𝟸𝟻.

***

      Утренняя физра.       Старый спортзал, гулкие стены, запах лака и пота. Всё как обычно — тридцать человек, одни в белых футболках, другие в синей форме. Смешанные классы, 2-4 и 2-5, снова вместе. Суета, перемешка, кто-то шаркает ногами, кто-то уже швыряется мячами. Сетка натянута, тренер что-то командует.       Атсуму, стоя сбоку, инстинктивно ищет чёрное пятно.       Яркое. Среди всех этих белых, серых, одинаковых — она всегда как широкая размашистая метка краской. Чёрная футболка, оттянутые в коленях треники, кольца, резкие линии тела, плечи чуть сдвинуты вперёд, будто готова драться, даже когда идёт просто разминка.       Но её нет. Он даже поворачивается через плечо — правое, левое. И всё равно нет. Он чувствует… странное: смесь облегчения и досады. Может, не придёт. Может, она решила… в тот же момент сердце падает.       Бля. Ну почему мне от этого не легче?       И вдруг — скрип двери.       Хошизора заходит беззвучно — чёрная футболка, хвост на затылке. Лицо глянцево блестит от холодных капель воды. Глаза — лениво-острые, а вид у неё слишком ровный. Собранный.       Чужой.       Атсуму не дышит секунду. Она не смотрит на него — вообще. Их ставят в вышибалы, смешанные команды. Мия в поле.       Он двигается ловко — кошачье, быстрое тело. Почти грациозное, с видным чувством контроля. Но видно, что он не в себе — слишком напряжён, слишком много смотрит по сторонам. Каждый раз, когда мяч летит, чуть поджимает плечи — будто ждёт удара не только в тело. Кто-то с краю шепчет: — Господи, «гений волейбола», а в вышибалы как в первый раз. Ты ж в зале родился, нет?       Кто-то рядом — смеётся. Слишком громко, слишком демонстративно. Не проходит секунды и-       Хлопок.       Звук — почти с хрустом. Смачно, резко, хлёстко. До звона в ухе.       Мяч — прямо в лицо тому, кто ещё не договорил — голова вскинулась назад, рот смазался. Глаза округлились, смех мгновенно заглох. Свист режет воздух: — Хошизора! — рявкает тренер. — Что это было?!       Стрельцова стоит на другом конце площадки. Глаза чёрные — от гудящего, вспыхнувшего раздражения под кожей. Плечо чуть опущено, поза — только закончила бросок.       Взгляд на учителя — плоский. В руках уже другой мяч. Она только лениво поднимает бровь, разводит руками и взглядом будто говорит «а чё такого?». — Сенсей, — сухо, без интонации, — Ну раунд же идёт. Игровой момент.       И на того, кто оскорбил — резкий, холодный взгляд. Стреляет глазами, точно по траектории. Строго в глаза. В голосе зазвенело стальное: — Рот надо закрывать чаще. И на мяч смотреть, а не пиздеть на одноклассников. — Хошизора! — надрывается препод. — Следи за языком! — Хай, хай, — уже лениво, отмахиваясь от его слов, как от назойливой мухи.       Она отворачивается. Возвращается на своё место, как будто ничего не произошло.       А Атсуму стоит и не двигается — ему будто под дых врезали. Сердце колотится быстро, неровно. В голове звенит:       «А не пиздеть на одноклассников».       В груди — по-подлому тепло.       Она встала. Снова. Вступилась за него. И он не может понять почему.       После вчерашнего. После его «это тебе не Россия». Он смотрит на неё. Хошизора мимолётно поворачивается — взгляды пересекаются.       Нечитаемый.       Ни тепла, ни холода.       Ни злости, ни прощения.       Лишь тонкая складка у рта, слегка прищуренные чёрные, хищные глаза. Как будто она говорит ему взглядом «я всё ещё думаю».       И его бросает в жар. Потому что хочется, чтобы она подумала — и выбрала его, выбрала «остаться». Потому что он стоит тут, как дико напряжённый лис — быстрый, ушастый, с глазами в половину лица, а внутри сплошной хаос.       Потому что её взгляд пронизывает. Насквозь. Не жалит, не кусает.       Просто смотрит. Как будто видит сквозь него.

