Часть 11

Глава 11. Куколка навсегда. Когда я поднялся, и мыльная пена с меня стекла то что я увидел заставило меня обомлеть от ужаса. Внизу моего живота под бугорком была раздвоенная ложбинка, образованная складками кожи представлявшие половые губы, а между ними вверху было то что осталось от моего мужского пениса. Он стал вместе с яичками очень маленьким, совсем крошечным. Он уже под действием необратимых изменений начал втягиваться внутрь образовавшейся вульвы и стал походить на гипертрофированный клитор, который почему-то выпирал наружу. Я с изумлением рассматривал то непотребство, в которое превратилось все мое мужское достоинство, то что теперь из себя представлял мой пенис, точнее то что от него осталось, маленькая жалкая висюлька между складок кожи. Оказывается, пока я все это время был в подгузниках цыганка навела на него порчу, и он под пухлым памперсом постепенно уменьшился, пока не начал вообще исчезать. Я не мог этого видеть поскольку мою попу и мой живот подобно непроницаемой брони всегда покрывал памперс. Поэтому прикоснуться к своему мужскому достоинству я не мог, я лишь мог коснуться мягкой гладкой поверхности дутого толстого подгузника. Когда же я был в ванне мои руки всегда были заняты детскими игрушками для ванны или меня отвлекала цыганка. Отвлечь меня было совершенно не сложно, тем более, когда сознание наполняет белый густой туман забытья. Правда я иногда чувствовал приятное сильно щекочущее затвердение внизу живота и сразу писал, потом приходило облегчение. Постепенно я все реже и реже начал испытывать его, пока оно вовсе не исчезло. Я просто писал в свой подгузник совершенно забыв об этом. — Что ты с ним сделала? — спросил я с ужасом, боясь прикоснуться к остаткам своего пениса и все еще не веря своим глазам. — Это не я… это волшебные вещи… Подгузники волшебные. Ты просто писал в свои подгузники и просто выписал свою птичку в памперсы, они впитали ее в себя вместе с влагой…. — Но зачем ты его уменьшила, могла бы мне его оставить. — Глупенькая куколка, как ты представляешь младенца с огромным пенисом взрослого мужчины? Во- первых это доставляло бы тебе сильное беспокойство и страдание. А во-вторых это просто невозможно. Амулеты, которые сейчас на тебе изменяют тебя полностью, причем пропорционально все части тела. Я взглянул на свои руки и увидел, что жемчужные ожерелья, которые обвивали мои руки тремя кольцами выше ладоней ничуть не ослабили хватку, наоборот они настолько сильно стянулись что уже наполовину втянулись в мою плоть, а кольца на пальцах вообще вросли под кожу. Я рассматривая эти метаморфозы с изумлением и ужасом тихонько спросил: — Аза, ты же говорила, что когда я изменись они полностью с меня, слезут как кожа змеи? А они не стают свободными, когда я уменьшаюсь, наоборот они стали на мне еще плотнее, настолько что начали прирастать ко мне. — Моя куколка, хочу тебя успокоить они уже давно к тебе приросли…. Это не ты сама уменьшалась, это тебя уменьшали амулеты, которые с тобой теперь одно целое и которые приросли к тебе, когда началось исполняться колдовство. Амулеты очень медленно сжимаясь, не просто постепенно уменьшали тебя, но и меняли тебя в целом. Ты главное не переживай, ВСЕ ДЛЯ ТЕБЯ ЗАКОНЧИТЬСЯ ХОРОШО…. Скоро последнее полнолуние и последний лунный обряд, все произойдет очень быстро и амулеты сделав свое дело больше не будут властны над тобой и слезут с тебя, как кожа змеи…-прошептала загадочно цыганка. — Я потерял себя прежнего полностью и я так понимаю что откатить к прежнему состоянию или вернуть хоть что-то обратно уже невозможно…. — Натан, ты детка правильно все понимаешь. Колдовство нельзя остановить его можно только продолжать иначе ты просто умрешь…. — Что же мне теперь делать, Аза? — Отдаться полностью мне в руки и покориться своей судьбе… я тебя отправлю обратно в детство, теперь уже навсегда…. А теперь давай выходи из ванны, быстро вытираться и пеленаться…. А пеленочки такие мягонькие и нежные… ляля будет баиньки! Но выйти из ванны цыганка не дала мне самому. Она легко вынула меня из води и тут же завернула целиком в мягкие махровые простыни, а затем начала меня старательно вытирать. Как только с меня спала простынь я сразу почувствовал, как знакомая приятная мягкость