В преддверии бури

      Её глаз не видно. Её походка легка, словно ветер, спускающийся с гор. В руках она держит плуг и кинжал; в мертвенно бледной, напоминающей скорее камень коже, змеятся трещины. Адлер старается разглядеть фигуру лучше, понять выражение лица, узнать что у девушки на уме — но получается лишь понять, что ему дают выбор. Это существо протягивает обе руки, терпеливо ожидая выбора капитана, полностью завладевая всем его вниманием. Всё что рядом… Неважно.       Человек сомневается.       — …ова, голова, вставай, тут эти пришли, слышь? Вставай Голова!       — Ыхм… Твою мать, дай поспать…       С едва различимым, пробивающимся и до противного знакомым голосом, наваждение начинает терять свою силу. Словно упавшая на озеро одинокая капля, реальность начинает мерно расплываться — силуэт из сна растворяется, плывя очертаниями. В момент, когда девушка осознала, что теряет власть сновидения над разумом Адлера, она протягивает руки ближе, к концу движения нисходя на отчаяние. Её порыв и лёгок, и стремителен — полон понимания увядающих мгновений, которые обязательно закончатся. Но её лица так же не видно — точнее, не понимаемо что на нём.       — Брат, поднимайся, дело дрянь! Адлер, чтоб тебя!       — Да сейчас, сейчас…       Теперь фигура развоплощается быстрее, она уже тянется к капитану, моля совершить выбор. И сам уже теряя нить из иного мира, Адлер всё же протягивает руку, нет, обе руки, зажимая ими почти исчезнувшую ладонь девушки. Он выбрал кинжал.       — Ых… Что там? — раздражённо с утра бросил голова, раздупляясь, чувствуя неслабый похмел и слипшиеся веки. Перед глазами мутно проступили физиономии Митьки и Ивара, их лица так же разбиты вчерашней попойкой. Тело всё ещё пьяное, проклятье…       — Какой то хрен пришёл, говорит барон на суд вызывает!       — Чего?       — Да чёрт их знает! Что-то лепечут, фиг поймёшь! Вставай брат. — Митька потянулся за спину, доставая бурдюк с вином. — На, быстрее очухаешься.       Приняв суму и жадно выпив, по ощущениям, целого коня, капитан наконец встал. Пошатнулся, потянулся, почувствовал слабость да тошноту… Но уже лучше. Какой такой суд, что за чертовщина?       Едва выйдя из своего шатра внутри их лагеря, капитана сразу же окружило двое молодчиков при частичном параде — почти латы, хоть одет и не весь доспех, вычурные клинки, плюмажи непонятные… Незнакомые люди без шлемов, лица молодые, несколько уставшие и с чем-то недобрым в глазах. А с ними целых четыре десятка солдат, обступивших лагерь со всех сторон.       — Наёмник! Досточтимый сир, его светлейше…       — Завались и переходи к сути… Ик! — капитан, может, и хотел бы включить мозги да начать действовать рационально… Однако добрые люди с утра не будят, на суд не вызывают. Совершенно не хотелось строить из себя кого-то иного, кроме пьяного мужика за сорок.       — Барон вызывает вас к себе на допрос и суд. — всё же внемлил просьбе этот пижон.       — Меня судить? — удивился капитан, начиная всё же трезветь с пониманием ситуации. — Чё… По какому поводу?       — Это приказ барона, вы должны явиться немедленно.       — Сначала объясните, ик! В чём вы там меня, мать вашу, обвиняете!       Пьяных лучше не злить лишний раз. Это в принципе понимают все люди, но, видимо, у слуг Рейна не было особого выбора, поэтому они лишь повторили просьбу пройти с ними. Неуклюжая, всё же щекотливая ситуация легко могла перерасти из-за одного резкого движения в непонятную драку — стоило лишь капитану или этим двоим потянутся к мечам. В нужник с утра сходить не дали, на суд вызывают, тьфу!       Солдат так-то много. Не драться же с ними… Сейчас, по крайней мере. Адлер обвёл взглядом своих молодчиков у их лагеря; всё находилось примерно в том же состоянии, в каком вчера капитан и оставил. Пять шатров на уже пятнадцать мужей, две повозки недалече, потухший костёр, цветочки на траве, кости от уток весенних, что успел захватить в поход Митька…       И полтора же десятка разбитых вчерашней попойкой рож, это да, это картина привычная. Говорят, много пить вредно, да? Что ещё хуже, окружившие лагерь солдаты барона выглядели посвежее, лица хмурые, все копья в руках держат… Нехорошая ситуация, всё-таки.       — Ладно, урод несчастный. Веди. Горьма со мной, остальные охраняйте лагерь.       — В этом нет нужды, наёмник.       — Оо, тогда отведи своих солдат, а? Или я прикажу их всех тут убить, настроение у меня, как видишь, паршивое. Ты вообще, колоду тебе в жопу, кто? — раздражённо артистично почти орал капитан, одновременно жестом забирая у Рихтера рядом, бутыль с вином.       — Пройдёмте…       — Ну-ну, тоже мне… Ладно, мужики, ик! Не переживайте, — глотая алкоголь в тщетной попытке опьянеть вновь. — скоро будем! Если эти будут рыпаться — убейте их, ну или как там… Не скучайте, ха-ха!

