая атаку солдат рыцарей Белиала и Когрора вместе, на позиции Брукке. Барон развернулся к центру, в задумчивости вновь опустив подбородок под леву руку. Почесал бороду. — Дольф, Крейсиг, Тифлан. Мне нужно, что бы вы по двойному рогу начали прорыв, но в виде лука.       — Лука?       — Плечи сзади, упор впереди. В виде упора по центру будет Крейсиг, у него доспешные воины продержатся лучше.       — Ваша светлейшество, позвольте заме…       — Потом! Так вот, Крейсиг по середине, держит удар, Дольф слева, Тифлан справа.       — Справа от кого? Точнее откуда считать?       — Морон… Тифлан, ты вчера опять пил?       — Заткнись нахре…       — Сам заткнись!       — Хватит вам!       — Но барон, он же… Так невозможно думать тактику!       — Все вы тут невозможные! Проклятье, за что мне всё это…       — Отец, можно на мгновение? — тихо вплыл Тирион под переругивания остальных рыцарей, уводя отца от «обсуждения».       Оба вышли, благодаря господа за свежий воздух и относительную тишину. Вокруг лишь стража, ткани шатра, дневное солнце и весенняя радость природы. Она буйствовала, ожидая скорый приход лета, всей силой стараясь успеть к этому подготовиться — как журчанием голосов птиц, то прорастающими стебельками жарких трав, даже спешащими плодиться жучками. Спокойно…       — Неужели нет способа заставить их слушаться и молчать?       — Сын мой… — несколько грустно и устало ответил Рейн, едва улыбаясь. — Если бы я владел этим знанием, кое работало на любого воина, сохранив и его честь и исполнив мои приказы — ты был бы сейчас принцем.       Оба широко улыбнулись — отец, словно услышав шутку; сын, вновь польщённый любовью отца и поражённый его уверенностью в себе.       — Неспокойно мне, отец. — после недолгого молчания, в котором оба просто хотели чуть перевести дух, всё же нарушил тишину Тирион. Он развернулся к начинающемуся закату и, стараясь собрать мысль, продолжил:       — В войске ты видишь силу, возможности. Ты можешь их рассматривать, как зёрнышки в мешке, спицы в колесе, но… У меня не получается, отец. Я всё время вижу людей. Не знаю, смогу ли я отправлять их в бой на верную смерть… Мне легче самому первым ринуться в атаку, чем стоя…       — Чем стоять сзади и командовать. Я знаю сын, это непросто. Кидаясь на передовую, ты отвлекаешь свой ум от этого тяжкого бремени — там проще, там некогда думать, знаю я это. Но и ты знай, что душе твоей будет лишь тяжелее после боя, когда ты увидишь, что без твоей твёрдой руки — армия понесёт огромные потери. Вести людей — в том числе означает, что ты должен командовать ими смело и мудро, а не скидывать эту ответственность с себя на кого-то другого.       Рейн выждал паузу, давая сыну время на обдумывание. Тот разумеется поник, но в глазах своего лучшего творения, барон видел понимание горькой правды — в душе это его несказанно обрадовало. Рейну очень хотелось верить, что передаваемые из его уст мудрости вольются в голову сына крепко — достаточно крепко, что бы значимость его наставлений не пришлось проверять сыну на практике. Что бы одних слов хватило, дабы усвоить урок.       — Ты должен знать. К этой первой битве я подошёл не подготовившись. И это целиком моя вина, сын мой.       — Отец…       — Не спорь со мной. Просто, мм, увидь — я достаточно смел, что бы признаться в этом и себе — и тебе, а больше судить меня кроме Господа некому. Даже граф Дориан, мой сюзерен — не властитель моей судьбе и моим деяниям. Я точно знаю, что наладь я командование войском лучше, выстройся я заранее, приложи я больше усилий — и видит Морон, мы бы в тот же день разбили Брукке. Ты… — положил Рейн руку на плечо Тириона. — Я знаю, что ты винишь и себя в наших потерях. Ты с самого детства был очень сочувствующим… Хха! — тепло улыбнулся барон. — Грета так гордиться этим в тебе! Честно признаюсь, я даже поначалу думал, что для будущего воина это не самое полезное качество — но потом я прозрел и понял, сын, что твоё сочувствие — великий дар. Оно направит тебя, придаст сил в нужный час и не позволить жадности взять верх. Сохрани в себе сочувствие к своим подданным, Тирион. Сохрани его и к врагу — не прощая его, но побеждая как можно быстрее и без лишних смертей. Ты меня услышал?       — Да, отец, услышал. Я запомню твой совет.       — Хорошо. Хорошо…       Барон потянулся, довольно улыбнулся, поправил ремень. Тоже смотрел на закат — на лагерь вокруг, людей что копошились в делах — их занятость полезным радовала душу Рейна. Уж больно красивый закат — под стать сложным и красивым, как считал барон, думам. Он покрутил эти мысли в голове дальше, примеряя ещё какую, что бы подкрепить суть наказа своему сыну — но быстро отбросил это дело. Настроение то как улучшилось.       — И я придумаю, как выразить своё сочувствие, отец. У солдат много забот, им тяжко после первой битвы — позволь мне устроить что-нибудь в их честь?       — Что именно? — приятно удивился Рейн.       — Я думаю… Что-нибудь простое, но действенное. Пусть трубадуры устроят сходку, да споют всем весёлые и похабные песни, как простолюдины и любят. Вина им немного разлить, освободить от работы на треть дня — они почувствуют, что мы заботимся о них.       — Отвлечься от горестей хорошая идея, я согласен. Но сперва пусть священник закончит с похоронами, да мы будем держать слово перед войском — опять про благословение Лихтер будем говорить. И если Брукке не поменяют планов — у нас будет время уделить солдатам внимание.       — Хмм, и вправду, нужно будет сперва убедиться, что пока солдаты отдыхают, враг внезапно не нападёт. Отдых будет коротким… — продолжил размышлять наследник.       — И даже этого хватит, что бы укрепить веру солдат в тебя, Тирион. Ведь нельзя постоянно от воина и крестьянина требовать — надо и давать ему что-то.       Тирион внезапно осознал, что уже слышал подобную мысль. Ах да… От Адлера. Безродного покупного меча, какого-то наёмника без чести. В последние циклы все юного Тириона только и делают, что поучают… И сломай Нором ему ногу — уж больно часто наставления бывают не пусты!       — Да отец, это точно.

***

      — …егодня закончится время Белого Флага. После, Иоганн Брукке будет свободен в действиях. И я подозреваю, что он постарается ослабить сперва наше войско. Что говорят наши разведчики?       После больших и не очень битв, так уж заведено, людские армии объявляют время Белого Флага. Обе стороны откладывают на время мечи и копья, водружая белое знамя, свидетельствующее об исполнении воли Господа — сопроводить души мёртвых к нему на суд. Они высылали малые группы выживших на поле брани, где и лежали все эти мертвые и умирающие — забирали их к себе для похорон и даже помогали врагу, если надо. Ведь сколь ужасной не была бы война, сколь бы болезненной не была смерть — она рано или поздно настаёт и боль уходит, однако душе потом ещё одну жизнь жить, а смерть не воротишь.       Ибо всё в этом мире двойственно — правая рука и левая рука, день и ночь, любовь и ненависть — душа и тело. Раз уж тело человека было сражено в бою, то и душу стоит упокоить в противоположном соответствии — в мире и спокойствии. Закопав в землю, отмолив душу через обычные посиделки тех, кто был человеку дорог или с кем был рядом, в момент смерти. Именно так, уходя на суд из этой земли в спокойствии, какой-никакой радости или даже любви, душа пред господом предстанет чистой, честной, не замутнённой злобой одинокой или бессмысленной смерти.       — В их войске, сир, лёгкий разлад. Говорят, часть наёмников покидают их ряды. — доложил барону один из рыцарей.       — Какая часть?       — По прикидкам, треть их наймитов. Но я бы не стал верить в точность этих слов сир, ни одна из засланных ищеек не вернулась. Только внешнее наблюдение дало плоды.       — Понятно… Даже если это и преувеличение, то от Брукке откололась минимум сотня-полто…       Полы массивного шатра центральной ставки спешно распахнулись, в проёме показалось взволнованное лицо одного из оруженосцев рыцарей. Тот спешно поклонился и выпалил:       — Сир, сир, там беда! Наёмники… Они!       — Не спеши, Торгас. Что случилось? — чуть успокоил своего подопечного Крейсиг.       — Они окружили наш обоз и теперь зовут вас, ваше светлейшество, на переговоры! Требуют, что бы вы немедленно вышли к ним!       — Вздор! Какие наёмники, Марка Удачи что-ли? Как они мой обоз схватили?       — И-их много, ваша светлейшество! Целая куча!       Барон насупился, нехорошо посмотрел на гонца, задумался… Нет, он не настолько зол, что бы как-то вредить гонцу — просто нервозен, ибо этот день с его бесконечными разговорами сильно утомил его. Повелев половине своих рыцарей следовать за ним, а так же захватив внушительное количество стражи — тем не менее, не вызывая переполоха на всю армию, Рейн отправился к той части его лагеря, где расположился основной обоз.       «У меня же там целых четыре десятка солдат в охранении, что там ещё эти ублюдки надоумили…» — недоумевал барон, забираясь на своего коня и поправляя свой поясной меч. Доспеха он сейчас не носил, как и большинство из его свиты, ибо неудобно и уж сегодня атаки точно не будет. Продираясь сквозь правильные ряды шатров его солдат, наблюдая за все ещё кипящей в почти наступившей ночи жизни, Рейн не замечал вокруг ничего, весь погруженный в тяжёлые думы.       Зато замечал Тирион, что шёл на своём вороном скакуне чуть сзади отца. Он видел уставшие лица простых вояк, их лёгкое удивление внезапной ночной процессии, пустые койки в открытых частично шатрах… Там должны были спать те, что были живы позавчера.       А ещё Тирион увидел, что там, в сотне метров впереди, у обоза его армии и вправду столпилась целая куча народу. В полутьме их неясные очертания дёргались, распадаясь и рассыпаясь, отчего сложно было уловить их количество. Вокруг расположилось несколько больших костров, однако никто подле них не грел руки и не отдыхал в вечери.       Неясные фигуры по мере приближения очерчивались в наёмников. Да, всех из этих наёмников — их была целая куча, они все объединились и встали чуть ли не внутри самого обоза. Три длинных ряда повозок, внутри которых барон хранил большую часть своих запасов на войну — доспехи, оружие, еда, стрелы, ткани, масла, инструменты и даже некоторое количество лекарских настоек. Добро, без которого армия не то что повоевать — просто сидеть тут в лагере более двух малых кругов не сможет.       Повозки были окружены наймитами. Солдат, что должны были охранять повозки, не было видно.       — Отец, не приближайся. Я в доспехе, позволь я гляну, что там.       Рейн остановился в сорока шагах перед обозом. Ярко горящие костры отбирали всё внимание так, что тьма, что начиналась всего в нескольких шагах рядом, укутывала практически весь взор под тайну. Разобрать что-либо издалека, в наступившей ночи не представлялось возможным.              — Белиал, Тирион, осмотрите обоз.       — Да, сир.       Двое из семи всадников экипажа барона, выдвинулись вперёд. Единственные в доспехе, они не боялись чудачеств переметнувшихся, как уже предполагал Тирион, наёмников. Кто же этих покупных шавок знает — почему бы им и не переметнуться за звонкую монету?       Хмм, у Брукке часть наймитов тоже сбежала… Значит ли это, что Шольцы каким-то чудом проводят долгую хитро…       — Отца позови. — из-под тени на свет ближайшего из костров, внезапно вышел сам капитан отряда Морозко, тот самый Адлер. Человек, который выбрал живот победе позавчера — и до сих пор не ушедший из его, Тириона, армии!       — Мне следует высечь тебя за дерзость тут же, простолюдин. — всё же помедлив, заявил рыцарь. Восседая на своём коне, весь в начищенных доспехах, он выглядел довольно грозным. Вот только голос мальчишеский.       — Тирион, бздеть на меня начнёшь, когда борода отрастёт. Позови своего отца, дело есть.       Наймиты рядом, которых тут и вправду оказалось много, негромко засмеялись. Тирион оглянулся, стараясь представить их примерное количество — в полутьме трудно понять, но… Двадцать, сорок, семьдесят… Свыше сотни? Нором, откуда из столько?       — Передай Рейну, что если он сей же час не явится, я сожгу весь ваш обоз ко всем демонам. Тирион, добром прошу, послушайся старших. — уж очень спокойно повторил просьбу капитан наймитов.       Рыцарь оглянулся ещё. Нет… Не время геройствовать. Нельзя рубить с плеча.       — Белиал. — коротко позвал он за собой обратно боевого собрата.       Вернувшись к отцу и пересказав увиденное, барон со свитой решили всё же явиться на «дело». Выставили стражу, размяли плечи и двинулись к Адлеру, благо тот был уже совсем недалеко.       Обе «армии» выставились друг напротив друга, разделённые парочкой костров. Позади Рейна целый лагерь уже спящих солдат, лишь два доспешных рыцаря и стража в три десятка алебард; позади Адлера — огромный обоз, двенадцать десятков головорезов всех мастей и факелы, способные сжечь всё за считанные мгновения. Предводители вновь встретились у костра.       — Ваше светлейшество, барон Рейн Эммерих, убийца орков, хранитель осколка ключа Храма Мечей, герой войны Щита и Лука, Эльфоруб, освободитель Синей Гавани… — праздно чествовал голова титулы своего собеседника, в своей излюбленной вымученно-театральной манере. Любил он фарс, ничего не поделать. — И жадный скупердяй.       — Ты что творишь, Адлер? — искренне недоумевал барон, несколько даже сбитый с толку, что бы выстраивать «грамотную» речь. Да и перед кем её строить, перед наймитами? — Я велел тебе отправиться в земли Шольцов, что ты тут до сих пор делаешь?!       — Готовлюсь, о мой барон. Не видишь ли ты этих славных мужей? Они мне все понадобятся, на опасных землях нашего врага, ой как понадобятся, Рейн. Там будут целые горы врагов, так что мне нужно много воинов… А воинов нужно кормить, барон, тебе ли этого не знать.       — К чему ты клонишь…       — Три тысячи золотых. — весело и беззаботно выпалил Адлер, улыбаясь. Только сейчас Рейн заметил, что в руках у многих из наймитов были факелы, уже пропитанные маслом, но ещё не зажжённые.       Рыцарь, что стоял справа-сзади от барона, молниеносно выхватил меч и даже замахнулся, но барон в последний момент отвёл руку назад, отгоняя ретивую голову. Адлер, на удивление, лишь спокойно поглаживал рукоять уже своего меча, пока часть его воинов так же приготовились к бою, мерцая тёмными силуэтами вне света костра. Пробуравив друг друга взглядами, стороны чуть успокоились.       — С чего бы мне повышать ставку? Я отослал твой отряд Адлер, а не всех этих… Откуда они все у тебя?       — Капитан секретов не выдаёт. — гораздо более серьёзным тоном продолжил голова. — Что вообще со всеми вами, вельможи, случилось? С чего вы все такие паршивцы стали? Верите в чушь странную, воинов своих не уважаете, к наймитам как к скоту относитесь? Можем вы и слово держать разучились?! Морозко вам пол-битвы спасло, но нет — ты, зажав золота, отсылаешь нас подальше, да на гибель, да?!       — Не тебе рассуждать о чести, наёмник! — краем глаза барон заметил, что к месту переговоров стягиваются его просыпающиеся воины. — Твой удел золото, поэ…       — Золото, драть тебя в три погибели, золото! В тот раз в замке ты не подписывал контракт, лишь на словах всё ведал. В этот раз — мы подпишем настоящий контракт. На крови, Рейн.       — Я ещё не давал добра.       — Я так не думаю!       Капитан свистнул, отчего ближайшие пятнадцать воинов встали, приближаясь к костру. У каждого в руке был факел — и первый из них передал капитану оный.       Адлер, не спуская глаз с барона, погрузил факел в костёр. Жадное пламя мгновенно перекинулось на промасленную ткань, наслаждаясь ею и отгоняя тьму. Факел перешёл обратно в руки наймита — и немедленно коснулся своим верхом другого факела, плодя огонь. Затем ещё и ещё… Цепочка факелов продолжала загораться, опасно приближаясь к обозу.       Рейн, следивший за этим и понявший, что его откровенно шантажируют, задрал голову в останавливающем жесте. Вокруг уже стопилось под сотню или около того бароновых солдат, помимо его личной стражи. Конечно, в случае зарубы удастся усмирить этих смутьянов, но вот потери…       — Довольно! Ты требуешь с меня золото, прикрываясь якобы праведным гневом — но отчего ты угрожаешь мне огнём? Неужто тебе не хватило чести, что бы прийти ко мне как подобает, днём, молвить свою просьбу перед честным народом моего двора?       — Да потому что я не доверяю тебе, Рейн, вот тебе причина. С самого начала ты не оставляешь мне выбора, первым начав угрожать в том письме, грозился объявить Морозко вне закона. Хха, я даже знаю, кем именно ты грозился мне. Кёниг.       «Будто это был секрет для тебя» — буркнул про себя Эммерих.       Под лёгкий ропот, к свету костра вышел и второй из именитых наёмников. Облачённый в традиционную для Марки чёрно-фиолетовую броню, обвешанный на левом плече регалиями его братства, Кёниг из Бромилока был уважаемым человеком среди всех наймитов в их королевстве. Не самым именитым, конечно, но уж точно узнаваемым.       — Да будет известно всем, мужики, что у нас с бароном Рейном был контракт: ежели к восходу того дня Морозко не подписались бы на войну, мне следовало изловить Адлера и привести его к барону. Как всем известно, ловить никого не пришлось, мы тут все мужи смелые. — заверил он людей вокруг, но продолжил. — Однако скажу я вам, ребята, что такой контракт подписывал впервые. Это раз.       — Как ты вообще смее…       — Марку Удачи тоже изгнали, это два! — грубо перебил потрясённого происходящим вздором барона, Кёниг. Обращаясь ко всем, он приковывал внимание своим и статным видом, и мощным голосом. — Мой отряд проливал за вас кровь, барон Эммерих, трусости не сказывал, в бою не дрогнул — но вы и нас изгнали! И Морозко. И новые отряды наших братьев по мечу — отряд Карла из Дорфоти, Киллиана из Дорфоти, Грубера из Мариска, Вериссы из Маркатани — всех барон распустил и изгнал, многих клеймив трусами. Для Марки Удачи преждевременный разрыв контракта — большое оскорбление, это три. И как представитель знаменитой Марки Удачи, барон, я предлагаю вам согласиться на требования капитана Морозко — или я буду просить Чёрного Лорда о компенсации. А то и вовсе вето для вас, ваше светлейшество. Выбирайте.       Бросив колкости и угрозы, разгорячённый своими же речами, Кёниг встал в вычурную позу, держа меч под рукой. Его богатые фиолетовые одежды, выглядывающие из-под кованого панциря и наплечников, украшенный толстым золотом ремень и ножны с самоцветами — внушали вес словам. К сожалению, в мире внешнее дополняет внутреннее, отчего статный вид всегда располагает к себе, несмотря на содержание слов.       Барон усиленно думал, уже взяв себя в руки. Очень хотелось просто махнуть рукой и приказать всем солдатам напасть на смутьянов — проклятье, Рейн почти так и сделал, лишь в последний момент удержавшись. Это всё усталость и изматывающие обсуждения… Нужно чуть успокоиться.       