𝟸𝟺.

***

      Он вернулся к группе один.       И весь остаток экскурсии будто под водой. Слова экскурсовода — мимо ушей, камни под ногами — как по воздуху. Люди вокруг — как из другого фильма.       Атсуму не с ними. Потому что Хошизора не тут. А её и не будет — та отпросилась. Спокойно, как будто просто голова заболела. Сказала учителю тихо, ровно, без эмоций: — Я домой, — в глаза даже не смотрела, как обычно. Просто куда-то в сторону: в карман, в рюкзак, на ту ублюдскую статуэтку на подиуме. — Плохо себя чувствую.       Препод, немного смутившись, кивнул. Уточнил, кто её проводит. Хошизора только покачала головой: — Сама. Уже взрослая.       И ушла — ни с кем не попрощавшись, не встретившись взглядом. Не взглянув назад — будто стерлась.       Атсуму узнал об этом через десять минут, когда кто-то из девчонок мимоходом обронил: — А. Хошизора, вроде, уехала. Сказала, плохо ей. Ну, она всегда странная какая-то.       Он выдохнул — против воли. Как будто вытянули воздух. Внутри стало противно пусто — словно из него выдернули стержень. Атсуму застыл на месте, уткнувшись глазами в пол. Солнце резало глаза, голова звенела.       Все вокруг продолжали фотографировать, спорить, ржать. А он не мог. Не получалось.       Потому что она ушла, забрав с собой всё то, что было. И Мия не знает — а вернётся ли вообще.

***

      Дверь щёлкает тихо. Почти виновато.       Нет никаких криков «Я дома!» или «Встречайте королеву!». Она просто молча заходит. Так же стягивает обувь, скидывает пальто на крючок — даже не вешает. Просто бросает на-отъебись.       Коля выворачивает из арки кухни с подозрительным прищуром — слегка хмурым, напряжённым.       Ника поворачивается к нему лицом и… смотрит.       Коле нужно две секунды. Он молча швыряет полотенце куда-то в сторону и широким шагом идет к ней. Ника вздыхает сорванно, когда валится к нему в руки — родные, крепкие, тёплые.       От брата пахнет домом, немного духами и запахом его кожи — таким знакомым, нужным, который она узнает даже во сне. Шея, в которую зарывается лицом Ника, горячая, пульсирующая теплом и мягкостью бронзово-золотой кожи. — Я устала, — булькает ему в ключицу тонким всхлипом. Шмыгает носом. Ника жмурится, когда его пальцы стягивают ей резинку и зарываются в волосы. — Я очень хочу домой. Я правда устала.       Голос у неё дрожит. Слёзы — громоздкие, висящие тугой кромкой на ресницах. Коля на секунду сжимает её так крепко, что у Ники против воли кислород кончается в лёгких. Он отстраняется — на чуть-чуть — чтобы скользнуть ладонями на лицо.       Пальцы у брата прохладные, слегка влажные — наверное, мыл что-то. Коля смотрит на неё с такой нежностью, что у Ники слёзы выбрасываются по-второму кругу — он смазывает их большими пальцами. В груди щемит, он тихо, вкрадчиво проговаривает: — Что случилось? Тебя кто-то обидел? — Ника поджимает губы, жмурится, плача. Кивает ему. — Хочешь, я с ним поговорю? — она отрицательно качает головой. Стрельцов прижимает к себе так крепко, словно пытается закрыть ей все раны внутри. — Ну всё-всё… моя роднуля… ну, ты чего раскисла, а.? Ну… я рядом, не плачь, пожалуйста…       А она всхлипывает с этого ещё сильнее. Коля раскачивается с ней медленно, лениво. Зарывается щекой в волосы. Целует макушку. Одной рукой крепко держит поперёк лопаток, другой прижимает за затылок. Большим пальцем чуть приглаживает сквозь ткань толстовки.       Они стоят так до момента, пока Ника не успокаивается. — Ща, я… — она кивает на ванную. Коля поглаживает её по плечу. — Иди, — коротко. — Я заварю тебе чай. — Хочу лимон с медом… — Как скажешь, — говорит ласково, тепло улыбаясь — уголками губ.       Ника уходит в ванную. Коля возвращается на кухню и, ощущая натянутые тугими струнами нервы, лишь зло поджимает челюсти.