скользнула под мою промежность, затем полностью обволокла мою попку и живот, обняв их настойчивыми, но в тоже время мягкими и нежными объятиями. Затем послышалось очень приятное моему уху шуршание запираемых липучек. Мое попка снова стала заметно больше и сильно округлилась, а еще стала красиво по-детски выпирать назад. Ах какое это было блаженство снова оказаться в мягком нежном и таком приятном памперсе. И хоть этот памперс не был такой огромный который был вчера на мне, но он тоже был достаточно пухлым. Цыганка с удовлетворением посмотрела на мой преобразившийся зад, затем погладила по дутой гладкой белой поверхности подгузника, словно хотела разгладить на нём невидимые складочки. Затем она легонько похлопала меня по попке покрытой памперсом с рисунком веселых утят и ласково сказала: — Ну вот и всё моя милая девочка, теперь ты будешь под защитой этого чудесного подгузника, теперь моя куколка, ты будешь в сухости и комфорте. Можешь пописать в свой новый подгузник, как это делают все детки. И я пописал в свой новый памперс. Все произошло спонтанно на грани инстинкта, который я уже не контролировал. Но я нисколечко не переживал поскольку был снова под надежной защитой моего мягкого пухлого памперса. Тем временем женщина быстро насадила мне мягкую глубокую плотную детскую шапочку из розового блестящего атласа, которая была сверху покрыта рядами кружевных рюш. Этот детский чепчик очень плотно сел мне на гладкую безволосую голову и когда его завязки были стянуты и завязаны под подбородком мое лицо оказалось в красивом обрамлении оборки из цветочного белого кружева, при этом почти весь лоб и половина щек стала скрыта атласом и кружевами. Шапочка хоть и была очень плотной, но совсем не была тесной. Она подобно подгузнику своей завораживающей обволакивающей мягкостью и плотными, но в тоже время нежными объятиями давала ощущения комфорта и защиты, а еще расслабленности и легкости. Когда я все эти ощущение испытал я вдруг почувствовал, как что-то незримо невесомое и легкое коснулось моей головы, покрытой блестящим розовым атласом и белым кружевом, затем пройдя сквозь эти восхитительные материалы проникло глубже и коснулось моего сознания очень мягкой кисточкой, а затем я почувствовал, как тоненькой струйкой в мое сознание начал проникать до боли знакомый белый легкий туман. Он был очень приятным. Вначале я пытался ему сопротивляться, но чем больше его становилось в моем сознании, тем меньше сил было ему сопротивляться. Он все больше и больше наполнял мое сознание, а когда я встретился с немигающим стеклянным взглядом Азы, то уже не мог отвести в сторону глаза, не закрыть их. В отражении зеркала на одной из стен я заметил что мои глаза застыли в одной точке и тоже остекленели, став просто похожими на стеклянные сверкающие шарики, лицо полностью разгладилось и на нем не отражалось больше никаких эмоций, точнее оно застыло совершенно неподвижно в блаженном выражении как у очень счастливой куклы Барби. «Ну вот и все, она меня загипнотизировала… я полностью в ее власти… черт возьми я не могу пошевелиться… она погрузила меня опять в транс… из него я не могу выбраться! Как же чертовски приятно! Боже мой какое это блаженство! — последнее что я успел подумать, прежде чем туман хлынул в мое сознание сплошным потоком. И когда он стал густой как молоко, а затем начал уплотняться до состояния мягкой густой белой ваты я осознал, что себя прежнего быстро теряю. Я вдруг понял, что забыл, о чем мы совсем недавно говорили с цыганкой. А когда она немного отступила и взяв в руки соску пустышку, начала раскачивать ею у меня на глазах, весь мир для меня сузился до размера этого предмета. Кроме розового пластикового щитка соски пустышки, ее желтоватого резинового соска и белого пластикового колечка, к которому была привязана розовая атласная лента в этом мире больше ничего не существовало для меня. Я, повинуясь неведомой силе и сильному непреодолимому желанию весь подался вперед. Аза еще немного отступила назад и игриво спросила: — Натали, ты хочешь ее? — Конечно, очень хочу! — воскликнул я, но вместо привычной речи у меня изо рта донеслось вначале какое-то кряхтение и щебет, звуки, которые обычно издают маленькие детки, когда чего-то сильно желают. Я