𝟺𝟺.

***

      Ника — девчонка, часто живущая мыслями о том, что никто не может сделать ей больно.       Потому что пф, она че, тряпка что ли?       Нике глубоко похер на мнение окружающих. Стрельцова никогда не церемонится с тем, чтобы обернуть свои высказывания во что-то хотя бы более менее вежливое, особенно, если она зла или на взводе. Ника в принципе не считается с чужими советами (особенно, если это не её семья или близкие), и свято верит в то, что даже в драке против пацанов она оставит оппонента с разбитым ебалом.       Николь возвращается домой, и первым делом она встречает на пороге свою мать — та вспыхнула своим «ох», пропущенным через низ: — ..Ника! Это кто тебя так?! Они опять?!       Одного только вида Дарьи Сергеевны Стрельцовой, перекошенной от волнения, хватает её дочери, чтобы внутри вдруг загудела тупая и пульсирующая вина. И даже немного неловкость, как будто хочется скривиться и ляпнуть «мам, ну хорош, мне же не пять..».       Дом у них в Японии — нормальный, не прям мажорство: двухэтажный, с широкой прихожей, деревянной лестницей, гостиной и кухней которую мать первым делом обустроила «под себя»: коврики, свечи, какие-то её буддийские безделушки, — «хуйни для декора» в Никиной интерпретации, которые всяко лучше ебучих кошечек с лапами — чтоб энергию выровнять. Он не чувствуется «домом» как московская квартира на северо-востоке или их дача у шарика, но тут пахнет их шампунем, их обувью, их едой. И Ника терпеть не может, когда этот запах смешивается с чем-то внезапно японским. — Мам, я в порядке, — сразу, тише, с этим её «не-беспокойся-за-меня» взглядом. С этим желанием, чтоб не наводила шухер и уж тем более не тревожила отца. Не по такой же ерунде. — Я серьезно. Всё ок, — и заглянув за угол. — Коля не дома еще? — Ника! Это не дело! — Дарья хмурится. Смотрит на Нику в упор, потому что они одного роста. — Это варварство чистой воды, кто это сделал?! Хочешь, я поговорю с директором?       Ника, проходя в дом, скидывает портфель и взвинченную мать (спектр эмоций которой слишком быстро переходит от переживания за дочь до ненависти до грёбаных мудаков-японцев), она аккуратно берет за плечи. Плотно. Тепло. Надежно. — Мам, всё хорошо. Мне реально не больно. Мам, меня серьезно никто не тронет больше. Воспитательный процесс уже закончился, — голос у Ники стал усталым, тихим, почти тяжелым от того веса в словах. И следом, выдохнув нехотя, она пояснила: — Просто с девками в толчке сцепилась. Ну, они полезли, огребли, разумеется. Меня ногтями зацепили. Бывает.       И выдыхает это просто. Как будто ничего особенного.       Чем спокойнее это говорит Ника, тем сильнее у Дарьи Сергеевны подгорают все внутренности. Потому что для матери это не «бывает», а очередной пункт в длинном списке «какого хрена мы тут вообще делаем». Даша вспыхивает от злости так, что готова пойти и проломить директору этой сраной школы череп той огромной золотой Буддой, что стоит у них на подоконнике.       Ей хватило прошлогодней истории, когда её дочь чуть не избили семеро парней, а еще, как оказалось, травила почти половина школы.       Мать орала на них так, что.. наверное, всем стало понятно, откуда у «Хошизоры» столько гонора. А когда с директором через переводчика разговаривал её отец.. ох.       Приятного было мало. Вернее сказать — его не было вообще.       Все вопросы о том, в кого Хошизора Неори настолько.. вольная, до неприятной оторопи прямолинейная, с громким голосом и нередко общающаяся наездами — закончились сразу, стоило только отцу поднять трубку телефона.       Дарья Серьгеевна начинает причитать в воздух, возмущаясь вслух: о японцах, о менталитете, о том, что они высокомерные мерзавцы, считающие, что лучше всех остальных на этом круглом шарике Земля. Ворчит на еду, на погоду, на чертово неумение японцев говорить на английском языке. О количестве людей на улицах. О час-пике, который у них, блин, вообще никогда не заканчивается.       О том, на кой черт вообще отец отправил сюда учиться Нику и Колю, если их здесь постоянно бьют и вытесняют.       Вообще-то, изначально это не выглядело как пытка. Была «возможность» — то самое слово, которым Данияр Айдарович привык оправдывать действительно логичный ход. Как ледяная ванна перед долгим заплывом в бассейне: лучше плыть и чувствовать её «теплой», а не «прохладной», но для этого надо сначала опрокинуть на себя ковш со льдом. Для отца — бизнес, который надо было вытянуть, встряхнуть да развернуть поустойчивее. Для детей — реально крутое образование. Японская корочка, язык, которым в России потом можно будет не просто понтануться, а козырнуть при поступлении и в дальнейшем — на собеседованиях.       У Данияра за плечами сорок семь с лишним лет, три здоровенных склада в столице, два высших, несколько лет в банковских клубных сообществах, поставки алкоголя по сетям, жёсткий хват и умение читать людей с первого «здравствуйте». Он из тех, кто реально может нагнуть — и не кулаками, а цифрами, договором и теми самыми связями, которые «лучше иметь, чем не иметь». Когда всплыла Япония, он не видел страну — он первым делом увидел полупустой, в его взглядах, рынок, цены, таможню и перспективу. Сказал это детям просто, по-своему: мол, «мы расширяемся, вы поможете, а заодно получите то, что в России сами не купите — японскую школу и поступление в любой вуз по вашему желанию».       