1.

can you help me remember how to smile?

make it somehow all seem worthwhile

how on earth did i get so jaded?

life's mystery seems so faded

(runaway train — soul asylum)

Отрывать пластырь от ещё незажившей ранки больно и приятно одновременно. Корочка медленно поднимается вслед за липкой вискозой и со сладким хрустом ломается посередине, оставляя половину на пластырной основе. Кровь медленно собирается в толстую каплю и начинает неспешно съезжать струйками по ноге, оставляя за собой алые дорожки, которые впоследствии наверняка впитаются в белые носочки с голубыми звёздочками. Грязные ногти поддевают оставшуюся часть, сдирая в одно движение корку, принося мазохистическое удовольствие от процесса. Пальцы пробуют на ощупь размокший струп, а затем отправляют в рот, где зубы с большим удовольствием разгрызают и тестируют его на вкус. Корочка на языке кажется размокшей, мягкой и ужасно податливой, а ещё, как ни странно, вкусной. Харучиё проглатывает её, не обращая никакого внимания на присевшую рядом с ним сестру, которая тут же вытягивает свои детские ручки, открывая их, и настырно указывает головой на голубой лейкопластырь с ромашками, ласково зовя брата по имени. Панамочка съезжает ей на лоб, из-за чего приходится постоянно поправлять её ладошкой. Харучиё протягивает свои руки вперёд и одним движением отгоняет чужую панамку назад. Несколько светлых прядок от этого падают прямо на нос сестры, заставляя её чихнуть и забавно зажмуриться из-за защитного безусловного рефлекса. Она потирает тыльной стороной ладошки свой нос и снова ласково обращается к старшему брату. Лёгкая дрожь проступает по телу Харучиё, ведь он давно не слышал в свой адрес нежное «Харучка» из уст кого-либо. Он чувствует себя на долю секунды маленьким мальчиком, к которому словно обращается не присевшая рядом с ним сестра, а мама. Та самая заботливая, нежная и очень-очень добрая мама, которой так не хватает в последние годы. И, наверное, сейчас он бы всё отдал за то, чтобы кто-либо снова произнёс «Харучка» вслух, но по понятным лишь для него причинам, он не будет просить повторить это обращение вновь. Пусть лучше это навсегда останется неуловимой минутной слабостью, которой он позволяет себе насладиться. Мама в его воображаемом мире всё же должна оставаться там, не наслаиваясь на маму реальную. Разумеется, лишь ради того, чтобы не испытывать когнитивного диссонанса, а не разочарования в собственной матери. Разочарование в ком-либо — это довольно странное явление для Кита, ведь люди не виноваты в том, что мы накладываем на них свои ожидания, которые в конечном итоге не сбываются. Вина в данном случае не окружающих, вина лишь твоя, ведь это ты выстраиваешь возможные перспективы вероятных исходов различных ситуаций, связанных с другими людьми. Но вот только если с разочарованием в других всё понятно, то с близкими людьми дела обстоят чуточку иначе, ведь для детей родители всегда являются примером идеала. И когда происходят ситуации, в которых эта идеальная картинка слетает, мир переворачивается с ног на голову, и разочарование, как бы мы этого не хотели, произойдёт. Поэтому Харучиё предпочтительно не выстраивает ожидания и не смешивает надуманное с происходящей реальностью, чтобы снизить уровень попадания в подобные ситуации. Чем меньше мы ждём от людей чего-то, тем меньше мы испытываем разочарования от нереализованных предвкушений. Лучше перестраховаться, чем попасть впросак. Хотя, кто-то может и сказать о том, что убегание от подобного — трусость. Ему плевать на это. Пусть лучше он будет трусом, чем разбитым об скалы разочарования. Убегать не страшно, страшно лишь продолжать жить так, как живут они все. Сенджу кашляет, поправляя лямочку от рюкзачка на своём плече. Она слегка наклоняет голову, молчаливо продолжая буравить брата взглядом, а затем пальчиком свободной ручки прикасается к голубой звёздочке на чужом носочке. Ей нравится, когда кто-то из старших надевает такую космическую одежду, потому что ей самой не разрешают носить что-то, где есть любые оттенки голубого, синего, чёрного и фиолетового. Папочка считает, что девочки не должны носить «мальчишеские» цвета. Когда она видит подобные принты, напоминающие звёздное пространство, ей кажется, что она где-то далеко в космосе гуляет по Венере или Марсу, что она машет ручкой и устраивает чаепития с пришельцами. Порой ей так не хватает свободы и возможности убегать в выдуманные миры. Книжки с фантастикой она давно уже не читает, ведь отец считает, что нельзя заполнять голову подобными надуманными опилками, которые нельзя будет применить в дальнейшем. О каком дальнейшем толкует отец, малышка Сенджу так и не может понять. В её мире нет будущего и прошлого, есть лишь настоящее, поездом пролетающее прямо перед ней. Хару неловко моргает, смущаясь от такого действия в его сторону. Он рассматривает свои носки, не понимая радостных визгов, которые порой выдаёт Сенджу при виде подобных картинок. Носки как носки, нет в них ничего особенного или чего-то такого нереального. Акаши-младший фыркает, высовывает язык, кусая себя за кончик, и задумывает над тем, почему на площадке вдруг так резко стало тихо. Он хмурит брови, размышляя, а затем осознаёт, что шум возникал лишь из-за того, что он и Даниэль играли. А сейчас он несколько секунд просто втыкал в землю, ничего не говоря, что привело к тому, что и младший замолчал от неожиданного поведения старшего брата. Шон