***

      Поле гудит. Мячи летают, кто-то подаёт, кто-то уворачивается. Темп быстрый, подача за подачей. Кто-то уже вылетел, кто-то валяется на полу, потный, злющий, визжащий. А Хошизора — всё ещё в игре.       Последняя. Одна в три. Из 2-4 — парни повыше, пошире. Те, кто и не из школьной команды, точно с каким-то уличным дворовым бэкграундом. Швыряют, как в мясо.       Игра обостряется. Мячи летят плотнее.       Стрельцова движется — рывками, с отскоками. То вбок, то вперёд, то резко схлопывается в коленях — мяч пролетает над головой в считанных сантиметрах.       Уже не так красиво, как в первый тайм — грубее, жестче, уже с зарядом в скрутке мяча. По сути на инстинктах. Броски не точные, а силовые — насквозь.       Либо попасть, либо вылететь. Реакции быстрые, удары резкие — на грани нарушения, но пока всё по правилам.       И всё это — очень телесно. Сила, спина, ноги. Чувствуется напряжение — не спортивное. Больше как у загнанного зверя, которому некуда отступать. Мяч рикошетит от пола, и она ловит его на отскоке. Швыряет резко — прямо в корпус.       Один вылетает. Ещё двое напрягаются. Подача — ей. Стрельцова уходит под мяч — слишком быстро, невозможно быстро.       И снова бросает. Синее резиновое пятно чуть не влетает в лицо второму. Едва-едва.       Резкий свисток. — Хошизора! — раздражённо, резко. — Это что такое?!       Она замирает. Дышит сорванно, пот тянется по виску. Вдох — шумный. Стрельцова смотрит на тренера с широко открытыми глазами и выражением «ты, блять, охуел?!». Она не выдерживает, широко раскрыв ладони: — Да вы чё, прикалываетесь надо мной, что ли?!       Голос вдруг по-живому зазвенел. Мия замер, вскинул голову. Хошизоровская интонация вдруг приобрела звенящий чистой злостью русский звериный акцент. Голос пошёл глубоко с груди, с рычанием в горле. Она продолжила наездом, наотмашь вздёрнув руку в их сторону: — Это три амбала, а не балерины в пачках! — и следом, язвительно вскинув бровь, она с сатирой добавила. — Мне чё, вам ещё на коленку подуть?!       Сдержанный смешок с трибуны. У кого-то за спиной даже слышно «жёстко она… но честно». — Следи за подачей! — раздражённо. — Твоя агрессия выходит за рамки.       Она вскидывает мяч под мышку. Надменно поднимает брови. В тоне прорезалось жгучее неудовлетворение. — Это ваши японские стандарты слишком лицемерные. Ничего кристально двойственнее я не видела. Чем вы недовольны? — брови съехались у переносицы. — Я в поле одна у меня выбора нет. Тут либо я, либо в меня.       Пауза. В зале присвистнули.       Тренер морщится, вытирает лоб. Холодная складка легла на переносицу. И следом — сухо: — К директору, сейчас же. За поведение.       Стрельцова раздражённо стискивает челюсти. Закатывает глаза и делает широкий шаг в сторону выхода. На ходу говорит: — Господи, блять, какие ж вы все уёбки просто.!       Атсуму в этот момент стоит у стены. Руки на бёдрах, лицо каменное. Грудь чуть вздымается. Он смотрит на неё — не с восхищением, а… с неким анализом. Рефлексы зверские. Плечи — подвижные, как у бойца. Ноги врезаются в пол так, будто она знает, как держать центр тяжести.       Движения — нелогично красивые. Плавность у неё появляется там, где должна быть рваность, и наоборот. Он смотрит и понимает: да, она груба. Да, огрызается. Но… чёрт возьми. Это же защита.       «Я в поле одна.       У меня выбора нет»       В голове — щелчок. Атсуму округляет глаза.       Потому что Хошизора здесь одна. У неё друзья — и те через шесть часов по времени. Брат. И всё. Остальные — либо мимо, либо против.       А её тычут. Постоянно. За волосы, за речь, за реакцию. За то, что не молчит, что не притворяется. И он… тоже. Ткнул. Не раз.       И несмотря на это — она врезала мячом выскочке по лицу. За него.       Молча. Резко. Да так, что тот едва ли успел договорить.       Даже после всех слов. Он снова смотрит на дверь, через которую она только что вышла, и не думает «бедная девочка». Он думает:       А как вообще человек каждый день живет, если у него в голове только «либо я, либо в меня»?