Потому что проще поступать, как иностранец: сдать русский, матан, информатику и просто выдохнуть, соревнуясь в других рейтингах за тот же бюджет. — Мам.. — хмурится Ника, сжав губы.       Ей тоже не нравится. Ей тоже через два месяца уже здесь жить и учиться не хотелось.       Но Ника с Колей не просто так отхерачили пять лет японского языка, чтобы потом им нигде не воспользоваться. Ника с Колей, вообще-то, хотели своего отца поддержать и помочь.       Они здесь всего на три года. Всего три сухих, сжатых года. У отца бизнес. Алкоголь, торговля, налаживание границ, связей. Встречи. Дети, которые не захотели оставлять его наедине с чужой страной на это время.       А у них всего лишь школа. Три года, оценки и учёба. Последний рывок для совершенно безболезненного поступления в любой вуз России с такой корочкой об образовании. Реальный опыт для абсолютного решения каких-либо проблем с трудоустройством в игровую индустрию в будущем.       Осталось уже меньше. Уже два без хвостика.       Для Данияра это даже красиво складывалось: он вытаскивает своё дело на новый уровень, а дети получают «фору» — статус выпускников японской школы, язык, опыт жизни за границей. Потом можно будет зайти в любой HR-отдел и спокойно положить на стол резюме: «русский, английский, японский — жил в префектуре Кобе». На собеседовании такие штуки любят. Платить японцам много не обязательно, они и на средний оклад херачат как проклятые — и это был экономический плюс в работе с ними. А вот Нике и Коле, сидя жопой где угодно на шарике Земля, быть в штате своей будущей компании тем связующим звеном, который понимает японский язык и голову — золото.       Ника выдыхает тяжело, хмурится, расстраиваясь от маминых слов.       Мам, ну хватит. Мам, да я знаю. Мам, я.. мы..-       У них с Дарьей вообще всё всегда на натянутой струне. Они любят друг друга — реально, искренне — но при этом бодаются по всем бытовым поводам.       Ника не терпит, когда её начинают «воспитывать»: её это бесит, она не спрашивала советов. Она итак знает, как решать все свои проблемы, она самостоятельная и достаточно взрослая. Слова матери ей часто и даром не уперлись, а когда та лезет ей в голову со своими «веди себя спокойнее, будь мудрее» — у Ники просто все нервы сгорают. А еще ей не нравится мыть тарелки прям сразу, она хочет «пожрать как белый человек, а не стоять у раковины, пока еда горячая».       Дарья же не переносит, когда дочь идёт в лоб и грубит, не думая про последствия. Дарья живет по принципу, что варварству в жизни не место, и все цивилизованные люди должны быть способны разрешить любой конфликт словами. И вообще, агрессия — удел слабых, безвольных и вспыльчивых. Или — что происходит часто и совершенно не является редкостью — Дарья оказывается возмущена тем, что Ника ставит себя сильно выше большинства: говорит её дочь об этом прямо, даже громко, и при этом считает данное нормой.       Мать тянется к йоге, к медитациям, разговорам про контроль энергии и нужду уметь ни на что не реагировать бурно, как это делает её дочь; Ника тянется к прямому удару, если кто-то лезет не туда, грубым острым словам, если её режут по-живому, и умению вогнать человека в грязь с особым, почти садистским наслаждением не фильтруя злость от жестоких слов.       Они обе упрямые. И каждая права — но в своей системе координат. И от этого иногда хочется выть. — Н-н-н-ника! — вдруг срывается вниз по лестнице Мишаня.       Миша — радостный, ждущий, рыжеватый, солнцем в нос и щеки поцелованный. Карие глаза, ямочка, шальная улыбка, глаза, блестящие на Нике.       И вдруг — тревога на курносом лице. — ..Ника?       У Миши сразу открывается рот, он идет ближе и тянется к сестрёнкиному лицу своими безумно мягкими маленькими ладонями. — Тебе не больно? Так не болит? — спрашивает, касаясь. От бережливых прикосновений у Стрельцовой сердце ломит сладко. — Ой.. у тебя губа тут..       И глаза вот эти его — огромные, взволнованные, такие вроде детские, а вроде умные, капец как.       Мишаня, в отличие от старших, в эту японскую историю въехал вообще по-другому. Он учится в английской межнациональной школе, где в классе у него сидят корейцы, вьетнамцы, филиппинцы, бразильцы, пара местных и даже один вечно офигевающий русский пацан с Хабаровска. Там на переменах орёт не только японский, но и половина Азии вперемешку с английским. В их дворе после уроков летает один и тот же мяч, и всем вообще похер, у кого какой паспорт, пока ты не косячишь с пасом. Миша по-серьезке рубится с ними в футбол, спорит про «прессинг» и «офсайд», дерётся за честность и привыкает к тому, что «иностранный» — это просто состояние поля, а не какое-то.. клеймо.       А дома у него — Ника с Колей, высоченные, громкие, свои. Он их любит так, как могут любить только младшие: насмерть. Защищать, лечить, верить, что если что — они у него бессмертные, бронированные, и вообще им горы по колено. Но старших всё равно надо подстраховать поцелуем.       А у Ники вдруг кислород в легких стал слаще. — Здравствуй, тыковка, — она склоняется, подставляется под руки, улыбается разнеженно. Мягко, растаяв по-честному. Голос срывается вниз, становится тише, уставше, хриплее. — ..нет, не болит... можешь гладить.       Миша закономерно хмурится, но брови ломятся домиком. Губы поджимаются нехорошо, залегла складка на переносице. — Кто этот нехороший дебил? — он заворчал реально сердито. И следом, вдохнув глубже. — Давай я Коле скажу, и он его отделает! Я видел приёмы, я покажу ему из интернета!       