***

      Стрельцов зол.       Ника рассказывает всё от начала и до конца — с их первого знакомства и вплоть до сегодня.       Он хочет въебать Мии по челюсти — да так, чтоб щёлкало до конца жизни, когда рот открывает. И по корпусу. Разумеется, с руки, потому что удар ногой для него будет летален. Кулак под столом — каменный. Натянут до белых костяшек. Крепкий, зажатый.       Никуша параллельно с рассказом переживает все эмоции — недоумение, раздражение, снова недоумение, интерес, любопытство, задор, обиду. Говорит так, будто… совсем не ожидала.       А вот Коля, как раз-таки, ожидал. Он знал, что Мия обосрётся — потому что у него не язык, а помело, и за метлой он вообще не следит. Инфантильный, высокомерный… Стрельцова просто вымораживает мысль о том, что этот уебан с его сестрой решил поступить вот так.       А ещё Колю просто пидорасит их японская уебская привычка — пялиться на Стрельцовых, как на диких зверьков. Как на экспонат в музее. Как на…       Как на новенькую приколюху.       Не как на людей. А как на что-то диковинное. От чего можно потом отмахнуться, что хочется потыкать своими мразотными кривыми руками просто потому что выделяется.       Ему лично поебать — потому что Стрельцов умеет не привязываться. А вот Нике, к сожалению, нет. Потому что она не умеет.       Они оба экстраверты. Коле тоже тяжело. Но Коля старается чаще думать мозгом и чаще звонить Анюле — господи, как без неё было бы тяжко… да и плюс у него сестрёнка дома, брат младший. На волейболе вон мозги вроде не сильно ебут, учеба со спортом жрут время. Московские, опять же. Никитос со своими мемами, Саня с периодическими созвонами и просьбами.       А у Ники… не так хорошо выходит. Весь свой эмоциональный шлак она сбивает в грушу — ударами рваными, острыми. Болезненно-точными, выверенными двумя годами тренировок. Ногами и руками, до битых голеней и фиолетовых отметин на костяшках. Даже сквозь бинты. Даже сквозь перчатки.       А ещё Коля помнит Никины первые полгода в Японии и считает, что как брат — он мудила полный. Потому что поссорился с ней, потому что не слушал её переживания, считая, что японские школы все одинаковы. Потому что долго цеплялся к её «якобы капризам», потому что «ну он же тоже тут живёт и ничего, не ноет», потому что поздно заметил.       Колю сжирает злость на этот грёбаный архипелаг и желание отмудохать половину этой школы.       Коле откровенно больно видеть свою сестру вновь расклеившейся.       Ника говорит, что как только ей на крашеного стало не похуй и он отколол своё «ты не у себя дома», и у Стрельцова от негодования стачиваются зубы. — Он… идиот, — выдыхает Коля сквозь зубы. И следом почти шипит: — Просто мудак.       А потом Ника говорит про его слова — те, у лестницы. Когда он пытался извиниться. Он говорил… правду. И Ника знает — она почувствовала. Услышала, как его голос дрогнул, как он смотрел на неё. Что глаза у Атсуму были честные и широко распахнутые. Что он нервничал, запинался и, походу впервые, вообще пытался перед кем-то извиниться.       Она помнит его взгляд на первой смежной математике — прищуренный, надменно-издевательский — и с сегодняшним они идут в дикий контраст.       Коля… молчит. Хмурится. Переваривает. Следом — вздыхает тяжело. — Знаешь, я с самого начала был против его попытки сблизиться с тобой. И не потому что он плохой, а потому что японец. Для них мы всегда… не такие. Другие. Им очень тяжело попытаться воспринять нас… ближе какой-то определённой границы. Конечно, можно попробовать, но…       Коля морщится, будто от боли. Тянется, к Нике. Проводит пальцем по щеке. — …но мне больно смотреть на последствия, — выдыхает он. — Вы всегда будете вот так: стенка на стенку сталкиваться, потому что у нас просто безумно разные менталитеты. Почти нихера не совпадает.       Он садится обратно. Подносит чашку ко рту, приговаривая: — Да и уезжать нам через год с лишним. Не думаю, что нам так остро нужны будут друзья-японцы, с которыми у нас по времени разница шесть часов… это всё-таки дохуя.       Ника втыкает в стол. Молча.       В голове всякая хрень.