***

      Кабинет директора пахнет пылью, старым деревом и терпением, которое держится на последнем витке спирали. Большие часы на стене тикают угрожающе громко.       Он пялился на неё своими большими честными глазами.       Фотографии выпусков. Сувенир с какой-то конференции. Бесцветный чай в прозрачной кружке. И голос — приглушённо-усталый. Монотонный, словно выговаривает уже не в первый и точно не в последний раз.       Хошизора сидит на мягком, но каком-то подозрительно неудобном кресле. Форма всё ещё влажная в районе спины. Локти на коленях, пальцы сцеплены, взгляд в пустую точку на полу. — Поведение в коллективе… — Агрессия, которая мешает… — Подача, нарушающая… — Язык, не соответствующий…       Она не перебивает. Вообще. Молчит. Иногда кивает.       Типа: ага.       Типа: да.       Типа: слышу вас.       Хотя по глазам понятно — нихуя не слушает. Внутри гул. Кожа слишком тёплая, щёки немного горят — не от стыда. От нагрузки. Мышцы дрожат внизу спины, как будто всё ещё на поле.       Как будто всё ещё чувствует его напряжённый, слегка уязвлённый взгляд. А тут… выговоры.       «Мы хотим вам помочь».       «Вы должны понимать нормы».       «Это не Россия».       Она даже не вздрагивает на последнем. Просто моргает. Медленно.       «ты мне не чужая»       «я бы забрал свои слова назад. каждое. особенно то, что ты не дома»       Неори смотрит в стол. В текстуру дерева, считает, сколько на этой панели трещинок. Одна. Две. Три. Директор всё ещё говорит. Где-то уже в фоновом режиме: — …мы обязаны донести до вас, что ваше поведение может восприниматься как…       Как что?       Как агрессия?       Как неженственность?       Как «не по-японски»?       Стрельцова молча тяжело выдыхает и мысленно говорит «да идите вы на хуй». — Вы понимаете, о чём мы говорим?       Она поднимает взгляд. Глаза — сухие, тяжёлые. Чуть прищуренные. — Да, — ровно. — Вполне. — Вы согласны, что вам стоит изменить поведение?       Молчание. Вдох. Кивок.       Чуть медленнее. — Посмотрим, — чуть тише.       Словно она говорит ему «проваливай» одной своей интонацией. Мысленно.       И всё — назад. В коридор. Вон из комнаты — в душе зудит раздражение.       Под кожей — голод.       По честному бою, по голосам двоюродных, по звонку Аделе, по-настоящему — хоть чему-то. По хоть одной ситуации, где она — не чужая.       Где не приходится делать выбор между «или ты» и «или тебя». А пока — пусть вяжет эту пиздецовую форму обратно на тело и идёт дальше.       До конца дня ещё много «да, сенсей».       И так мало воздуха.

***

      Спортзал начинает затихать. Игра закончилась, кто-то уже тащится к скамейкам, кто-то потеет над водой из бутылки, кто-то жалуется на синяк на бедре.       Возвращается привычный гул. Перекидываются репликами, затянутыми вздохами, полушутками. И где-то из этой общей суеты выделился голос Гина — спокойный, с характерной для него полуулыбкой: — Да ладно вам. Тренер чё, реально взъелся? — он тянет футболку через спину. — Она ж не просто так. Ей вон тоже в лицо летело, и никто даже не пикнул.       Пара человек вокруг кивают. Не слишком громко, не слишком убеждённо, но заметно. — У неё реакция звериная, — добавляет кто-то сбоку. — Я бы половину этих мячей в лоб получил. — Да и вообще, — продолжает Гин, чуть приподняв бровь. — Вы видели, как она двигалась? У таких, типа… когда злишься, всё даже чище. Ну, хз… искренне, что ли.       Атсуму, стоящий у стены, всё это слышит. Молчит. Взгляд у него по-прежнему на двери. Но челюсть — сжата.       «Искренне»       Да. Потому что в ней нет ничего наполовину.       Ни в злости.       Ни в игре.       Ни в том, как дёрнула его за шиворот, чтобы не убило.       Ни в том, как сказала, что не нужна.       Он хотел бы сказать, что понял её тогда. Что его оправдания — «я просто испугался» — достаточно.       Но правда в том, что недостаточно. Потому что даже Гин — не самый чуткий человек в классе — видит.       Что её всё время давят. Что она хорошо держится.       И слишком часто — одна.