И Ника захохотала глухо, пряча глаза и заворачивая ребенка в свои руки.       Всё просто: сесть на колени, вжаться в его тело всем корпусом, выдохнуть в маленькую детскую шею. Почувствовать вот эти «лечебные поцелуи», с приговором на уши: — Щас пройдет, обещаю, — и продолжает чмокать её то в лоб, то в висок, то в нос, то подряд по три в каждую щеку и еще, как на кнопку нажимает, в губы. Чмок. И еще. И еще разочек. — У меня волшебные поцелуи!       Глаза у Стрельцовой с хриплым смехом наливаются влажным. ***       Он мажет ей синяк на лопатке и рычит глухо, в плечо. — ..я ему ноги переломаю. Реально, бля, биту возьму и просто выебу его ей..!       Коля вообще был уже дома, к моменту когда пришла Ника — ждал её, увидев те сообщения. Вышел из ванной, спустился и увидел: сестра на коленях, уткнулась в мелкого, мать чё-то причитает по всей гостиной про равенство и охуевшее стадо узкоглазых.       Стрельцов моргнул — и увидел у своей двойняшки лопнувшую губу и запёкшуюся полоску крови под носом.       Злость рванула петардами в зиму.       И пока Ника глотала слёзы у Миши в плече — а Коля же видел, Коля нихуя не слепой и знал, что Ника вот-вот расклеится — он тупо ушел за аптечкой и погнал к ней в комнату с вещами. Заварил Нике её чай, достал пожрать, разогрел, даже конфеты, блин, отдал свои — те, зеленые. С кедровыми орешками и мёдом, за которые они на полном серьезе гасятся за чаем.       Брюки, кстати, было жалко. Это он ей их подарил в том году на последнее воскресенье мая — праздник близнецов и двойняшек. Да, Николь и Николай его празднуют. И ржали они в тот день еще долго, шутили про «миндальную связь», потому что Ника подарила ему пиджак из буквально той же коллекции.       В душе Ника просидела не так долго, как могла бы: управилась минут за двадцать — потому что шипела на горячую воду, смывала засохшие корки и мылилась почти медитативно. Она накинула короткие шорты, тонкий топ на лямках, чтоб пижаму в «хранителе» не пачкать, оставила собранные в полотенце волосы на макушке и лениво обмазала руки кремом.       Она вышла — и Коля выматерился.       У Ники реально остались синяки. И лодыжка была с этой дурацкой кривой ранкой, которую она теперь будет чувствовать на каждом шагу в любой обуви, кроме домашних сланцев. — Там.. короче, — она вдруг выдохнула. — Хуйня вышла.       И рассказала, как всё было: сначала один гоповатый придурок прижал её к стенке и хотел «поговорить». Ляпнул об Иидзиме что-то. А у Ники с такими разговор короткий — она двинула ему сразу в корпус, чтоб без синяков, и почти мгновенно выяснила, что он, оказывается, был не один.       С небольшой грязной лавки рядом вдруг вскочили двое — это, видимо, была его компашка, судя по взмыленным и спохватившимся кривым лицам. Ника рискнула дать дёру — и сразу поняла, что опоздала. С другой стороны её вздернули за руку так грубо и неприятно, что в плече хрустнуло — она врезалась в стенку как тряпичная кукла, вообще не ожидав, что её отшвырнет кто-то с улицы.       Они даже не говорили. Сработали рефлексы: удар в пах, согнуться, удар в нос другому. Сложиться в коленях, а потом разогнуться так, что пятка выстреливает куда-то в чужой корпус до противного и глухого «дум». Удар по подбородку. Она получила по ребру и поддых, не увернувшись полностью. В бедренную кость попало от кого-то. Чья-то рожа — об стенку за волосы.       И — бежать.       Потому что — всегда — если есть выбор: бежать или драться — Ника выберет бежать.       Разумеется, во многом, потому что быстрые ноги пизды не получат. Это, как бы, во-первых. Во-вторых: кто мало бегает, тот много сидит. А Ника как-то не горит пока желанием разбираться с японской полицией — ей хватает геморроя и без этого. Ну, и, в-третьих: — то, что Ника почти никогда не озвучит при японцах — у неё вообще-то остался инстинкт самосохранения. И по-приколу или из идиотизма ебашиться один в пять против рослых — пусть и не крепких, пусть японцев, но все же — пацанов, Ника не собиралась.       Их попытка в «побеседовать» не то что не увенчалась успехом — прогнозировать провал стремительнее просто никто не мог.       Но когда Коля это выслушивает и слышит, как Ника наперегонки бежала домой, спасая себя тем, что она мельче, проворнее в толпе и тупо умеет петлять — у него внутри начинает тихо и мерно долбить злоба.       Прям.. лютая. Такая вот, по-русски нехорошая.       Как когда ты сидишь долго, молчишь, а потом уходишь из дома. И возвращаешься ночью с разбитыми в кровь руками.       Вот так Коля молчал. Просто сидел и кипел, от мысли, что у него сестра могла банально не доехать, блять, сегодня до дома.       Плечо под его пальцами дышало — горячее, живое. Ника сидела на стуле перед ним, полубоком, чтобы он мог нормально намазать ей гель, и по привычке делала вид, что ей похуй. Спина чуть напряжена, шея упрямо вытянута.       Она сидела, жевала остатки от баранины, которую он обжарил с луком, и шипела каждый раз, как только раскусывала помидоры черри: губу щипало остро, чувствительно и — почти унизительно — неприятно. — Не щиплет? — бурчит. — Немного, — бубнит тихо. — Не первый раз, чё.       И вот это «не первый раз» его бесит больше всего. Коля выдохнул длинно, смазал круговыми движениями, потом хлопнул её по плечу ладонью — не сильно. — Ай! — Ника обидно нахмурилась. — Эй?! За что?! — Ещё раз так скажешь — я тебя сам ебну, — сообщил. — Чтоб точно был «не первый». — Так, блин, правда же..! — и увела глаза, сматерившись через зубы. Глаза уткнулись обратно в тарелку. Помидоры с огурцами хотя бы руки свои не распускали. А мясо вообще ей вместе с черным травяным чаем грели желудок. — Че хлопаешь-то..       