***

      Мия едет домой. Автобус дёргается, дети ноют, кто-то спорит, кто-то листает сторис. Учитель устал, полуспит. Атсуму смотрит в окно.       Рюкзак между колен. Колени — дрожат. В ушах гул. Не транспорта, внутренний. В голове не экскурсия, не фотки, даже не слова гида — глаза.       Её. Большие, чёрные. Такие глянцевые, с густыми ресницами. Почти прирученные.       Как у настоящего оленёнка, который уже подпускает. Которого почти уговорили — «ну давай, ну не бойся, я не трону». И он подходит. И притирается, нюхает ладонь. И в следующий момент — плетью. Хлёстко, прямо по спине. Прямо словом.       «Это не Россия.»       Блять. Он бы реально себе врезал. Потому что он помнит: она тогда не грубила. Совсем. Она, вообще-то, даже улыбалась. Да, по-своему, чуть дерзко, но не ядом. Она рассказала про права. Про то, что сможет ездить. Будто хотела поделиться.       С ним. Чем-то своим. Личным. С ним, а не кем-то ещё другим в этом грёбаном автобусе. Будто ждала, что он… примет это. Поймёт, хотя бы просто послушает.       А он, ёбнутый самурай с замедленным мозгом, взял и обрубил. Всё. Прямо ей в лицо. Ткнул — не в момент даже, а прямо в рану.       «Я тут уже полтора года как никто и нахуй никому не нужная. Я и так это знаю.»       И он… знал. Видел. Догадывался ещё сильно до — потому что видел, как она держится в школе. Что ходит всегда одна. Что режет словами, потому что её никто не понимает.       «Я знаю это каждую грёбаную секунду, что вы не даёте мне забыть»       Блять. Он же гуглил, чёрт возьми. Смотрел на этих девчонок с хмурыми глазами, с холодными лицами. И на фото, где они в кругу, с этими огромными, до боли настоящими улыбками.       Десны на виду. Морщинки у глаз. Огонь в живом взгляде.       Он хотел такую Неори.       Хотел увидеть её. Настоящую. Смеющуюся, доверяющую, живую. А вместо этого получил уходящую тихую спину — с дрогнувшим голосом, красными глазами и её надрывным «пожалуйста». И всё это — его рук дело.       Он сжал пальцы в кулак. Так сильно, что ногти впились в ладонь. Запрокинул голову наверх, вжался затылком в кресло до рези в шее.       Он так хочет себе врезать.

***

      Позже, уже вечером, в общем классовом чате. Кто-то, конечно, не удержался. FujimotoYuki: кстати, Хошизора сегодня как камикадзе ебанула через пять полос на красный и потом съебалась с экскурсии, не выдержав японской культуры 😂💀💀💀 MizunoRen: лол, дикая реально хорошо хоть не взорвалась       И тут в чате загорается «Miya Atsumu is typing…». Пауза.       Такая напряжённая, по ту сторону экрана. MiyaAtsumu: Единственные, кто не выдержал культуры сегодня — это вы. Орали, как свиньи, в музее, когда экскурсовод просил тишины. Хошизора по-крайней мере единственная слушала и никому не мешала.       Тишина в чате. Даже стикеров никто не шлёт. MiyaAtsumu: Если не можете себя вести, молчите хотя бы. А от неё — отъебитесь.       Он кладёт телефон. Ноги на стол. Голову откидывает назад. Грудь всё ещё сдавлена.       Но внутри — хоть что-то правильное. Пусть пока совсем чуть-чуть.