хотел еще что-то сказать, но вдруг понял, что полностью разучился говорить. Но добрая тетушка Аза хорошо меня поняла и очень ласково сказала: — Возьми, ляля свою сосю. Я подбежал и схватив этот желанный предмет и тут же обеими руками запихнул его себе в рот, как это обычно делают младенцы. А дальше мною полностью овладел непреодолимый инстинкт. Мой рот зажил своей жизнью, и я полностью отдался во власть сосательного инстинкта. От моего рта начали разливаться по всему телу волны блаженства, покоя и умиротворения. А затем пришло сладкое забытье, и я уже ничего не помнил кто я и зачем я здесь, что со мною. Мною владели лишь инстинкты младенца. Я сосал свою сосочку и писал в свой подгузник. У меня было еще одно сильное непреодолимое желание, но поскольку я уже не умел говорить, поэтому не мог выразить его словами. Но добрая тетушка Аза снова мое желание поняла и вскоре я был одет в длинную ночную рубашку и оказался на приготовленном пеленальном столе на котором был наслан целый ворох постельных принадлежностей. Первой пеленкой меня спеленали до талии, при этом ноги оказались вместе, второй пеленкой спеленали до подмышек, а уже третье бязевой пеленкой припеленали плотно руки к туловищу. Четвертой пеленкой цыганка уже спеленала меня с головой при этом еще повязала на голову платок чтобы надежно зафиксировать пеленку от сползание с головы. Затем пятой пеленкой пеленала по грудь и следующей за ней уже пеленала меня с головой и повязывала платок и концы его перетянув спереди заводила назад где завязывала надежно на узел, затем снова пеленала по грудь и затем полностью с головой и повязывала очередной платок, концы которого непременно заводились назад и там надежно завязывались. Когда женщина запеленала меня в пять пеленок с головой и пять платков повязала, она уже пеленала меня исключительно с головой, точнее все тело целиком в целую пеленку. Когда бязевые пеленки закончились в ход пошли фланелевый пеленки. Каждую пеленку Аза старательно натягивала и разравнивала на ней малейшую складочку, от этого пеленание у нее получалось очень плотным и тугим. Когда очередная пеленка оказывалась полностью на мне, туго натянута и заправлена цыганка несколько раз проводила руками вдоль спеленутого обездвиженного тела, словно хотела на нем разровнять невидимые складочки. Женщина меня пеленала с упоением, на лице ее сияла блаженная улыбка удовлетворения, наполненная властностью и безапелляционностью, словно она во мне видела лишь беспомощную куклу, которой она вертела как хотела и с которой она вообще может сделать все что пожелает. А потом ее глаза снова остекленели и закатились, она провалилась в транс, превратившись в неумолимую машину для пеленания, которая неукоснительно следовала строго по заданной программе. Когда я полностью был одет во все постельные принадлежности из бязи и фланели на кровати осталось только две розовые атласные пеленки в которые меня тут же туго спеленали и сразу перевязали крест-накрест розовой атласной лентой. Весь тот тугой, но мягкий куль постельным принадлежностей что я теперь из себя представлял на довершение украсили по центру красивым бантом, умело вывязанным из концов атласных лент. А затем меня упаковали в блестящий розовый мягкий атласно-ватный свивальник специальный чехол для спеленутого младенца, который на одном из боков запирался потайной молнией, щель от которой пряталась атласной оборкой, идущей вдоль чехла. Если не знать где ее искать, то и с первого взгляда может показаться что этот свивальник совершенно цельный и монолитный. Последний предмет или точнее постельная принадлежность, в которую я тоже должен быть непременно одет которая все еще оставалась на пеленальном столе было мягкое толстое ватное одеяло с атласной розовой подкладкой в блестящем атласном пододеяльнике с вычурной отделкой кружевной оборкой. Женщина, не церемонясь старательно и умело завернула в него гладкий розовый блестящий кокон, которым я стал после упаковки в свивальник. Аза сотворила из мягкого одеяла в блестящем атласном пододеяльнике изящный мягкий конверт младенца которые тоже перевязала крест-накрест широкой атласной лентой и вывязала еще один красивый бант из свободных концов блестящей белой атласной ленты. И когда женщина