Ника дёрнула плечом, но не отодвинулась. Сидела, жевала, подглядывала в окно — на чёрный японский вечер, на огоньки соседних домов. — Там, кстати.. еще было, — глухо. — Ты меня радуешь, бля, — сухо.       Коля, признаться честно, вообще от происходящего в восторге не был. И зная Никину невероятную тягу в «ну, если нырять — то с головой!», Стрельцов уже, мягко говоря, напрягся.       Ника засунула кусок мяса в рот и зашипела, матерясь — губа снова щипанула. Скосила глаза на Колю через плечо и как-то неохотно, с этим своим «ну вот только не начинай сейчас беситься сильнее», выдохнула, жуя шашлык: — В метро ко мне один подошел. Ну.. из школы. Баскетболист. Аой.       Пальцы у Коли на тюбике с гелем остановились. Не замерли — нет, именно остановились. Он заткнулся — и это, вообще, хуёвый знак — и слишком медленно наклонился к Нике. Заглянул ей в глаза, лицо каменное: — Какой ещё Аой? — голос вдруг стал опасно ровным, с этим сладким возвышением на конце. — Который Тадааки, из класса твоего, — она лениво выдохнула, пожала плечом и тут же скривилась, потому что скользнуло больно. — Он, короче, видел этих уёбков у вагона. Дал мне платок. Потом начал втирать, что «если понадобится помощь, то, типа, обращайся». И он тогда мне не про моральную поддержку втирал. А, типа, футболёров хотел отпиздить.        Коля медленно втянул воздух носом. Выдохнул. — И ты, конечно, не послала его сразу нахуй, — сказал без вопроса. — Ну, вообще-то, сначала я на него просто посмотрела так, что он должен был сам пойти нахуй, — Ника выгнула бровь с этим её «я, может, и дура, но не отсталая». — Но там, походу, какие-то свои мотивы. Сказал, что его бесят футболисты. Что его пацаны тоже не прочь им навалять. И что я его сестре когда-то помогла. — А-а, — протянул Коля, будто бы это многое объясняло. — Благородный самурай, значит... честь семьи, защита клана.. ну, да, я понял, — пробубнил уже ленивее. — Самаритянин восточный.       Ника захохотала в голос. — Я ему то же самое сказала, — проулыбалась она. И следом, выдохнув: — Ну, он, кстати, не особо выёбывался. Вроде прямо говорил.. но.., эй, ты гладить меня будешь? — вдруг обернулась с обидкой. Хмурые бровки, надутая губа с кровавой коркой. Коля вернул теплые руки, пальцы ушли на плечи массажными разминающими движениями. Ника почти выдохнула: — ..короче, как я поняла, они зал один делят в школе. — Кто? — Коля нахмурился. Пальцы знающе ушли под лопатку и Ника выдохнула звучно, с этим глухим и вырванным «ох-». — Ну, футбик и баскет. Типа.. те наглеют сильно и баскетбол не в восторге, — Ника потянулась за чаем. Подула. Пригубила и зашипела на керамическую кружку. — И вот щас капитан, видать, повод увидел.. руками помахать, — фыркнула и прищурилась. — А то они же у нас «цивилизованные». Типа в школе просто так не дерутся, «это неспортивно», вся хуйня эта..       Коля передвинулся на край кровати сбоку неё, отложил гель, уперся ладонью рядом с её ляжкой. Лицо у него не дёргалось, и Нике эта его рожа — постно-нехорошая — никогда не нравилась. — Никуш, — сказал он спокойно. Тон почти отцовский, вот этот вот, нравственно-поучительный: — Ты же понимаешь, да? — Что? Что их на хуй надо слать? — огрызнулась она автоматически. Глаза закатила. — Да разумеется. Я же не дура. Но я говорю тебе, что у них капитан теперь догадывается, бля, об этом трении и может стать дохуя инициативным, — проговорила она раздраженно. — Согласен, говно, — безэмоционально отрезал Коля. — .. в Японии вообще все школьники — это длинный язык, тупые решения и просто ёбнутые родаки. Это тебе не Москва, где дети между собой подрались и максимум один отец на другого посмотрит косо у подъезда.. — Коля морщится, приговаривая: — Здесь один сахарный дебил придёт домой с царапинкой, и у него мамка в обморок грохнется. А батя еще позвонит в школу, и в полицию еще и, бля, сверху к этому, в полицию нравов.       Ника фыркнула в тарелку. — ..та девка, кста — сестра его. — Какая? — Коля не понял хмуро. — Которую я ночью на такси катала. — О господи, — Коля закатил глаза. — Лучше бы ты её в отдельную тачку затолкала. Проблем было бы меньше. — О, ну, да, еще я банкоматом не работала для японцев, — нахмурилась Ника. — Типо «оплачу вам убер бесплатно»! — Да мне похуй, важно только то, что это — школьники. Сегодня он тебе платок сунул, а завтра его дружок ляпнет своей девке, та — кому-то еще. И всё, пошёл слух. Потом кто-нибудь вспомнит, что «русские вообще агрессивные», и мы внезапно крайние. Нахуй надо вообще.       Ника скривилась. Мысль о «слухах» и прочем, заставила подумать о другом: — Коль, мне рил стрёмно, — Ника щурится чуть и, будто сама не замечая, валится плечом ему в грудь. Не резко — ласково, устало, по-своему доверчиво. — Ладно я сегодня убежала. Но ты-то пацан, — она поднимает на него глаза хмуро. — Я девка, а со мной, бля, компашкой беседовали. Я, если честно, боюсь представить, кому они деньги заплатят и не пырнут ли тебя, не дай бог, где-нибудь у школы за стенкой. Серьезно.. им.. урок преподать бы.       Коля замолкает.       Не для красоты. И не потому что ему «сказать нечего», а потому что это Ника.       