***

      — Предатель? — вполуха удивился Горьма, пока их с головой вели в середину войска, к лагерю самого барона. На импровизированной из свежесрубленных деревьев и паре повозок виселице, болталось несколько свежих тел. Двое с табличкой «трус», один «вор» и два «предателя».       — Нором их знает…       — Эй, служивый, а ты знаешь? За что предатели то? — не растерялся лысый громила, обратившись к тем двум знатным и неизвестным конвоирам.       — Они отказались воевать за наше графство, предав идеалы Лихтер.       — Чего? Какие идеалы?       Мужчина не ответил, лишь скривив губы, стараясь не смотреть на наймитов. Адлеру и самому было интересно, что это за «идеалы» такие, нарушение которых карается аж смертью, однако увидел, что Горьма не решился допытываться дальше.       Лагерь кипел жизнью. Неизвестно, какое чудо организовал барон со своим сыночком, но после ужасной и кровопролитной сечи, войска не сильно упали духом — портки Господни, солдаты даже не нажрались вусмерть! Вояки суетились, готовили еду, лечили раненых, что-то строили, таскали, штопали снаряжение — некоторые даже тренировались! Какой-то запредельный уровень самоорганизации, граничащий с безумием, словно солдаты барона не люди божьи, с потребностями и слабостями.       Проклятье, да вчера Эммерих потерял как самое малое — пятую часть солдат, это настоящая катастрофа для морального духа любого войска. Каждый солдат в каждом строю, в каждой шеренге — потерял кого-то знакомого. И насколько Адлер знал свою лихую жизнь, обычно мужики такие потери должны почтить, разделяя с мёртвыми их последний путь. Павших нужно хоронить — и устроить проводы, нажравшись власть, как это везде и всегда делается. В каждом королевстве разве не так?       Конечно, Адлер не ожидал видеть радостные лица и смешки после такого бесславного боя — но за те треть часа, что их четвёрка шла к барону, капитан не увидел ни единой улыбки. Вообще ни одной.       — Эй. — всё же не выдержал капитан, останавливаясь и привлекая внимание. Конвоиры, непонятные не то рыцари, не то оруженосцы, так же замерли, уставившись.       — Что это за идеалы Лихтер? Расскажи мне сейчас.       — Покупным копьям в таком не разобраться. Не морочьте себе голову, вы всё равно не поймёте, наёмник. — так вот что недоброе было в глазах конвоиров. Пустотелая надменность, ясно осознаваемая в своей беспричинности, но всё равно принимаемая. Так ещё и с остервенением.       — А ты попробуй, вдруг пойму, мудила. Рассказывай, пока я тебе зубы не пересчитал.       — Ваши угрозы ни к че… Ай!       — Рассказывай, пёс.       Как же хорошо врезать кому-нибудь! Лучше всего — напыщенным болванам, уверенным в своём превосходстве исключительно из-за статуса, принадлежности или ещё какой срани, доставшейся им просто по факту рождения. То есть вельможам.       Горьма, как и предполагалось, мгновенно отреагировал — жаль не приставив клинок к горлу второго конвоира, но лишь зажав тому руку. Хотя с пудовой то хваткой Горьмы и того достаточно.       — Ыкх… — не стал продолжать вельможа драку, хватаясь за нос и пронзая Адлера ненавистью. Очень сдержанно, кстати, что есть то есть. Удостоверившись, что нос не сломан, конвоир всё же начал: — Да будет тебе известно, что правая рука самого Господа, солнечный Морон, одарил своим благословением правление его мудрейшества, графа Дориана Лихтера. И с ним, в соответствии с божьим промыслом — и всё наше графство, со всеми жителями.       — Брехня.       — Голова, говорили же… — подбавил Горьма.       — И как это ваше благословение работает? А? — Адлер и сам не знал, почему умеет временами выглядеть опасным или даже жутким. Себя он таковым не считал, в отличии от некоторых действительно жутких личностей…       — В этом ты к сожалению никак не сможешь разобраться — эй-эй, это не я так говорю, это святое знание! — заверил конвоир Адлера, когда тот демонстративно потёр кулаки, вновь было подумав, что в его умственных способностях сомневаются. — Слово Господне такого, что благословение даруется лишь тем, кто искренне верен нашему графству. Его невозможно постичь разумом, можно лишь прочувствовать в моменты искренней веры. А у наёмников, как поётся, отчизны нет.       — И что, все солдаты в эту брехню верят?       — Ваши варварские речи оскорбительны, и всё же с натурой вашей, я не в силах совладать. Да, наши солдаты верны идеалам Лихтера, именно благодаря этой вере и полученному в ответ благословению Морона, вчера наше войско смочь отбиться от атаки, прогнав врага.       — Дурак, мы вчера отбились, потому что Брукке сами идиоты! Они слишком быстро сблизились, вместо того что бы обстреливать нас. В рукопашке мы были на высоте и били сверху вниз, так же у нас больше копий, а у врага было мало конницы. И самое главное — мой отряд вчера сразил два десятка по десять врагов. Я победил битву, а не брехня с благословениями.       — Осторожней с такими заявлениями, наёмник… — попытался тот плеснуть ядом, но Адлер предупреждение проигнорировал. — Пройдёмте к барону.       — Ты не ответил про идеалы. Что за идеалы. — настроение и без того паршивое, из-за новых откровений упало совсем уж в глубины гнева. Адлер цедил слова, словно выжимал масло из льна, неохотно и с усилием. — Говори.       — Верность. Служение. Отвага. Рьяность. Жертвенность. Эти пять идеалов благоволят Лихтер более всего — к ним нужно стремиться всем нашим жителям, от простолюдина до самого графа.       — Преданность графу, говоришь? Знаешь, на чём я верте…       — Голова… — поднял руку в уважительной просьбе Горьма, стараясь успокоить последнего. Несколько отрезвило полупьяную голову — проклятье, и вправду, громила абсолютно прав. Оскорблять верующих дело такое же опасное, как и оскорблять пьяных, тут нужно быть… деликатнее. Капитан выдохнул и смахнул с лица, кивнув своему бойцу, зашагав дальше.       Так или иначе, сквозь картины чуждые сердцу бравого наёмника, их конвой дошёл до преддверия к лагерю барона. У широкого входа, огороженного частоколом тонких жердей, скреплённым верёвками и усеянного флагами Лебедя Эммериха и знамён Лихтер, столпилась целая куча народу. Видимо, знать, офицеры, рыцари и иже с ними, с самого утра тут собрались. На небе грозные облака, внушающие скорый дождь, солнце не улыбается детям господним своим.       Толпа разделились на две кучки, между ними восседал на обычном табурете сам барон, а подле него в десяти шагах, на коленях пали ниц несколько неизвестных. Два солдата и один человек в вельможьих одеяниях.       — …ужный момент ты не выказал должной верности нашему делу, Геридан из Дорфоти. Что скажешь в своё оправдание? — грозно обвинял сам барон, видимо, провинившихся. В целом, Рейн Эммерих неспроста был властителем этих земель, выглядел он очень статно и вызывал внушение одним своим видом и голосом.       — Каюсь, ваше светлость, дрогнул! Обстрел был слишком сильным, я потерял весь свой отряд! У меня никого не осталось!       — Позвольте заметить, ваша светлость. — слишком уж спокойным, звонким голоском добавил некто подле барона. Сухое вытянутое лицо и маска безразличного профессионализма.       — Обвинение, говорите.       — Мы подсчитали численность солдат сира Геридана. В его подчинении находилось двадцать два бойца рыцаря Блевика к началу битвы, под конец мы нашли шестнадцать из них.       — Но мои солдаты пали духом! Все были ранены!       — Обвинение? — судя по голосу, барону несколько наскучил этот суд, но обязанности свои он чтил.       — Это правда лишь частично. Осмотр показал, что ранена была только половина.       — В таком случае… — сразу же вынес барон вердикт. — Геридан признан виновным в малодушии и лжи перед своим владыкой. В ключевой момент битвы он вывел войска из боя, не разив врага, отвернувшись от света благодати Морона. Тем не менее, до самого обстрела, десятник Геридан бился достойно, и это так же известно. В наказание за малодушие, двадцать два удара плетью за каждого бойца, которыми он не смог велеть, как должно командиру. Шесть из этих ударов за павших, пусть будут шипованной плетью.       — Барон! — возопил было тот, хотя конец слишком предсказуем.       — Я всё сказал.       Плохое начало. Адлер оглянулся, наблюдая за хмурыми лицами судей и публики, полных праведного гнева, желания выглядеть достойно и, главное, страха.       — Эти двое подождут. Я вижу тебя, наёмник. Подойди.       Якорь в гузно, барон смотрит ровно на Адлера. Бежать, что ли… Картинно указав на себя в немом вопросе, тем не менее, Адлер вышел к центру, встав между двумя кучками в самую обычную стойку — левую руку вниз, правую на рукоять меча по привычке. Все уставились на него, однако уж кому кому — но капитану не привыкать, когда на него все смотрят. Пол жизни уже так.       — На колени! — рявкнул какой-то другой хрен справа. Капитан даже не посмотрел в его сторону. — Именем барона, на колени!       — Барон прямо тут, осёл, и у него есть свой рот. — тут же спарировал он, не переставая смотреть властителю в глаза. Его сын, кстати, оказался рядом по левую руку. — Рейн?       — Капитан наёмников Адлер. Вопреки моим опасениям, ты не сбежал, поджав хвост. Надеешься на золото?       — Золото меня здесь и держит, я наймит простой. В чём меня обвиняют?       — Ты отступил из битвы в самый ответственный момент. Когда доблестные войска Лихтер пробили брешь в центре построения врага, вместо того, что атаковать дальше — ты отвёл свой отряд в тыл. Мы могли разбить Брукке вчера. Сходу.       У барона, что хорошо, вполне спокойный тон. Он не стал бесхребетно прятаться за «правилами», склоняя силой Адлера к унижению, пав ниц на колени — но встретил того как мужчина, глаза в глаза. Хотя бы за это, стоило проявить каплю уважения в ответ, подумал капитан.       С другой стороны, сдавать напора своего положения, начав соглашаться с бароном, тоже нельзя. В незримой войне слов можно в пару мгновений пропустить клинок в сердце, действительно пав на колени и действительно же начав выглядеть обвиняемым, а не соперником.       — Или сдохнуть все от арбалетов.       — Боевая оценка гла… — начал было другой человек слева, тот кто обвинял, но капитан его резко прервал:       — Завали хлебало. Я говорю с нанимателем.       — Это мой человек, Адлер. Прояви уважение, как следует воину. Хотя, стоит ли мне теперь тебя так называть… Может, звание труса подойдёт тебе лучше, как и петля на шее?       Вот он, момент скрещивания клинков. И будь прокляты все лживые боги, коих придумали глупые дети Господни ранее, Адлер знал в битве одно — на агрессию стоит отвечать агрессией. Или так говорит вино в крови?       — Хха. Так ты меня отблагодаришь, за то, что я тебе вчера весь центр победил?       — Обвинение?       — М-мы… Выяснили, что… — как же этот якобы невозмутимый обвинитель запнулся, а-ха-ха! Адлер, пьяный от своей наглости, вчерашнего и сегодняшнего вина, общей раздражённости и вымотанности — вместо того, что бы лебезить и торговать с бароном о прощении, пустился в смех и бахвальство. Казнят? Да Нором с ним, Митька поведёт отряд. Не беда.       — Обвинение? — с нажимом переспросил Рейн.       — Да… Отряд Морозко внёс… ощутимый вклад в удержание серединного направления.       — Х-ха, ощутимый! Я вчера лично два десятка сразил! — заревел он вычурно, оборачиваясь к зрителям. — А каждый мой воин мне ровня — угадайте, да посчитайте, скольких вчера Морозко нарезали, а? Что, есть кто больше? Я вам вчера, считай, пол-битвы выиграл — а вы тут меня судить собираетесь!       — Довольно! — закричал властно барон. Вот что-что, а глас у него мощный, человек просто излучает властительность.       — Мне сорок один цикл, Рейн. Из них двадцать три я при мече, я знаю, когда нужно отступать, а когда наоборот, наступать. После обстрела, когда побежали войска с обоих сторон — переть на врага через открытое поле трупов, в одиночку, да прямиком на арбалеты — чистое самоубийство! Все побежали, Рейн, все — вы, и ты, и все остальные — что, врать будете? — уже кружился он в порыве, тыча во всех вокруг. — Не видели вчера, как ваша солдатня после обстрела посыпалась?! А? Сами вперёд ведь не бросились, с голой грудью, а?!       — Да ты струсил, шавка! — крикнул кто-то из толпы.       — Я сохранял своих бойцов!       — Слабак!       — Кто это сказал, а ну выйди, я тебе покажу!       — Фуу!       — Отступник!       — Предатель!       — Трусливая погань!       — В лицо мне скажи, собака, вылазь!       — Схватите его, стража!       Морон, все цветы нужно дарить Горьме — господи, как же хорошо Адлер поступил, когда решил нанять этого молчаливого обычно, огромного лысого мужика с грозным видом и добродушными усами. Горьма не подводит — и Горьма всегда рядом, когда очень нужно, что бы кто-то был рядом. Как сейчас например, с оружием наголо.       — Хья! А ну по очереди!       — Хватит!!! — заорал, привстав, сам барон. — Довольно! Не хватало, что бы кровь подданных Лихтер пролилась в нашем шатре. Наёмник, я повторяю — ты отступил из боя в самый нужный момент, какого твоё оправдание?       Бедняга до Адлера, какой то десятник, тоже сказал правду. Он просто побоялся, что если попытается проатаковать дальше — сдохнет сам под очередным залпом, вместе со своими солдатами. Для Адлера такой поступок казался необходимостью, а отступление вовремя, сумев подавить жажду славы — определённым видом мужества, однако барон обвинял его именно в этом, как в смертном грехе.       Все остальные десятники, рыцари — все отступили, когда увидели, что солдаты просто не могут идти вперёд. У людей есть предел.       Соврать? Наверное, сохранить жизнь… Или… Кхм. Что делать?       Адлер взглянул в глаза Горьме. Тот не излучал вселенскую мудрость или что подобное — нет, просто взор человека, который капитана уважает и которому доверяет. Этот взгляд вновь чуть успокоил капитана, почти спустив его с взвинченной спирали самобахвальства и желания взять всех присутствующих на слабо, встречно обвинив всех присутствующих в точно таком же «малодушии». Почти спустил.       — Я сохранял жизнь своим бойцам. Они были ранены. Выдохлись после убийства пары сотен вражеских солдат, знаете ли. — вновь обращаясь к «судьям» по бокам. — Потерял одного воина. Щиты все растрескались… Думайте что хотите, но я не самоубийца — я наёмник, который просто хочет сохранить свой отряд и заработать немного золотишка. Если бы не мои бойцы, никто не знает, как бы вчера пошёл бой. И были бы вы тут все живы. — смерил он всех взглядом гнева взыскания, того кто требует. — Пойдём, Горьма.       Не дожидаясь реакции барона и остальных, зашагал прочь. Адлер очень надеялся, что его не попытаются убить в спину прямо сейчас. А ещё он не видел, что Тирион шепчет отцу на ухо в этот момент — нет, капитан просто шёл к себе в лагерь, пить дальше.       — Я не закончил с тобой, наёмник. — казалось, барону удалось прокричать спокойным голосом. Адлер на секунду было замешкался, но всё равно продолжил шагать. — Стража!       — А я закончил, Рейн. — всё же обернулся капитан, замечая направленные в его стороны алебарды стражи повсюду. Смерил вновь всех взглядом. Он отчаянно не знал, что делать, но сдаваться на милость гневу нанимателя уж точно не собирался. — Что, выплатить сейчас собрался?       — Твоя наглость не знает предела, Адлер.       — Моё возмущение не знает предела! Пошто ты судишь меня, будто я твой подданный? Я что, клятву тебе давал? Я — наёмник, Рейн, я верен золоту.       — Моему золоту, Адлер. А значит — и моему слову.       И как это парировать? Слишком сложные вопросы для полупьяного наймита…       — И моё слово таково, наймит. В час нужды, именно ты, должный возглавить атаку пехоты в средине строя, вышел из битвы, явив свою истинную натуру. Того, кто преклоняется лишь монете, но не земле и чести. Требовать от тебя следования идеалам Лихтер и вправду бессмысленно, ты это доказал своим малодушием. Но так же неправдой будет говорить, что твой отряд не помог нам в битве, пусть и только за золото. И раз такова воля Господа, что позволяет бичу наёмничества всё ещё существовать на нашей земле, то так и быть, я не казню тебя за трусость. Ты получишь своё золото, когда Великий Лихтер окончательно победит в этой войне — а сейчас, я отправляю тебя к врагам в тыл. Раз уж ты не умеешь биться с храбрыми мужами моей земли, то бейся с подлыми Брукке на их земле, искупив так своё малодушие. Перейди брод и начни карать врагов наших огнём и мечом, захватывай деревни. Отвлеки внимание на себя. Выживешь — и к концу войны получишь золото, которому верен. Сбежишь — ни медяка не получишь. А вернёшься ко мне до конца войны — казню на месте.