полностью закончила свою работа она начала выходить из транса ее остекленевшие глаза ожили, а на лице появилось осмысленное выражение. Затем оно озарилось нежной улыбкой и полным удовлетворением от проделанной работы. Женщина залюбовалось тем что я теперь из себя представлял, мягкий цельный монолитный блестящий розовый кокон из которого были видны мои глаза, все остальное было везде покрыто атласом, оборками и кружевом. Этот кокон был безупречен, целен и монолитен если не считать отверстия в верхней его части, в котором в обрамлении тройной кружевной оборки было видно лишь мое лицо, точнее его лишь малая часть, поскольку весь лоб и половину щёк было покрыто атласом и кружевами, а другая половина щёк закрывалась пластиковым щитком соски пустышки с колечком, поэтому были видны лишь мои глаза из-под соски, которую я теперь сосал и уже не мог остановиться. Но самым удивительным и завораживающим, а еще пугающим было осознанием того что мне уже никогда не выбраться из этого мягкого саркофага созданного цыганкой из постельных принадлежностей. Забегая далеко вперед скажу что так оно потом и было. И если меня выпускали на короткий момент из кокона то лишь для того чтобы снова безжалостно коконировать. Одетый надежно в постельные и также надежно мумифицированный ими я стал навсегда полностью совершенно беспомощный и в тоже время полностью защищенный в своем коконе, словно окукленная гусеница в куколке. И самое главное никто уже не сможет меня раскуклить из этого состояния только лишь тот кто меня таким сделал. Но Аза уже и не собиралась меня выпускать из пеленок, она просто упивалась своей власть надо мною. Но об этом я тогда совершенно не думал, поскольку я уже настолько глубоко провалился в детство, что полностью себя осознавал маленькой девочкой младенчиком, которая продолжала сосать свою сосочку и писать в свой памперс. А еще ей было очень хорошо находиться в пеленочках. Маленькая девочка, которая вышла из меня наружу теперь испытывала в своем мягком полностью обездвижившем ее коконе неимоверный телесный комфорт, покой, умиротворение и полную защищенность словно она снова была в утробе мамы. Цыганка положила меня в колыбельку и начала укачивать. Я постепенно уснул. Потом меня кормили и положив в детскую коляску повезли на улицу гулять. На ночь кормили грудью, мыли, меняли подгузники, утром снова мыли, новые памперсы и снова в пеленки. В пеленках я теперь был постоянно и днем, и ночью. Из пеленок меня уже никто больше не собирался выпускать. Я даже не знаю сколько прошло времени, неделя или две, а может и месяц, но однажды словно гром среди ясного неба снова ко мне удивительным образом пришло прозрение и я снова смог заговорить и пошевелиться. И произошло это уже в цыганском загородном имении и как часто случалось, в ванне, точнее, когда из нее уже меня достали и завернули в огромную махровую простынь. На мне не было еще ни подгузника, ни чепчика, ни даже соски во рту. Цыганка уложила меня на кровать принялась натирать мое тело разными кремами. Когда кремы впитались в кожу, она перевернула меня животом вниз чем-то обсыпала мою попу, и затем одела на попу белый подгузник, который был в два разы более пухлый чем обычно и детский белый чепчик на голову. Затем одела меня в уже знакомую длинную блестящую шелковую белую ночнушку с еще одним кружевным пришитым чепчиком. Чуть дальше в стороне на пеленальном столе уже были приготовлены белые постельные принадлежности, в которые я должен буду одеться до последней постельной принадлежности. Когда меня одевают в белое это значило лишь одно что сегодня полнолуние и меня спеленутого снова будут купать цыганки в лунном свете и читать свои заклинания. Соску Аза почему-то не спешила мне давать, хоть я ее уже очень сильно хотел. Чувствовалось какое-то напряжение, кажется цыганка приготовила для меня что-то особенное, а еще белый туман не спешил наполнять мой разум это меня и тревожило. Возможно даже в этот раз она точно сдержит свое обещание, и я больше никогда не выйду из этой спальни прежним, возможно в этот раз, уже точно, окончательно и безвозвратно превращусь в младенца не только душой, но и телом теперь уже точно навсегда. Я обернулся в другую сторону и увидел открытые дверцы шкафа, на полки