Его Ника. Близнец, сестра, роднуля. Самая его близкая. Девочка, которая обычно хорохорится, плюётся ядом, лезет первой и смеётся так, будто её вообще хуй чем пробьёшь, сейчас очень спокойно и очень прямо говорит ему: мне стрёмно.       И у него внутри от этого как будто что-то меняет температуру. Злость перестаёт быть горячей, бешеной. Становится другой — плотной, тёмной, холодно-решительной.       Он смотрит на неё сверху вниз. На влажные после душа волосы, свернутые полотенцем на макушке. На эту разбитую губу. На тёплое плечо под ладонью. И очень чётко понимает: если бы сегодня она не вывернулась, не прыгнула через какой-нибудь турник в метро, не вписалась в этот чёртов поворот, не вошла бы в вагон в метро — он бы себя потом никогда не простил за это.       Рука его сама, почти машинально, идёт ей на затылок. Не гладит даже — просто придерживает. — Не пырнут, — говорит он низко, ровно. — Не ссы, нормально всё будет.       Ника тихо фыркает в кружку. Не спорит — и это, если честно, напрягает ещё больше. — Самонадеянный, — бурчит она. — Их же ебаных дохуя. И я чёт сомневаюсь, что они все такие «ой, давайте по-честному один на один».. камон, они же крысы. — Угу, — отвечает Коля.       Пальцы его снова скользят ей под лопатку, медленно, с нажимом. Ника шумно выдыхает через нос и на секунду прикрывает глаза. Он это тоже видит. Всё он видит.       И пока она, насупившись, допивает чай, у него в голове уже начинают шевелиться варианты. Такой вид у него был в Москве, когда он в лицее однажды узнал, кто слил про Дэлю дерьмовую сплетню. Тогда он тоже минут десять сидел тихо, как мебель. А вечером кому-то очень неудачно встретился лестничный пролёт.       Первым делом он пришел к максимально простому выводу: школьники — нахуй.       Даже если баскетболисты не долбоёбы и даже если их капитан реально не из породы трепливых — всё равно школьники. У школьников всегда есть дружок, девка, брат, чат, язык, тупая гордость и привычка потом либо хвастаться, либо обиженно сливать всё взрослым. Особенно здесь, в Японии, где любой синяк моментально превращается в родительское собрание, объяснительную и вызов полиции за «нарушение общественной гармонии». Гори оно всё.       Нет.       Тут нужен кто-то взрослый. Кто-то, кому можно обозначить задачу один раз и не повторять дважды. Кто не начнёт играть в самурая, а просто поймёт: бить девушку — дно. Впятером — вообще пиздец.       У Коли в голове почти сразу всплывает лицо.       Марко.       Марко Йованович — серб, черногорец, под тридцать, тяжелый, коротко стриженный, с носом, который когда-то уже ломали и не выправили до конца. Работает по ночам на двери в подвальном клубе у станции, днём отсыпается, иногда заходит в их ПК-клуб — тот самый, куда Коля с Никой таскались резаться в кс-ку и фифу, когда уже совсем хотелось выть от японской школьной стерильности.       Марко говорил на ломаном английском, японский у него был ещё хуже, зато руки — вменяемые, и голова не картонная. Они с Колей как-то сцепились из-за сервера в контре, потом вышли покурить (курил Йованович, а Стрельцов с горла пил квас), перекинулись парой слов, ещё раз, ещё. А потом Марко однажды очень спокойно, без лишнего шума, вынес на улицу какого-то местного утырка, который в клубе схватил официантку за жопу.       Вынес — и так объяснил человеку, почему тот не прав, что тот потом две недели ходил будто бы осторожнее, чем раньше.       У Марко было две младшие сестры, оставшиеся где-то дома, в Нови-Саде. Про это он сказал один раз, пьяновато, но очень внятно: мол, мужик, который тянет руки к девчонке в толпе, — это не мужик, а мусор. И Коля тогда это запомнил.       Родители не знают про Марко. Ни Коля, ни Ника формально с ним не связаны. Вообще никак. Просто отдельная, взрослая, очень нужная сейчас жизнь.       Коля задумчиво проводит большим пальцем по Никиному плечу и чуть щурится. — Есть один вариант, — бросает он как бы между делом. — Кто? Марко? — Ника вдруг нахмурилась. Коля кивнул. — Блин, а у него проблем из-за нас не будет, нет?.. Он нормальный мужик.. сидр мне купил без капризов. — Ты уничтожила его в плойку. — Ну так, правильно, мы же поспорили, — фыркнула. — Он сам игру выбирал. Но, эй, серьезно, — Ника тянет брата за футболку. — Йова кайфулик. И я не хочу, чтоб ему потом менты вдруг предъявили. Японцы, так-то, охуенные ищейки. — Не драматизируй. — Я не драматизирую, я тебя знаю, — огрызнулась она. — У тебя «нормальный вариант» это обычно или бита, или верёвки. Или как когда тот уёбок улетел с лестницы в лицее. — Вообще не жалею, — гордо проговорил Николай, отрицательно дернув головой. — Не звучит успокаивающе вообще нихуя, — Ника морщит нос, потом тут же шипит, потому что корка на губе тянется. — Ай, сука... — и замирает, посасывая раздражённо воздух сквозь зубы.       Коля наклоняется, ловит её подбородок пальцами, рассматривает губу. — Не ковыряй. — Я не ковыряю, она просто бесит. — Угу, я заметил..       Он отпускает её и откидывается чуть назад. В голове у него уже складывается слишком понятная цепочка: сначала аккуратно проверить, кто именно из взрослых ходит рядом с Хироаки и Иидзимой. Потом понять, где они трутся. Потом Марко. Потом — может быть — ещё кто-то из его смены. Не толпа. Двое. Максимум трое. Чтобы без цирка.       Ника, будто почувствовав, что он опять слишком глубоко ушёл в себя, поддевает его локтем. — Эй. — М? — Только ты сам аккуратно, ладно? — говорит она уже тише. Без приколов. Без привычного «я тебя, бля, ёбну за такое». Просто в лоб. — Я серьезно.       