Процесс занял две секунды. Рейн шумно вдохнул, закрыл глаза, подумал ещё. А ведь и вправду — было глупо увольнять всех наймитов одним днём. План его сюзерена требует, что бы каждый воин в его армии нёс «благословение Лихтер», что невозможно, пока в нём будут наймиты — они уже сыграли свою роль для первой и наверняка самой рискованной битвы, дальше можно обойтись без их разлагающего влияния.       Эти без пяти ударов сердца, будущие бандиты, просто хотят денег. Однако целых три тысячи золотых монет — ужасная величина. Больше Рейн тратил только во время войны Щита и Лука, хотя то было неудивительно, всё-таки воевало всё человечество против проклятых эльфов… Славные были времена.       — Твоя жадность не знает границ, Адлер.       — Я всего лишь капитан, который должен платить своим воинам.       Нет у Рейна сейчас с собой трёх тысяч. Точнее есть, но они сохраняются для другого, для вещей в разы важнее каких-то там наймитов-бандитов… С ними можно будет разобраться позже, сейчас гораздо важнее добыть информацию, занять мост и, главное, каким-то чудом удержать Лотара фон Шольца и Мерапеля де’Лакруа внутри земель Лихтера. А на бандитов этих… Потом. Судьба поможет — может и не придётся ничего выплачивать.       С другой стороны — договор на крови работает в обе стороны, что обязывает Адлера и вправду пересечь брод, вторгаясь на земли врага. Выгода есть в обоих случаях.       — Тирион, подай мой кинжал.       — Отец?       — Я решил, сын мой. Подай кинжал.       — Да, сир…       О, Адлер улыбался. Довольно легко получилось сломить барона на подписание договора на крови — настоящего ритуала, чтимого всеми глупыми детьми Господа. Он прост, неказист, но работает так же ясно, как восход солнца по утру — нарушившего условия договора, судьба наказывает и лишает благ, чести или даже жизни. Так или иначе, при чём скоропостижно.       — Я почти был уверен, что ты просто сбежишь, Адлер. Ты можешь хвастайся своими циклами — но я старше тебя. Нанимал я твоих братьев множество раз — и каждый раз, в самый нужный момент, ведомые лишь златом, но не честью — сдавали назад. Ты взял на себя большую смелость, сколотив эту банду… простолюдин. И раз ты так просишь договора крови — я согласен. Согласен, Адлер — не потому, что я тебя якобы уважаю, или потому, что возмещаю тебе твои пустые обиды. Нет, Адлер — этим договором я приковываю тебя к твоим шавкам, что бы вы не стали очередными бандитами. Они пойдут за тобой и исполнят твою волю — а твоя воля, это моё золото.       Голова проглотил эту речь, стараясь не испортить ситуацию. Очень редкий момент, когда гордость можно поумерить.       Оба предводителя приблизились на расстоянии вытянутой руки. Пламя костра справа почти обжигало, но так было надо — огонь скрепляет решимость обоих сторон. Такие договоры заключались редко, ибо требуют неукоснительного соблюдения условий — свидетель сам Господь, а он обманщиков не любит, это все знают.       — Итак. — начал голова, протягивая правую руку ладонью верх. — Клянёшься ли ты, барон, заплатить по окончанию войны капитану самоназванной армии наёмников «Бич Рейна», которым сейчас являюсь я, три тысячи золотых монет — при условии, что «Бич Рейна» будет воевать на землях графства Гёдо, до самой победы графства Лихтер?       — Я, дитя Господа, Рейн Эммерих, клянусь в этих условиях.       — Я, дитя Господа, Адлер из Вислой, клянусь в этих условиях.       Кинжал по очереди рассёк руки нанимателя и исполнителя, после чего те крепко пожали руки над костром, глядя глаза в глаза. Тонкие струйки крови смешались на их руках, что имели священное для всех живых значение, сползая вниз — и как только первая капля общей крови коснулась огня, та вспыхнула. А значит, Господь видел этот договор и счёл его достойным своего внимания.       Нарушать его не стоит.