***

      Ника плавится в ванной.       Вода — почти на грани обжигающей. Настолько горячая, что кожа краснеет. Ника ныряет с головой.       «Последнее исследование группы американских ученых из Йельского университета показало: горячая вода заменяет компанию и убирает чувство изолированности и исключенности из социума. Также исследование выявило, что в реальной жизни люди принимают ванну и душ, подсознательно стремясь избавиться от этого чувства одиночества»       Стрельцова выныривает из-под глади воды, и та бьётся волнами об борты, выливаясь маленькими всплесками. — Колька? — Солнышко, ты там в порядке? — .да, — хрипло выдыхает в потолок.       Перед глазами немного мутно. У неё… слегка всё чернеет. Николь — гипотоник, и горячих ванн, по идее, ей бы избегать, если она не хочет грохнуться в обморок.       В памяти всё ещё мигали его слова:       «У меня сердце в пятки ушло»       «Я испугался за тебя»              Вспоминались обрывки его взгляда — неуверенного, но настоящего. Тон, в котором не было привычной наглости, только дрожь и запоздавшее понимание.       Телефон пиликает. Дважды. Олеся с Майей что-то говорят на динамике. Ника чуть хмурится, проверяя телефон.       Сердце глухо падает. Дважды. — Он написал, — озвучивает, почти как приговор. С глухим напряжением в голосе.       Уведомления — от пользователя 宮侑       Miya Atsumu.       Девочки оживают. — Ну? — одновременно. — Читай, — сказала Майя. — Слово в слово. Даже запятые.       Ника глубоко вздохнула. Морально настроилась. Открыла чат и начала зачитывать: — «я не знаю, что сейчас правильно. вообще не знаю. может, правильно было бы оставить тебя в покое может, ты и так всё решила но я всё равно напишу я правда испугался. не за себя за тебя я стоял, смотрел, и мне было некуда деваться от того, что ты можешь сейчас просто исчезнуть прямо на моих глазах в этом потоке машин и я не знал, как быть с этим. и вместо того, чтобы сказать это нормально, я выдал то, что выдал. и это не ты виновата. это я — долбоёб.» — Ну… тут он прав, — фыркнула Майя. Олеся только вздохнула. Ника продолжила: — «ты была ко мне по-честному. не заискивающе. просто — по-своему. и я это видел. и, по правде, даже ждал. потому что хотел.»       Тут Олеся легонько закрыла глаза. — Ой-ой-ой. — Он, походу, вообще влетел. — «а потом я взял и вывернул всё. и мне правда стыдно. потому что я не хочу быть тем, кто делает тебе больно не хочу, чтобы ты думала, что тебе нужно быть какой-то другой, чтобы тебя принимали мне интересна ты. такая, какая ты есть целиком ты не чужая. не для меня.»       Ника замолчала. На последних строчках она поджала губы. Сердце дало лишний удар, голос слабо дрогнул. — «и если бы можно было, я бы забрал свои слова назад каждое. особенно то, что ты не дома. потому что теперь я понимаю ты всё это время просто искала место или человека, рядом с которым ты можешь быть собой и я, возможно, был ближе, чем казалось.»       Повисла тишина. Густая. — Это… было… смело, — первой сказала Олеся. — Для крашеного — вообще редкость. — Походу, не насрать, — пробурчала Майя. — Вот прям совсем. Не «нравится», не «прикольная», а… именно задевает. По-настоящему. — Видно же, — подтвердила Олеся. — Что пытался. Ну, глотал, формулировал. Он же тупой, но не равнодушный. — …он просто наорал, вместо того, чтобы сказать, что он волнуется, ниче? — хрипло сощурилась Ника.       Майя хмыкнула. — Никусь. Это было ожидаемо. У вас менталитеты разные, как хрен и варенье. У него — сдержанный, социальный, привычный. А ты, блин, резалась в карты на деньги, ебашила в футбол с пацанами и сбила директора.       Ника весело прохохотала. Да, было. — Вы не одинаковые, — продолжает Майя. — Поэтому и тянет. — И да, он долбоёб, — добавила Олеся. — Но он — испуганный долбоёб. — А знаешь, в чём фишка? Он хотел понять. — И попытался сказать. Не сразу, не красиво, но сам.       Ника молчала. Лёжа в воде, уткнувшись затылком в бортик. Глаза — слегка красные, с лопнувшими капиллярами, мокрыми ресницами после воды. Губы уже не дрожали. Просто были… уставшие. И чуть-чуть — мягче, чем раньше. — Подотпустило? — шепнула Олеся.       Ника кивнула. Скатилась вниз по бортику, окуная корни волос. — Да.       Голос у неё глубокий, слегка севший.       Перед глазами — всё ещё осторожное прикосновение к её запястью и попытка удержать. — Немного.