Он смотрит на неё и вдруг почти улыбается. Криво. — Ты мне сейчас что, инструктаж по технике безопасности читаешь? — Да, прикинь. — она снова устраивается к нему боком, упираясь лбом куда-то в ключицу. — Я могу. У меня сегодня, знаешь ли, был обучающий день. — Пиздец у тебя семинары, конечно. — Ага.       Помолчали.       В комнате тихо. За окном японский вечер: ровные квадраты жёлтого света, чужие дома, задернутые шторы, сдержанная чужая жизнь. С кухни ещё тянет мясом и жареным луком. Внизу, кажется, Миша что-то рассказывает матери на повышенных оборотах. Та ему отвечает так же быстро, в два раза громче, чем нужно. Дом привычный.       Ника зевает — уставше, коротко — и вдруг, не поднимая головы, бубнит: — Мы, кстати, в ПК-клубе давно не были.       Коля опускает на неё глаза. — Ты ебанулась? — А что? — она чуть шевелит плечом, устраиваясь удобнее. — Щас бы каточку в кс-ку. Одну. Чисто чтоб я там кому-нибудь бошку с дигла отстрелила и отпустило. — Тебе щас только флешки ловить, — отрезал он. — Ты после душа еле живая, у тебя губа как после мясорубки, а ты про каточку. — Ну и что? — обиженно тянет Ника. — Я морально сильная. — Ты физически битая, — парирует Коля. — Сиди, лечись, киберспортсменка. — Токсик. — Люблю тебя тоже.       Ника тихо хмыкает. — А потом и в плойку можно было бы... — мечтательно протянула она. — Или в мортал. Я бы щас кого-нибудь очень душевно там разобрала. — Ты и без мортала сегодня, по ходу, нормально разобрала. — Это не то же самое, — бурчит она. — Там хотя бы противник один и по правилам.       Коля фыркает. Опускает подбородок ей на макушку на секунду. Просто чтобы почувствовать — здесь она, рядом, тёплая, живая. Не в каком-нибудь чёртовом переулке.       Потом говорит уже серьёзнее: — Ника. — М? — Аой этот твой... — он чуть запинается на фамилии не потому что не помнит, а потому что примеряет её на вкус. — Тадааки. Если ещё раз подойдёт — ты его не отталкивай сразу.       Она отлипает от него и смотрит снизу вверх. — Чё? — Я не сказал «дружи с ним». И не сказал «тащи его сюда чай пить». Я сказал — не отталкивай. — Ты пять минут назад сам про длинные языки заливал. — И сейчас заливаю, — спокойно отвечает Коля. — Но знать, что у школьного баскета тоже зудит на футбик, — полезно. Даже если пользоваться этим мы не будем. — А-а, — Ника прищурилась. — То есть ты всё-таки начал строить схемы у себя в башке. — Я всегда строю схемы в башке, — сухо сказал он. — И думаю. — Ой, вот не надо. Иногда ты сначала пиздишь, а потом уже думаешь. — У тебя дурь перенял. Воздушно-капельная, походу.       Ника на это даже улыбается — вяло, но честно. Потом медлит и добавляет: — Он, кстати, не выглядел тупым. — Это не комплимент, это минимум, — Коля пожимает плечом. — Посмотрим.       Он встаёт, убирает гель, собирает на тумбочку кружку и тарелку. Движения у него обычные, но Ника всё равно видит: брат не просто злится. Он уже ушёл куда-то глубже, туда, где решения принимаются без эмоций на лице.       Она отвела глаза. Поджала губы. Потом тихо буркнула: — Я, кстати, правда в кс хочу. Чтоб просто… ну… пострелять. И в баню потом...       Он посмотрел на неё чуть мягче.       Это было её нормальное «мне надо прийти в себя». Не слёзы, не истерика, не объятия — хотя и они тоже были. А именно катка. Наушники, мышка, знакомая карта, тупые крики в дискорде, хэдшот по чужому силуэту и ощущение, что хоть где-то в этой жизни всё ещё работает понятная механика: увидел — выстрелил, не успел — сдох, зашёл по новой.       А после — снять сауну на пол-дня. Веники купить: береза, пихта, сосна, эвкалипт, полынь. Масла разные. Настойки из хрена и с чесноком. Отца позвать, пожрать взять: казы, лук, зелень, хлеб черный. Мясо — баранинку бы да с луком..       У Коли аж у самого слюна под языком сгустилась. — Ладно, — сказал он наконец. — Сегодня уже отдыхай, на выходных баню снимем. А завтра после школы я тебе даже дам карту выбрать.       Ника театрально округлила глаза. — Ого. Щедрость. — Но, — Коля ткнул пальцем ей в лоб, — Если сегодня вдруг был кто-то, кого ты увидишь в компашке футболистов в школе — ты мне прям ебало его фоткаешь и присылаешь. Или вживую показываешь. Поняла? — Да я и сейчас могу, — проворчала она. — Сейчас ты можешь доесть мясо и не строить из себя терминатора.       Она закатила глаза, но спорить не стала. — Ладно. Но если мы играем, я беру авик. — Только через мой труп. — О, ну я это быстро организую, — заулыбалась Ника.       И вот только теперь, на этом тупом разговоре про кс, про авик и про мясо, Коля наконец услышал у себя внутри, как злоба перестаёт бить в виски вслепую и становится чем-то более полезным.       Не слабее.       Просто — точнее. ***       Телефон у Ники завибрировал как раз в тот момент, когда Мишаня, завалившийся к ней в комнату и упавший лицом ей в ляжки, гордо объявил своим нарочито малышовым тоном: «Я пришёль тебя обнимать!». Ника загребла мелюзгу к себе на грудь, накрылась тонким пледом и лениво гладила брата по спине.       А потом телефон у неё глухо завибрировал и на экране всплыло уведомление.       Ника, у которой телефон был на зарядке, лежа на кровати с подушкой под затылком, лениво потянулась за телефоном. Губа всё ещё щипала, плечо ныло, лодыжка тянула при каждом неудачном движении, и потому любое действие делалось с этой её фирменной медлительной раздражённостью: мол, да кто там ещё решил вылезти мне на глаза.       Экран загорелся. Имя — английскими буквами.