***

      — Отец, но… Почему?       — Почему что?       Тирион отдыхал в главном шатре во второй половине дня, размышляя над словами отца и его решениями. Не все из них он понимал, но знал точно — его отец действительно старается обучить отпрыска всем премудростям бытия властителем, поэтому перед отцом быть глупым можно. Главное, не быть ленивым и трусливым, эти качества он не приемлет ни в каком виде.       — Почему ты не казнил наёмников?       — Кого из них ты имеешь в виду? Если про Крюгера — то потому, что в будущем Марка Удачи точно запомнит такое. И заломит мне цену, ежели ещё когда-нибудь, нужны будут наймиты. Если же Адлера… Скажем так, я не хотел тормошить воду.       — Но мало кто заступился бы за покупного меча, разве нет?       — Заступились бы мало кто, да. Однако его отряд усмирить было бы труднее, к чему тратить солдат? Самое плохое — разлад в войске, сын мой. Ты как лидер армии, всегда должен знать, что каждый палец твоего кулака стоит вровень. Пальцы не должны ссориться, думать что большой палец казнит героя вчерашней битвы не по делу, пускать друг другу слухи, что барон пожадничал золота, что у нас в кулаке вообще слишком много несправедливых, — беря слово в кавычки. — казней. Понимаешь, Тирион?       — И ты сослал его куда глаза глядят…       — И это заблуждение. Подумай ещё.       Дурацкие моменты, когда отец старается «тренировать» умишко юноши, вся голова которого забита романтикой что дивных дам, что славных битв. А не скучными вопросами веры и сплочения, тьфу, это что, самое важное в жизни воина и управителя?       Честь — единственная нужная рыцарю добродете…       Рыцарю…       Отец готовит сына стать бароном. Нет, нет… Тут Рейн тоже прав, нужно и вправду думать головой. Тирион схватил со стола яблоко, зачем то усиленно его разглядывая, не сильно спеша с ответом. Затем откусил его, пожевал немного и таки высказал предположение:       — Перейдя брод, Адлер по твоему плану должен начать грабить деревни. Наводить беспорядки у врага в тылу, лишая его продовольствия, да? О, самое важное — он же отвлечёт часть сил на себя! И тогда у нас будет бОльший перевес и мы возьмём мост, уже сами его удерживая. Мерапель с Шольцами в нашем тылу без снабжения, долго не протянут…       — Точно, точно так, Тирион. И всё равно это лишь половина правды. — самодовольно ответил наставник, искренне радуясь за понимание сыном прагматичной стороны вопроса. Однако наследнику требуется и другое видение.       — А ты не боишься, что этот наймит… Ну… Просто переметнётся?       — Не сильно. Никогда такого про Морозко не слышал, про крайней мере. Да и если переметнётся — какая разница? — улыбнулся барон, закрывая часть темы. — Вторая половина правды в том, что… Адлер был тебе конкурентом за звание героя армии. Ты разве этого не понял?       — Уверяю, отец, солдаты о нём так много не говорят. Его отряд обсуждают лишь шёпотом, я за этим проследил.       — Именно что шёпотом, Тирион. Даже под страхом наказания, его отряд обсуждают, отвлекая умы солдат от настоящего лидера армии. Казнить его прилюдно, сломив волю как букашку, не получилось, уж больно ретивый. А казнить смельчака на глазах у всех себе дороже, даже Господь этого не любит. Оставалось только сослать… Да я и придумал пользу. Это… — взял барон паузу. — Знание. Умение. Да, умение я бы сказал, суметь повернуть не самый приятный выбор всё равно в свою пользу. Наматывай на ус, юноша.       — Да, отец.

***

      — …огда я брату сказал — нет, Грих, не волнуйся. Выкуп за тебя я заработаю, потерпи только немного, пол-цикла, обязательно выкуплю как только приеду. И знаете что?       — Что?       — Выкупил я брата своего! Да не просто выкупил — золота хватило и на его друга, с которым он успел сдружиться, пока в рабстве у Димитруса был! Вроде нормальный мужик, весёлый был, добрый что-ли… И в общем, Гриханю с женой евошной, того Егорку, мать свою уже старую, да даже собачку нашу — всех переселил в другую деревню, к другому бояру. Подальше от клятого беса… Так что, Ивар, если хочешь знать, почему я больше десятка циклов с Адлером хожу — то потому, что знаю, что он платит хорошо. Дело своё знает, да слово держит. В других отрядах не знамо, не знамо… Ох не знамо, успел бы я столько заработать, что бы родичей спасти.       — Хмм… Ну, это ты хорошо родню спас, Кост. Уважаю.       — Ха-ха, старого и по годам уважать должно, Рихтер. И бьётся он будь здоров, а Косталтын?       — Буде тебе, молодо-зелено. Налей-ка лучше ещё.       Гонза быстренько разлил всем новые кружечки разбавленного пива в кружки, да схватил с поляны накрытой новый ломоть сушёного мяса. Солёное, жесткое, с терпким ароматом — превосходное добавление к пенному, главное не переесть. Оно же разбухает потом, в животе то!       Шёл уже пятый час дня, половина из десяти положенных. Дурацкая стража давно ушла, оставив лагерь в покое, а солнце начинало понемногу спускаться, знаменуя начало увядания — слишком уж хорошо подходящее для настроения всего отряда. Капитан с Горьмой как вернулись, так и закрылись в шатре сами, да Митьку одного позвали. Сидят там, пьют чего-то, носу не показывают — слова ребятам не сказали!       Ивар сразу смекнул, что дело дрянь и голове нужно этой своей головой хорошенечко покумекать да раскинуть, вот и закрылся от отряда на время. Успокоив мужиков, он аккуратно вёл разговор вокруг сплочения отряда и его на деле, вполне долгой истории. Разномастные приключения, где происходило всякое, драматические потери, спасённые жизни или просто весёлые курьёзы. Последнего, конечно, было больше всего.       — Так, мужики. — вновь заявил Ивар. — Ну, главный вопрос… — он оглядел всех с заговорщицкой улыбкой, блистая своей дрянной щетиной и кривым ртом, однако очень живыми глазами. Кивнул всем да продолжил. — Сколько?       — Чего сколько? — заподозрил вопрошателя Сёма, тоже неосознанно начиная лыбиться.       — Убили вчера, сколько?       По реакции на вопрос сразу видна душа человека. Никто не знал, откуда Ивар такой нарисовался чуть более пол-цикла назад, в той таверне. Вечно бахвалящийся, самодовольный, глупый в одних вопросах, проницательный в других — Ивар никогда не скрывал, что пошёл в наёмники не сколько из-за золота, сколько из-за склонности к насилию. Все уже привыкли в банде головорезов к такой неприкрытой любви Ивара к убийствам, однако сами ребята… Не все были такими… Безжалостными.       Сёма продолжил неоднозначно улыбаться.       Рихтер сразу поник.       Левик как обычно непроницаем.       Горьма насупился. Как всегда.       Косталтын горько выдохнул.       Тосс захмурел, уводя взгляд вниз.       Ганс задрал голову, будто считая.       Гонза ухмыльнулся.       Долот спрятал взгляд, отворачиваясь.       Берк закашлялся было, тут же замолчав.       Дитрих опустил голову.       — Ну, чего замолчали? — продолжал допытываться Ивар.       — Тебе так важно знать, Ивар? Скольких смогли, сто…       — Десять да четыре… — закряхтел Косталтын. Все уважительно заулюлюкали, переглянулись было. Да продолжили.       — Девять. — это Сёма.       — Я не считал… Как-то в голову их считать не приходило.       — Ганс, ну ты же умный человек, ну как так? — передразнил того Сёмыч, однако его осадил уже старый:       — Зачем грехи свои считать? Вы ребята как хотите, а я убийствами гордиться не собираюсь. И вам не советую.       — А чего сам тогда считал? И отвечать стал?       — Потому, Сёма, что ответ перед Господом держать буду. За каждую отнятую у душ тела на земле этой, вот и считаю, дабы не ошибиться пред ликом его.       — Эт мы все знаем, держать ответ тоже будем. Так почему б не похвастаться своей воинской удалью? Чем больше я врагов срубил — тем сильнее и грознее я, разве нет, старый?       — Глупый ты, Сёма. Вот убьёшь ты кучу врагов — и что, добрым словом о тебе кто скажет?       — Уважать зато будут. — уверенно протестовал суровый новолец. Рослый, кряжистый, грубый и одновременно весёлый, Сёма обычно не был таким… Злым, что ли?       — Бояться скорее. — устало ответил старик. — Вот кто тебя, убийцу лютого, полюбит потом искренне?       — На кой ляд мне эта ваша лябовь…       — Сём, дед тебе про баб говорит, ну ты чё.       — А, бабы! Так бабы любят суровых! Уж я то знаю, у меня их больше было, чем у вас всех вместе взятых, ха-ха-ха!       — Портовые шлюхи не считаются брат, а-ха-ха-ха!       — Да иди ты, тебе и такие не дают!       — Ха-ха-ха!       — Хе-хе-хе…       — Хе-хе…       Так Ивара самого никто и не спросил, скольких тот успел вчера зарезать. А он и не спешил делиться этим с окружающими сам. Гонза, что рядом с ним в строю стоял, наверное подсчитал… Хотя не факт.       Внезапно, пока ребята шутки шутили и уже было собрались устроить соревнование по борьбе на руках, да Тосса утешали, стараясь вернуть тому дух и бодрость, из палатки вышел Адлер. Лицо его было разбито непонятной тоской, даже глаза словно покрасневшие, кожа пожелтевшая. На вид он был ужасен.       — Все здесь, Морозко? — тихо спросил он обернувшихся к нему ребят. Те закивали. Адлер по привычке пересчитал количество ребят. Да, все пятнадцать. Всего малый круг назад… Их было почти три десятка.       Он присел между всеми, образуя в их компашке круг вокруг поляны с едой и выпивкой. Налил сам себе пива, поднял кружку и вновь всех осмотрел. Первым догадался наполнить и свой кубок Левик, поддерживая капитана, остальные тут же подтянулись.       Через несколько мгновений все дружно чокнулись.       — За Морозко.       Выпили.       Тишина…       Лишь усталые охи и выдохи, да терпеливое ожидание. Адлер точно знал, что ребята ждут не дождутся его слова, он видел их лица, думал что читает их мысли, путался в своих и отчаянно не знал, какие слова подобрать. Что вообще говорить.       — Кому вы верны?       — Голова? — не понял вопроса Ивар, переспрашивая.       — Комы вы верны? — тяжело повторил он вопрос, садня голосом, выдавая в нём мрачную решимость. — Мне — или золоту?       Вновь тишина.       Выражение лиц ребят опало, но все продолжили смотреть на капитана.       — Вы наёмники? — с нажимом. С вызовом.       — Да. — взял смелость на себя проявить уверенность Гонза, чувствуя, что сейчас нужна натужная маскулинность.       — Или вы солдаты? — взял капитан паузу. — Преданные слову господина? Или вы наёмники, преданные золоту?       — Золоту.       — Да голова, золоту.       Только двое ответили честно на этот вопрос, выбрав то ли по глупости, то ли от мудрости, обычное золото.       — Я тоже верен золоту, мужики. — уже грустно ответил Адлер, поникая лицом. — Верен договору, слову. Вам, ребята. Я… Я не знаю, что выбрать.       — О чем ты, голова?       — Барон… Рейн… — смаковал он с обидой и злостью имя того. — Кишки ему наружу, Эммерих… В общем… Он отправляет нас в самоубийственную атаку.       — А?       — Помните ту брехню про Лихтер, благословение и прочую срань? В которую солдаты эти простые все как один чокнулись?       — Да, как жеж не помнить чудности эти.       — Они с этой хернёй совсем в край двинулись… На суде обвинили в том, что мы «бросили фланг», блядь, будто не мы его вчера с вами зарешали… Упрекали нас — нас! В трусости! Нас, мать вашу, Морозко! Отряд, который никогда не бросал договор на пол-пути, отряд, который всегда добивался цели! В трусости! Ух сука, я его…       — Хэй… — толкнул капитана в бок Митька, возвращая к сути разговора.       — Короче. — уже зло, решительно, без жалости и обиды в голосе продолжил Адлер. — Барон хочет от нас избавиться. Говорит, нам надо пересечь брод что в лиге на север отсюда, выйти на земли Шольцов и начать грабить там деревни. Оттянуть часть сил на себя. И отвлекать дальше, до самого конца войны — и только тогда этот ублюдок выплатит наше золото. И скажу я вам, мужики — шансов в этот раз и вправду мало.       — Э-э… Голова… — недоумевал Ивар. — Я правильно понял, что барон нас туда отправляет… Одних?       — Да.       — В тыл всего графства? Против десятков десятков десятков… Э-э… Ну, полчищ врагов? Без подкреплений, без союзников и прочего?       — Да…       — Ох мать… — подытожил за всех Рихтер.       Вот и момент, когда хорошего, понятного и простого выхода попросту нет. Барон, который спятил со своим «благословением», взявшимся буквально из пустого места, его непривычно для всех сплочённая армия, абсурдные задания, никаких перспектив…       Так просто не должно было быть. Адлер второй десяток циклов при мече, он видел войны, он участвовал в них, в одной из них он даже стал героем! Никогда рыцари и знать не топтали почётное имя знатного наёмника, никогда они не опирались в своих планах исключительно на своих малочисленных ранее солдат. Нет, они чтили договор, были верны громко брошенному слову, не угрожали своим наймитам и редко казнили их, ибо это не в их моральном праве, в большинстве случаев.       Мир, наверное, изменился — а Адлер этого даже не заметил, целый цикл с лишним просто катаясь по трактам, кабакам да постоялым дворам вместе с этим тщедушным магом. Вчера капитан успел убить в десять раз больше народу, чем за последние два цикла путешествий с Аспеном и Лето — вот вроде и слава должна была прийти, однако нет.       Он просто потерял бойца, расположение нанимателя и возможности в будущем. Дал опрометчивое слово «чести» Рейну, согласившись за золотишко убивать, даже не подозревая, какой выйдет эта спонтанная война между двумя графствами. Для капитана долгие планы Дориана Лихтера по индоктринации населения идеей превосходства, сплочающей люд вокруг своей фигуры; не менее долгие планы графа Виконта Гёдо в попытках вызвать Бич Господень на землях Лихтера; взращивание Магритой Гёдо, тайной ведьмой, своего чемпиона Лотара фон Шольца, что должен был стать в будущем самим королём всего Гуннама — для капитана это всё было неизвестно. Нет, он просто радовался спокойствию, слушал байки и пил пиво, пока политики изо всех сил старались изменить мир вокруг себя, готовясь к войне.       Он всё проспал и теперь не знал, как выжить на окраине внезапного урагана. Беда низвергнется с силой, одинаково непонимаемой старым воякой, сколь одинаково и неостановимой. Буря мечей и копий опустошит эти благодатные земли, собрав свой мрачный урожай душ — за чьи то амбиции и неуёмную жажду власти, скорее нет — за неумение жить простой жизнью.       Камень отягощает ногу капитана, увлекаемого порывами бури, он весит неимоверно, тянет вниз и прижимает к земле, нещадно терзая плоть. Капитан знает, что это ответственность за жизни своих ребят — тяжёлая ноша того, кто имеет власть отдавать приказы, которые без особых препонов исполняются. Командир, во власти которого судьба и жизни, он скован взглядом к камню, но взор его в то же время стремится и в другу сторону, к источнику ветров. Там, в оке бури, в самом его центре, лежит заветная слава, честь и целая гора золота.       Его можно заработать.       Вопреки всем копьям и мечам, что летают рядом.       Но нужно отпустить камень. Отказаться от ответственности за жизни бойцов. Принять их души как инструмент, сузить их личности до простого оружия, сделать из них сталь и щит, перестать видеть в их глазах человека — оставить лишь число. Только перестав сближаться с подчинёнными, обращаясь с ними как со стрелами в колчане — не жалея пуская на дело, можно пробиться сквозь ветра, защитится от всех клинков и дойти до ока бури.       Или остаться человеком, распустив отряд. Сохранить всем жизнь.       — Ну, тогда мою деревню давай не будем грабить, а голова? Жена там у меня. — вывел из раздумий капитана Рихтер. Его простодушный голос почти скрыл волнение, прячась за очередной попыткой всех рассмешить, что у него даже несколько получилось. Адлер удивлённо уставился на него, не веря.       — Галька на дне брода крепкая, только течение дикое. Но повозки у нас тяжёлые, не снесёт думаю. Вон Горьму сверху поставим, самый тяжёлый небось! — тут же продолжил Ивар.       — Говорят там брошенный древний замок есть… — как бы между делом бросил Гонза.       — Карта хорошая нужна. Считать надо, откуда чего и сколько успеть взять надо, что бы оборону хорошую держать.       — Да не, Берк, лучше наоборот скакать. На конях все будем, нестись без остановки!       — Разумный выбор. — согласился Левик.       — Давно мечтал из лука научится на ходу стрелять.       — Хха, ветер в волосах! Слыхали, что у южан есть особая такая кавалерия? Всегда с луками и все на конях! Скакуны у них Норомовы все, чёрные как смола, нет, как сами наездники! В ночи атакуют — режут кого могут, во всех стрелы на ходу — и тут же скачут обратно во тьму ночную…       — Сёма, ну ты как всегда! Нет, я же говорю — замок тот взять надо, выставиться в нём да держаться крепко. С ближайших деревень снеди пограбим, всё в замок — и сидеть под осадой. Не возьмут нас.       — Да там небось одни развалины!       — А у тебя есть план лучше?       — Мужики… — будто не своим голосом, всё же смог спросить скорее себя Адлер, чем всех. Отряд вновь обратился к капитану. — Вы… Вы правда что ли?       — Эк морда у тебя разбитая, голова. — усмехнулся Ивар, задирая того взглядом. — Что, соринка в глаз попала? Ха-ха, да пойдём мы с тобой, не боись.       — Да капитан, пойдём.       — Ага.       — Ребят…       — Адлер, хорош рожу тут строить. — толкнул того Митька в бок. — Голова ты или нет, кумекай давай, как оборону там на месте держать будем.       — Но… — запнулся Адлер. Застыл на мгновение, пытаясь не смотреть в свою кружку. Там же отражение своё ненароком можно увидеть. — Я никого не держу. И не обижусь, честно, если сейчас кто уйдёт. Осуждать не буду.       — Морозко ещё ни разу не кидало заказчиков. — добавил Митяй неопределённым голосом. — Но это и вправду тяжёлый выбор.       — Так… Так, я… — всё ещё терялся голова, однако высушив таки кружку и словно найдя в ней то смысл, не то решение, затряся пальцем он продолжил:       — Тридцать и пять монет я обещал каждому. Каждому я сейчас выплачу половину и распускаю отряд, освобождая от службы.       — Э? — дивились ребята.       — И тут же набираю новый! — резко вставая. — Пять десятков монет каждому воину, когда обдерём Рейна до нитки, как последнюю шкуру! Это будет лютая война, мужики, будет очень тяжело. Совсем без шуток, будет паршиво. — заверил он их, будто те не понимали опасности. — А ещё меня, честно говоря, сильно бесят все эти вельможи — и у меня есть план, как бы выбить из них всех дерьмо да навариться ещё больше…       — Я… Адлер. — поднимая неуверенно руку, всё же обратился к нему Дитрих. — Я не пойду. Нет.       — И я… — вслед поднялся Долот. В отличии от первого осмелившегося покинуть отряд, он даже глаз поднять не мог в ответ.       Остальные молчали. Адлер проворачивает глупый финт ушами по освобождению этих мужей перед ним от обязательств, давая им формально полную свободу действий — Адлер хотел, что бы воины прямо сейчас выбрали, испугавшись забрать деньги и свалить или остаться ради большего, рискуя жизнью.       Капитан даже обрадовался, когда Долот робко поднял руку — всегда легче решиться вслед за кем-то, чем быть первым. Если бы за капитана только выбрали, если бы ещё хотя бы шесть из бойцов поступили разумно… Взяли неплохие деньги и ушли домой, жить по простому, без убийств и крови… Но остальные молчали — с разными лицами, по разному держась, но молчали.       — Я слово своё держу. Оговорено было, что в подобных случаях я плачу половину, поэтому получаете семнадцать золотых и пять сребряков, и на этом вы свободны.       — Берк… — встав, развернулся к ближайшему соседу Дитрих, прощаясь. Назвал имена всех, слов лишних не говорил, пожал крепко всем руки. По кивку капитана, Митька сходил до главного шатра и, отворив сундучок своим хитрым ключом, отсчитал положенную воинам выплату.       Наверное, кто-нибудь хотел осудить «трусов» — однако не решились это высказать. Лишь Сёма не пожал Долоту руку, просто кивнув, подкрепляя это суровым взглядом.       Для воина честь в этом мире имеет большое значение, хотя значение этого понятия трактуется неизмеримыми, неосязаемыми правилами. Лидеры боевых братств стараются обличить эти правила в узкие рамки слов, в непроизносимые жесты, в многозначительные взгляды и пространные чувства, кои сами не могли всегда понять. Оно варьируется от места к месту, от народа к народу, даже от отряда к отряду — ни один человек не смог сформулировать это понятие в понятные всем и всегда рамки — но видит Морон, воины честь точно чувствуют, интуитивно зная, когда она явно попрана, а когда праведник ей следует, несмотря на любые препятствия. Жаль, во время ухода Дитриха и Долота эта чуйка не сработала, ясного понимания не прибыло.       И очень удобно, что Адлер формально всех освободил, сохранив видимость зыблемой, додуманной в глупых умах глупых детей Господа чести, перед ушедшими. Все продолжили молчать, пока Митяй отсыпал монеты. Вряд-ли кто-то будет потом бахвалиться таким заработком…       — Ещё свидимся. — пожал Дитриху, как смелому, руку капитан. Долоту тоже лишь кивнул. Дождался, пока те соберут свои невеликие походные пожитки и скроются в свете вечернего неба, уходя из лагеря.       Затем обернулся к оставшимся мужикам — только что бы увидеть их готовность. Адлер, который надеялся на большинство разумных и осторожных, видел перед собою большинство жадных и, видимо, отчаянно смелых воинов. Он ухмыльнулся, несколько зловеще, понял что за него таки выбрали, как он и хотел, лишая ответственности — просто в другую сторону, развернув взор к оку бури — и присел обратно к ребятам. Продолжил:       — За такой риск, сдаётся мне, уж больно мало нам платят, а мужики? Рейн, чесотку ему на большой круг, скажу честно — обещал нам ровно тысячу монет. Десять сотен. И этого мало. Мало!       — Уоу…       — Но я знаю, как нам заработать больше. У меня есть план, Морозко. Раз уж этот ублюдок меняет условия договора, то и мы не дураки, сторгуемся… Слушайте план…