***

      Класс по химии пахнет мелом, сухой тряпкой и кислым воздухом от колб, которые никогда не используют. Окна запотели. Учитель методично вызывает по списку. — Сакураи? — … — Хонда? — Эээ… — Юрико? — Я… не уверена…       Хошизора сидит за третьей партой у стены. Пальцы лениво крутят ручку, голова опирается на ладонь. На лице — скука, граничащая с апатией. В глазах — ничего, кроме ожидания. — Хошизора?       Она поворачивает голову. Медленно. Смотрит на учителя, словно только сейчас вынырнула из сна.       Молчит секунду. А потом — спокойно, чётко, без усилия: — …там будет осадок. Гидроксид меди нерастворим. И из-за того, что медь осаждается, обратимости нет. А реакция ионная.       Пауза. Учитель только моргнул. — Эм… да. Верно.       И перешёл дальше по списку.       Без «молодец». Без «отлично». Как будто её знания — обязательны. Как будто неожиданно, если она вдруг ошибётся. А кто-то справа хихикнул — мимоходом. Тихо, противно. — Опять она. — Всегда так отвечает. — Показушница.       Спереди — закатили глаза. Сбоку — кто-то наклонился и шепнул с ядовитой интонацией: — Ну конечно. Ты же у нас гений. Прямо академик с кольцами.       Хошизора не поворачивается. Просто медленно выдыхает. Взгляд — в учебник, рот сжат. Бровь — ленивая, полуподнятая.       Ну, разумеется. Делать же мне нехуй, кроме как бороться за ваше внимание.       Химия, во всяком случае, не огорчает. Ей не надо подтверждений.       Она не говорит, что кто-то «не свой». Ей всё равно, с каким ты акцентом, с какой родословной. Если ты умеешь — молодец, а если не умеешь — учись. А вот этим… заносчивым ебанашкам.       Ника выдыхает, распластываясь по парте. Ей на хуй не упало им нравиться, но просто жалко, что факт её ума всегда воспринимается как вызов. Как «выебывается», как оскорбление.       А она просто ответила. Потому что знает, потому что может. Потому что она не тупая и не стыдится своих знаний. Но как всегда — недостаточно.       Им — всегда недостаточно.       Даже если ты не лезешь. Даже если не цепляешься.       Ника лениво вытаскивает телефон. Прокручивает в пальцах. Препод что-то чертит на доске — красный маркер скрипит, кто-то позади стонет от скуки, кто-то трещит вполголоса про тест.       Ника пальцем лениво листает экран. Чат с девчонками, чат с братом. Серое сообщение от Коли: «ты как?». Пропущенные сторис. И, чуть ниже — его. Сообщение, которое она перечитывает уже не первый раз, но только сейчас — на трезвую холодную голову. Miya Atsumu: я не знаю, что сейчас правильно. может, правильно было бы оставить тебя в покое. может, ты и так всё решила. но я всё равно напишу…       Она моргает. Брови съезжаются ниже. Она чуть прикрывает экран ладонью — не потому что стыдно. Просто интимно. Как будто там не текст, а его голос.       Низкий, неровный, с этим его «эээ…» на вдохе, с замиранием на паузах. Честный. Miya Atsumu: мне интересна ты. такая, какая ты есть. ты не чужая. не для меня.       Ника выдыхает — закрывает глаза, падает лбом на пластик парты. Слова бьют неожиданно глубже, чем кажется на первый взгляд. Она вспоминает:       Впервые на людях, это он встал за неё. Ещё тогда, в столовой. Он осадил тех идиоток — ровно, холодно. Потом сел с ней. Потом смотрел на неё, не избегая взгляда.       Он делал шаги — криво, неровно, но навстречу. Сам.       Сегодня рефлексы опять сработали вперёд мозга — потому что в голове щёлкнуло, и плечо с хрустом дёрнулось вперед. Мяч прилетел этому мудаку прямо в лицо — Хошизора даже не целилась.       Она просто захотела, чтобы он заткнулся. Чтобы у него не было даже мысли говорить что-либо о Мии.       Не о нём, хуила, — хотелось зарычать на русском.       Крашеный, быть может, и заслужил её… неудовлетворение. Но вот это дерьмо, он точно терпеть не обязан. И вообще… никто не будет так пиздеть о том, кого она… ну, скажем, возможно… условно выбрала.       Себе.       Для себя.       Мия — не мудак. Он просто неосторожный идиот. С этими своими выбросами, страхами, вывернутым языком.       Но он извинился. Искренне.       А это, чёрт возьми, что-то да значит.