которого Анита дочь Азы старательно раскладывала детские вещи: пеленки, распашонки, детские чепчики и ползунки, а еще много подгузников, маленькие платьица и юбочки. И все это было очень красивым и милым с нежных мягких материалов щедро украшено оборками и кружевами, но что меня больше всего удивило все эти детские вещи были маленьким, совсем крохотным, не то что мои теперешние. -Что это- спросил я с удивление? — Это детские вещи, моя куколка –ответила спокойно Анита. — Зачем они здесь? — Эти красивые нежные детские вещи твои, точнее очень скоро станут полностью твоими — ответила за Аниту Аза. — Но они такие маленькие, совсем крошечные! — О не переживай куколка, я сделаю так что они тебе полностью станут в пору и полностью подойдут по размеру. — Аза ты с помощью колдовства сделаешь эти красивые детские совсем крошечные вещи больше? — Нет моя милая лялечка, как раз наоборот, с помощью колдовства я тебя сделаю очень маленькой, совсем крохой. Ты будешь моя хорошая одевать и носить свою постельку на себе. А теперь Натан давай прощаться теперь уже навсегда. Очень скоро ты умолкнешь навсегда и уже не сможешь мне ничего сказать, перестанешь полностью существовать поскольку остатки твоей мужской сущности полностью будут растворены колдовством. — Но ты Аза, уже не раз мне подобное говорила…. — Хочу тебя обрадовать это было в последний раз. Это десятое полнолуние, последнее твое полнолуние… Натан его просто не переживет…. После того как полностью колдовство будет совершено тебя больше не будет существовать в этом мире. Останется лишь ребенок маленькая девочка Натали, чтобы взрослый Натан смог полностью уйти с этого мира. — Аза дай мне пожалуйста мою сосочку, а то у меня чешется нос и губы уже пухнут. Я хочу сосать…. — Моя хорошая ты так спешишь отправиться в детство? — Аза, ты же хорошо знаешь, что я уже совершенно не могу обходиться без этой вещи, как и без этого чертового памперса. — Не так быстро Натан. Я хочу на тебя немного посмотреть прежде чем ты отправишься в последний путь. — Аза, ты меня пугаешь, в какой еще последний путь?! — Я пошутила, глупышка, но в каждой шутке есть сама знаешь, чего…! — громко захохотав сказала цыганка, а затем добавила — Милая куколка, ты такая наивная глупышка, я имела в виду что он будет последним для Натана, для тебя же начнется новая жизнь. Разве это не прекрасно начать новую жизнь с чистого листа…. — Я тебя не понимаю Аза…. — А тебе и не нужно ничего понимать, я все сделаю в лучшем виде. А теперь давай тебя уже наконец начнем готовить в этот путь. Посмотри сюда. Я обернулся и посмотрел в ту сторону куда указывала цыганка. Там по-прежнему на пеленальном столе лежали вещи, которые полагаются для маленького ребенка, хоть этот «маленький ребенок» все еще оставался пока размером с 12 летнего подростка. Там маня ярким атласным блеском лежало уголком ватное одеяло не в розовом, а в белом атласном пододеяльнике. Поверх него было расстелено множество белых блестящих пеленок и платков. Вся эта роскошь приглашала меня в свои нежные, мягкие объятия, чтобы поглотить меня полностью и превратить в мягкий, неподвижный, тугой, плотный сверток, но очень мягкий снаружи. У меня снова засосало под ложечкой и закружилась голова, я уже предвкушал наслаждение пеленанием. Непреодолимо захотелось соску и к своей радости, я тут же ее получил и с громким причмокиванием сразу засосал не в силах остановиться перестать это делать. Получив вожделенный и такой желанный предмет, я сразу улегся сверху огромной кучи пеленок и почувствовав их приятную мягкость всем своим телом через длинную шелковую ночную рубашку. Когда я ложился, Аза быстро и ловко подвернула подол ночнушки под мою попу и ноги, как и полагалось оказались покрыты шелковистой мягкой материей. Через несколько мгновений первая мягкая шелковая пеленка туго стянула ноги и спеленала меня под мышки. Вторая пеленка, туго и плотно сразу припеленала руки к телу, а третья уже укутала меня с головой. Аза взяла один из платков и завязала его поверх пеленки. Платок был из того белого шелковистого нежного материала, что и пеленка, такой же мягкий и чертовски приятный. Платок был стянут под подбородком и кончики его были завязаны сзади на шее. Затем последовала четвертая пеленка, которой