Tooru (curly) 🍐

      Ника аж фыркнула себе под нос.       Грушевый кучерявый болван.       Он сам, между прочим, настоял на этой груше. Сказал, чтоб она его переименовала, ибо русское «пьянка», ему отчего-то не понравилось. После их первой встречи — той самой, странной, слишком случайной и почему-то оставившей после себя ощущение не неловкости, а тепла — Ойкава с абсолютно серьёзным лицом заявил, что она «выглядит как человек, который бы закатил глаза, если бы его сравнили с цветком», а вот с грушей — «уже интереснее». Почему именно груша, он объяснил отвратительно: что-то про форму лица, цвет настроения, «you look deceptively sweet and probably hit like a brick».       Ника тогда посмотрела на него, как на человека с лёгкой формой повреждения мозга, и сказала, что он ебанутый.       Он, к её великому сожалению, вообще не обиделся.       С тех пор он так её и называл — pear girl. Иногда my pear girl, если нарывался на грубость и решал поиграть с огнём.       На экране висело новое сообщение: Tooru (curly) 🍐: Alive? Or did your charming school finally eat you alive?       Ника медленно улыбнулась. Вот в переписке он был ещё хуже, чем вживую. Намного хуже. Быстрее. Наглее. Но при этом — легче.       Она фыркает в телефон, совершенно не к месту.       Вот ведь клоун.       Ойкава списывался с ней раз в два дня (примерно), и в целом очень быстро обозначил себя как человек, который в переписке ещё хуже, чем в жизни. Вживую он хотя бы держит лицо — ослепительную улыбку, осанку, эту свою цирковую «я тут, посмотрите на меня все». В телефоне же он вообще перестаёт притворяться приличным и лезет почти сразу: с шуткой, с вопросом, с кривой гифкой, со стикером, где какой-то мультяшный принц трагически умирает от одиночества.       И это так бесило, и нравилось одновременно, что Нике хотелось зарядить в него какой-нибудь британской идиомой — да так, чтоб позабористее, посложнее да покрасивее. Чтоб потом он еще минут пять искал её по гуглу и вытряхивал из Ники весь смысл.       Следом она уже успела понять про него одну раздражающую вещь: Тоору слушает не из вежливости.       Вот это в нём самое опасное. Потому что за час до всей этой хуйни с коридором и Атсуму, когда она сама зачем-то вдруг разговорилась, её реально слушали. Без «угу-угу, да, конечно». Без японского кивания ради кивания. Ему было любопытно. По-человечески. Жадно даже — как человеку, который любит разбирать чужие головы просто потому, что это интересно, а не потому что надо быть хорошим мальчиком.       И её, что совсем уж бесит, это честно тогда пригрело.       Она откидывается на подушки, всё ещё боком к Коле, и печатает большим пальцем:

You: Alive. Unfortunately for some people.

      Ответ приходит почти сразу, будто он только и делал, что ждал, когда она наконец соизволит открыть чат. Tooru (curly) 🍐: That sounds ominous. I like it. Also you ignored my previous question from two hours ago and I’m choosing to be offended.       Ника листает выше. Там и правда болтается его старое сообщение: Tooru (curly) 🍐: Be honest. Do I sound stupid in English or merely charmingly foreign?       У неё вырывается тихий смешок.       Тоору в переписке именно такой: раздражающий, театральный, чересчур уверенный в том, что ему ответят. И при этом — «surprisingly, I should admit», думает Ника — не пустой. Он не просто заигрывает ради галочки. Он цепляется за каждое слово и потом вытаскивает его обратно, уже обработанное, с прищуром. Из тех людей, кто запоминает, если ты бросил какую-то мелочь в шутку.       Она печатает:

You: You sound tragically Japanese sometimes. Like “beri-beri sorry”. But occasionally almost human.

      Пауза — секунды три. Потом: Tooru (curly) 🍐: Cruel. And here I was about to politely ask if you’d help me with English. Exams. Third year. Graduation. My future. My beauty. Everything is at stake.       Ника щурится в экран и улыбается уже шире.       Вот и оно. Он, конечно, просит не просто так. Ещё тогда, в первую встречу, он цепанул её английский почти сразу. Ника в этом смысле вообще для местных звучит неправильно: не этот их милый, деревянный, учебниковый акцент с потерянными «р» и «л», а живая, быстрая речь, местами с таким «I beg your pardon?», что хочется машинально выпрямиться. Не чисто британский, конечно, но и не японский кошмар из «май нейму ису». Тоору это услышал. И, будучи Тоору, не мог не захотеть себе кусочек такого преимущества.       Она тянет губу в усмешке, потом шипит — корка на трещине напомнила о себе. Бесит.

You: My beauty is also at stake, yet I’m suffering in silence. What exactly do you want, drama queen?

      Тоору печатает дольше обычного. Потом: Tooru (curly) 🍐 Vocabulary. Speaking. Maybe writing. Mostly I want to stop sounding like a disappointed appliance. And you clearly speak like you came out of a BBC radio programme.       Ника аж закатывает глаза. — Пиздабол, — бормочет она себе под нос. — Я?! — тут же отзывается Мишаня, офигев. — Нет, не ты. Ты — моя пуговка, — и плотно шлепает ему поцелуй в лоб так смачно, что Мишаня расплывается в лыбе.       У Тоору в этом и есть его главная зараза: он слегка флиртует даже тогда, когда вроде бы говорит по делу. Не жирно, не липко, а вот этим своим дурацким углом рта в тексте. Словно каждое второе сообщение написано с видом человека, который уже любуется собственной репликой в зеркале.       Она у него, к слову, так и записана — Pear Girl. Не Неори, не Нео-чан, не Хошизора-сан. Именно грушевой девочкой. Ника, если честно, в объяснения его не поверила, но и расспрашивать дальше не стала, потому что, «ну его нахуй, ещё подумает, что ей интересно».       А интересно, конечно, было. Она отвечает лениво, почти от нефиг делать, но уже вовлечённо:

You: BBC? You poor thing. I’m flattered. Fine. I can help. But if you start saying “wa’er” with a fake British accent I’m blocking you.

