𝟶.

***

      Лето. Московское, жаркое.       Где запах сухого асфальта забивается в ноздри, городская суета северо-востока грохочет по ушам. Когда в воздухе разрывается хохот подростков, когда на автобусе едешь до перекрёстка, в котором надо бы взять поесть.       Она впитывает. Запоминает качественно, вырезает у себя в памяти образы бабочкой — такой чёрно-серой, с тигровым узором. Она одалживает у лучшего друга кепку, пытается натянуть себе на голову и тут же негодует: ей, видите ли, хвост мешает, да и выглядит она в этой чёрной кепке как дура последняя — впрочем, Рома с ней согласен и поэтому ржёт, как тварь последняя.       У них компания на пятерых, и Стрельцова в ней — единственное женское звено. И она улыбается, потому что Петя снова смешит её, потому что Коля с Даней снова грозятся настучать друг другу по голове, а ещё потому что, боже, она так их всех любит.       Сейчас лето, сейчас каникулы длиной в три месяца, и Стрельцовой чистосердечно насрать, что в её стране учёба заканчивается только в конце июля, а не где-то с середины мая. Стрельцова хочет домой. Стрельцова хочет в Москву — она со своими братьями выносит родителям мозги последние два месяца учебы, говорит, что они, вообще-то, охренеть какие молодцы, учатся нормально и проблем от иностранных студентов у япошек никаких, — ха-ха, вопиющее враньё! — а значит, Стрельцовы заслуживают долгожданного отдыха от ебучих узкоглазых.       И друзей Стрельцова не хочет отпускать ни на секунду — дорого.       Каждое такое лето ей безумно дорого.       Лето, в котором есть возможность их видеть, трогать, касаться. Когда общаешься вживую, слышишь разговоры, полные сплошной дурости и такой беззаботной, но нужной брехни. Упустить аж целых два месяца бок о бок с близкими людьми ради какого-то бешеного солнцепёка Японии, ёбнутых на голову людей вокруг и абсолютно ненормального количества домашки, Стрельцова себе не позволит ни в жизни.       Стрельцова улыбается им мягко. Стрельцова улыбается своим друзьям широко. Стрельцова взрывается смехом невозможно громко, она падает им на плечи и лбом утыкается в ключицы. Стрельцова смаргивает смешливые слезинки и прижимается крепче, потому что она безбожно по ним скучала.       Стрельцова празднует в России свои гордые семнадцать, а потом они всю ночь гуляют по ночной Москве не ежась от прохладного воздуха. Они сваливают от родителей в Питер на неделю, они веселятся и смеются, рубятся в настолки и с регулярной периодичностью зависают в компьютерах. Все передвижения мобильной компашкой на восьмерых звучат для неё, как что-то чертовски, необходимо нужное.       Стрельцова ценит каждый свой год в России, начиная с предыдущего — когда было принято решение закончить старшую школу заграницей.       Но она все равно сказала: выучусь — вернусь. Стрельцова знает, Стрельцова и так лучше всех прекрасно знает, что обучаться за границей — престиж, это удача и несказанная радость — выбраться, наконец, из РФ, попутешествовать по миру и повстречать других людей.       А ещё Стрельцова знает, что Москва — её родной город, что в Москве есть лицей-пансион, друзья и компания на пятерых. Есть две «жены», Яуза каждое лето, волейбольная сетка и резиновая крошка на корте, после которой у тебя все кроссовки в синем дерьме из-за красящейся резины. В Москве у Стрельцовой друзья и куча знакомых, старый тренер и девчонки с команды. В Москве у неё есть лучшая подруга, один парень, который до чёртиков нравится, и забавная училка по инфе, с которой весело пиздеть за кружкой чая, яблок и клубничного шоколада.       Стрельцовой семнадцать, и Стрельцова в Японии учится уже год. Её родители коренные русские, и, честно сказать, когда у отца реально возникла идея о совместном бизнесе, престижном иностранном обучении и возможностью пятилетний уровень японского языка реализовать — поначалу все были за.       Прошло ровно три недели — и планы у Ники навернулись с хрустом.       Для всех в Японии, она чужая. Иностранная, с буйной натурой и несгибаемым характером.       Потому что Хошизора ни под кого не прогнётся. У Хошизоры слишком дерзкие поступки, лихо закрученные оскорбления, язвительные и выверенные ядом шпильки, острый, как бритва язык и широкая улыбка, полная желчи. Хошизора всегда гнёт свою линию и никого не слушает, она ставит себя выше большинства и ни с кем не планирует считаться, руководствуясь своим любимым: «а нахера?». Её брат уже бьётся в припадке ёбаного бешенства, когда сестра вместо тёплого приёма посылает всех к чёрту и говорит никому к ней не лезть. Хошизора всё делает всем назло, и ей абсолютно насрать, что её нынешнее окружение в её бедах не виновато.       Раздражение глухо вспыхивает синими пятнами под закрытыми веками — Стрельцова помнит.       Она помнит дребезжание колёс чемодана. Гладкие билеты в одной руке и тёплую руку младшего брата в другой — он прижимался к ноге и не хотел опять уезжать, а у Стрельцовой в груди больно щемило до скрипа.       Мальчики провожали её прямо до стоек регистрации. И Стрельцова второй год подряд рыдала как тварь, обливаясь слезами от жгучей обиды и предстоящей тоски — даже когда ей говорили, мол «харе ныть, ща как на прогиб кину, ни в какую Японию не полетишь».       Ребята притащили с собой её любимых конфет. Даня впихнул ей огромного плюшевого кота, на котором спать заебись, Петя — пиздатую фигурку из компьютерной игры. Паша с крайне сатирическим видом клоуна надел на подругу какие-то ёбнутые очки-анимешки, Рома впарил фотку с полароида и велел не проебать, потому что это: — На память. — Усмешка, полуприкрытые глаза. И вдруг, весело прохохотав, Кириленко спрашивает у пацанов: — Я ж прав? А то, блять, ещё забудет, как мы выглядим, и чё, как ты найдёшь нас потом?       У ребят были красивые широкие улыбки. Тёплые руки и добрые слова.       Они говорили: — Мы ждем тебя.       «Мы онлайн, мы на связи, не теряйся», — внутри Стрельцовой каждая их фраза била раскалённой кочергой по нервам. «Моргни, если тебя держат в заложниках, я приеду — уничтожу всех там нахуй», — Стрельцова устала рыдать.       Именно поэтому предстоящее двадцать девятое августа этого года на календаре она встречает хмуро и абсолютно бесцветно.