Аза меня спеленала до шеи. Следующей была пятая шелковистая пеленка, которая снова укутала меня с головой и опять повязанный поверх нее платок, из того материала и той же расцветки. Он был стянут возле подбородка и кончики его были завязаны сзади на шее. Госпожа очень туго натягивала длинные пеленки, от чего мне в моем свертке становилось все плотнее и плотнее, при этом я постепенно терял подвижность тела в целом. Женщина старательно разравнивали все складочки, даже самые мельчайшие и не давала им ни малейшего шанса появиться. Затем критично оглядывала меня, проводила двумя руками вдоль спеленатого тела, словно разравнивала на нем невидимые складочки и принималась за следующею пеленку. Ее пеленание получалось очень плотным и идеально ровным в разы более тугим, чем в обычные дни поскольку материал этих ритуальных постельных принадлежностей растягивался словно резиновый. Она растягивала материал пеленок насколько было возможно и плотно заворачивала меня в него. Белый блестящий материал удивительных пеленок стремился вернуться в прежнее положение, поэтому стягивался вокруг моего тела еще плотнее и теснее. Вскоре Аза впала в транс от этого действа и ее работа напоминала, какой-то загадочный пеленальный инстинкт. Она все время меня вертела и переворачивала и постепенно я превращался в куколку какого-то фантастического насекомого, с каждой пеленкой и платком все более и более обездвиженной. Но вот платки закончились, теперь хозяйка пеленала меня уже с головой одними лишь белыми шелковыми пеленками, а затем атласными пеленками, которые тоже немного растягивались. С каждой пеленкой и с потерей подвижности, я чувствовал как усиливается на меня давление пеленочного кокона на меня, причем это давление кокона было равномерное на все мое тело со всех сторон. Кокон казался тесным и словно хотел меня сдавить еще больше с одной лишь целью чтобы меня уменьшить. Когда последняя пеленка оказывалась на мне и выдерживалась нужная пауза, чтобы постель на мое тело полностью села я не только был окончательно и полностью обездвижен, но и полностью привыкал к давлению белого блестящего ритуального кокона на меня, поскольку он начинал ощущаться как часть моего тела, точнее второй моей кожей, которой была очень толстой как броня. Все мои попытки пошевелить рукой или ногой не просто тонули в плотном, мягком, шелковом плену из которого я вряд ли смогу сам выбраться, но я их просто переставал полностью чувствовать, словно их у меня и никогда не было. Я как обычно превратился в абсолютно негнущийся, тугой сверток постельных принадлежностей, который был снаружи приятно мягким, но в этом белом коконе были свои особенности, наполненные особыми тактильными ощущениями. Я был настолько обездвижен, что как я ни пытался пошевелить хоть какой-то частью тела, мой тугой сверкающий белый кокон не только не мог внутри сдвинуться даже на миллиметр, но и даже на давал намека на возможность шевеления, настолько он плотно и туго меня держал внутри. Я ощущал себя сплошным монолитным предметом, поэтому чуть повернуть голову или капельку наклонить ее не только не могло быть и речи, но даже и думать не хотелось об этом, потому как просто этого уже и не могло быть. Я начал получать наслаждение от своей полной обездвиженности и состояния вещественной монолитности, когда медленно украдкой начал в меня проникать белый приятный расслабляющий туман, когда мой взгляд на короткий момент встретился с остекленевшим взглядом Азы. Затем застывшее лицо женщины ожило и на ее лицо появилась радость, мои же глаза застыли совершенно неподвижно. Моя пеленальница не остановилась на тех нескольких десятках тонких шелковых и атласных пеленок, в которые я уже был спеленат и окончательно ими обездвижен. Аза начала ласково сюсюкать и целовать меня в глаза. Затем сказала, что для надежности куколку нужно упаковать еще и в красивый свивальничек. Что она и сделала после перевязки меня спеленутого белыми атласными лентами, упаковав меня в очень плотный белый блестящий мягкий чехол младенца. Моя госпожа была очень довольна и любовалась своим творением. Она погладила мой снова изменившийся кокон и всплеснув руками радостно воскликнула: — Ах, в каком красивом свивальничке наша лялечка! Он так