      Телефон вибрирует буквально мгновенно. Tooru (curly) 🍐: So cold. So heartless. I knew you’d say yes though. — Самоуверенный уёбок, — почти нежно бормочет она.       На это он, словно почувствовав, присылает фото. Не селфи-селфи, а полу-селфи: половина лица, растрёпанные после душа волосы, тетрадь, ручка, чашка с чем-то наверняка сладким, и подпись: Tooru (curly) 🍐: See? I’m studying. I’m being serious. Respect me.       Ника смотрит на это с секунд пять и вдруг понимает ещё кое-что: он в переписке гораздо менее «Ойкава Тоору, центр вселенной», чем на людях. В чате он всё ещё выебистый, да. Всё ещё любит красивую подачу. Но там нет этой сцены на публику — только она и он, и потому из-под цирка вылезает нормальный живой пацан. Любопытный. Умный. Местами до смешного самовлюблённый. И, кажется, немного одинокий в той степени, в какой одиноки бывают слишком социальные люди. Она сбрасывает ему короткое:

You: Your english handwriting is shit.

      Потом ещё одним:

You:

Also your “serious face” looks constipated.

      Ответ прилетает сразу же, с почти оскорблённой скоростью: Tooru (curly) 🍐: I was about to say something kind about your soul, Pear Girl, and now look what you made me become.       Ника хохочет тихо, носом.       Почти как с Ивайзуми, честное слово. Не в смысле, что она с ним близка — не, просто Тоору пиздел о нем много. Но колоть Тоору выходит легко. Беззлобно. Нахально. И он, что особенно приятно, не обижается, а подбирает мяч и кидает обратно.       Тоору тем временем шлёт следующее: Tooru (curly) 🍐: So. Teacher. What are you doing right now?       Она смотрит на вопрос. Палец зависает над клавиатурой.       Сказать «сижу дома, брат мажет мне синяки, а я думаю, как бы не устроить маленькую локальную войну» — ну такое. Не потому что нельзя. А потому что рано. Потому что это не тот кусок себя, который она готова вывалить человеку, с которым знакома меньше суток. Поэтому Ника отвечает в своём духе — полуправдой.

You:

Recovering from school.

Too many idiots, too many tongues, not enough honesty.

      Он печатает дольше. На этот раз без шуточного рывка. Tooru (curly) 🍐: That sounds like school everywhere.       Ника морщит нос.

You:

No. In Moscow if someone dislikes you, there’s a decent chance they’ll just say it to your face.

Here everyone smiles like plastic and then talks behind your back.

You sit there trying to guess which one of the smiling people actually wants you gone.

It’s exhausting.

      Минуты две он молчит. Для Тоору это почти много. Потом приходит: Tooru (curly) 🍐: You’re not wrong. People here prefer comfort over truth. Even when truth would be cleaner. It’s not always malice. Sometimes it’s cowardice dressed as manners.       Ника перечитывает дважды.       Хм. Вот это уже интереснее.       Не потому что это гениально сказано — нет, она и сама примерно так думает. А потому что он не начинает изображать защитника родной культуры. Не кидается с этим их любимым «вы просто не понимаете наши традиции». Не обижается за Японию, как за любимую чашку. Он просто признаёт: да, такое есть.       И этим почему-то вызывает ещё больший интерес. Она отвечает:

You:

Cowardice dressed as manners is a very pretty phrase. Did you steal it or make it yourself?

      Ответ приходит с гифкой павлина, распускающего хвост. Tooru (curly) 🍐: Made it myself. I’m brilliant when I’m pretty and a little sleepy.       Ника усмехается.

You:

Ma fave combination.

Tooru (curly) 🍐: And you? You always sound like you’re one inconvenience away from starting a revolution.       Она тупит в экран пару секунд, потом печатает:

You:

Not always. Sometimes I’m very charming.

People just rarely deserve it.

Tooru (curly) 🍐: I’ll take that as hope. Also: if I send you my English essays, will you destroy me gently? — О, господи, — выдыхает она, но уже без раздражения.       Он — с этим своим театром, фото, полуфлиртом, внезапно точными формулировками и вечной попыткой превратить всё в красивую подачу. Она — лениво, с ухмылкой, словно делает одолжение, но при этом всё меньше замечая, что отвечает уже не «из вежливости», а потому что ей правда интересно, что он скажет дальше.       Тоору в переписке оказывается не пустым нарциссом, а человеком, который умеет быть лёгким и внимательным одновременно. Ника это успевает поймать быстро. Он не душит. Не лезет с расспросами, если чувствует, что ты закрылась. Но и не отпускает нить разговора, если видит, что тебе есть что сказать.       Очень удобный, если честно, формат.       Без японского церемониала на три страницы.       Без обязательств.       Без этого «давай поговорим о чувствах», от которого у Ники начинается аллергия.       Просто экран. Английский. Подколы. И человек на том конце, который, кажется, правда хочет слушать. Она печатает последнее на сегодня:

You:

Send the essay tomorrow. If it’s awful, I’ll mock you in full sentences.

Educationally.

      Тоору отвечает почти мгновенно: Tooru (curly) 🍐: I look forward to being academically humiliated by you, Pear Girl. Sleep before you start a revolution.       Ника фыркает, гасит экран и бросает телефон на кровать рядом с собой.       Революцию, конечно, она сегодня уже не начнёт. На сегодня у неё лимит, силы-то не резиновые. Но лежать в тишине после этой переписки почему-то легче.       И это, если честно, подозрительно.