подходит по цвету к одеяльцу, в котором сейчас наша ляля будет баиньки. Посмотри в какую прелесть ты превратилась? Аза откуда-то извлекла квадратное зеркало длиной в полметра и поднесла его ко мне, держа горизонтально над кроватью, на определенном расстоянии. Я окинул себя взглядом, насколько мне позволяло мое теперешнее, полностью обездвиженное положение. Зрелище было завораживающее. На очень толстом ватном одеяле в белом блестящем пододеяльнике, с кружевной отделкой, лежал блестящий, белый, шелковый предмет, который сливался по цвету с пододеяльником одеяла. Этот предмет блестел, отдавая яркими бликами, словно он был выточен из цельного куска белого металла и отшлифован. В округлившихся и выровнявшихся формах теперь трудно было узнать человеческую фигуру. Блестящая шелковая ткань свивальника вместе с многочисленными слоями пеленок полностью скрыла и сгладила все очертания тела. Этот предмет был больше похож на куколку фантастического насекомого или бабочки. Плавность переходов линий этого предмета и его округлившиеся формы просто завораживали. Голова очень плавно перетекала в плечи, а плечи в туловище. От бедер фигура немного сужалась к лодыжкам и очень плавно округлялась там, где заканчивались ноги. Я настолько сильно изменился, что не узнал себя в зеркале. Ткань поглотила половину моего лба, половину щёк и подбородка, а также все тело полностью. Все было покрыто белым блестящим шелком. Непокрытой тканью оставалась только половина лица в обрамлении двойной кружевной оборки двух чепчиков, которая немного портила совершенство предмета, который я из себя представлял. От этого зрелища я сильно возбудился и тут же провалился в гипнотический транс из которого уже абсолютно было невозможно выбраться, настолько сильный гипноз был кокона в который меня превратили. Я чувствовал, что где-то внизу моего живота, под толстым слоем шелковых нежных тканей и белоснежных кружев, зарождается наслаждение от моей полной обездвиженности и беспомощности. Белый туман казалось зарождался там внизу, поднимается все выше и выше, заполняя не только мой разум, но и все тело, все более и более разрастаясь с наслаждением и сгущаясь до состояния плотной мягкой ваты. От этого наслаждения я чувствовал, что лишаюсь тела и оно полностью превращается в сплошной тугой плотный сверток белого блестящего шелка, мои руки, ноги и все туловище становиться сплошным белым блестящим шелком. Казалось, что кожа, плоть и кости, все постепенно становится белым блестящим мягким шелком и полностью сливается с мягким белым блестящим шелком моих пелен, которые прочно и надежно удерживают меня в этом коконе. Огромной силы наслаждение пронзило все мое тело, наполнили меня до края очень сладкая эйфория и неимоверный телесный комфорт, а затем полное умиротворение и состояние абсолютной защищенности перемешанной с неимоверной радостью. Я хотел застонать, но соска, повелительница моего рта, не дала мне сделать этого, мои губы еще плотнее сжались вокруг резинового соска. Мой тугой кокон не шевельнулся даже на миллиметр. Через мгновение, сделав еще несколько жадных сосательных движений ртом я тут же полностью провалился в детство и уже полностью снова ощущал себя полностью младенцем, который почему-то был обессиленный, поэтому закрыл глаза и вскоре сладко засопел не выпуская свою соску изо рта. Цыганка очень плотно завернула неподвижный блестящий точеный предмет, которым я стал, в толстое ватное одеяло в белом атласном пододеяльнике, которое лежало на кровати по диагонали. Она ловко сформировала из одеяла конверт младенца, кружевной уголок которого выступал из-под коконированной макушки моей головы. Сверток, который я из себя представлял, стал еще более круглым и очень толстым женщина перевязала в нескольких местах атласными ярко алыми как кровь лентами, прикрыв узлы красивыми бантами, вывязав их из свободных концов этих же лент. Цыганка взяла оставшийся кружевной уголок одеяла за моей головой и закрыла конверт, затем отнесла меня в другой конец комнаты где уложила в уже приготовленную колыбельку. Далее она достала из шкафа полупрозрачное белое блестящее покрывало, по которому были вышиты блестящими нитями цветы и накрыла мой блестящий кокон. После этого Аза, тихо прикрыв дверь, вышла.