поднимает взгляд выше, отрывая его от звезды, в которую тыкнул брат, и смотрит на его лицо, словно видит впервые в жизни. Её глаза — сокровище для тех, кто отчаянно пытается отыскать ценный клад Байи. В её глазах отражается бескрайний океан, заботливо омывающий утонувший Дворец Клеопатры, а ещё поблёскивает среди колбочек и палочек огромная ребяческая наивность вперемешку с лёгкой свободой, которая доступна только в детском возрасте. Сенджу моргает, и холодный океан тихо раскачивается, меняя свой цвет при смене попадающего на него света. Иногда Харучиё кажется, что если всё же существует перерождение, то сестра наверняка в следующей жизни была каким-нибудь затопленным городом, который все пытаются найти. Хару смотрит в голубой омут и клянётся себе, что никогда не заставит свою сестру плакать, клянётся, что будет защищать её от всего. Подписывает мысленный контракт с дьяволом, прося у него защиту для Сенджу. Смотрит ещё раз на сестру и улыбается ей, беря из её рук протянутую голубую ромашковую поляну, долго шоркает по целлофану и вскрывает его, ведя пальцами по шершавой тканевой основе. Он ненавидит цветные пластыри, считая, что он слишком большой для забавных зверушек и машинок, но послушно приклеивает их снова и снова, когда сестра протягивает смятую коробочку. Харучиё большой мальчик, которому не нужна защита, ведь он сам может постоять за себя. Он большой мальчик, но если сестра приносит свою маленькую помятую сумочку, из которой торчит бактерицидный лейкопластырь, то он будет готов пойти против внутреннего протеста и снова стать ребёнком, принимая в свой адрес заботу. Временами для него это сложно, но отчаянно пытается играть хотя бы для неё. Сенджу кривится, смотря на картину, в которой её брат ест болячку. Она прикрывает от испуга своё личико маленькими ладошками, утыкаясь в них, и жалобно лепечет о том, что есть корочку нельзя, ведь мама заявляла, что это небезопасно и очень вредно для организма. Мамочка, конечно же, заботливо опустила тот факт, что подобные компульсии у брата возникли из-за стресса, и в большей степени подобный механизм успокоения опасен усугублением невроза и появлением психических нарушений. Но об этом малышке Сенджу пока рано знать, пусть лучше она и дальше думает о том, что у братика может начать болеть животик из-за попавших инфекций, занесённых после поедания струпа, чем углубляется во взрослый жестокий мир. Харучиё лишь беспристрастно хмыкает, крутя в руке пластырь, а затем смотрит на лакированные красные ботиночки Сенджу, которые были подарены отцом на её шестилетие. На солнце краска на них переливается, создавая ощущение чей-то пролитой крови. Акаши-младший думает, что красный напоминает ему цвет утраченного детства и приторного клубничного пирога, от которого тянет разве что блевать. Хару слегка ведёт плечом, скидывая с себя непонятно откуда взявшуюся тревогу. Он отводит от ботиночек взгляд, с опаской смотря на сестру, вспоминая о её фобии. Забавно, что отец, даря ей подобную обувку, забыл о том, как его дочь реагирует на всё, что напоминает кровь. Сенджу всегда испытывала отвращение при её виде. Она всем сердцем не любила процедуры, в которых, так или иначе, нужно было взаимодействовать с этой жидкой и подвижной соединительной тканью. Акаши-младшая вообще много чего боялась в жизни, но смотря на своих старших братьев, она находила в себе силы, поджимала губы и шла на процедуры, где протягивала свою бледную ручку и позволяла суровому дяденьке вводить в тонкую кожу толстую иглу и забирать у неё кровь. Она не плакала, наблюдая за всем этим, лишь кусала свои губы, впиваясь в них молочными зубами, нередко причиняя себе этим ещё больший дискомфорт. Она всегда сидела до самого конца и послушно выполняла указания врача. Быть послушной и покладистой её научили жизнь и отец. После нескольких неудачных попыток был громкой и вездесущей, Сенджу поняла, что такое поведение неправильно. Неправильно кричать, неправильно слишком сильно проявлять захлёстывающие эмоции. Ведь, когда ты звонкая, папочка кажется злым, когда ты шумная, почему-то получаешь ремнём по попе. Когда ты послушная и тихая, всё становится чуточку лучше. Когда ты беззвучная и незаметная, у тебя нет проблем с раздражительностью и гневом других. Когда ты такая, папочка называет тебя хорошей девочкой. Но вот только, когда ты такая, почему-то всё равно становится невыносимо тошно, хотя это и должно работать совершенно иначе. И Сенджу кажется это каким-то неправильным и ложным. Словно её снова и снова обманывают, заставляя надевать различные маски, которые никак не стыкуются с её внутренним «Я». После подобных махинаций со взятием крови из вены, Такеоми обычно протягивал несколько сосательных конфеток и трепал по голове, говоря о том, что Сен очень смелая девочка. Он всегда и везде пытается говорить ей о том, какая она сильная, напоминая этим, что она может справиться с абсолютно любой преградой, вставшей перед ней. Мама обычно вытирала появившиеся в уголках глаз слёзы и поднимала на ручки, прижимая крепко к себе и поглаживая долго-долго по спинушке, ласково лепеча о том, что всё закончилось, и злой дядя больше не будет делать малышке больно. Как жаль, что мамочка не знает о том, что злым дядей является не врач, а кое-кто другой. Когда мама или Такеоми говорили о том, что Сенджу преодолела все трудности, она чувствовала себя молодчинкой и умничкой, которая на отлично справилась со своей задачей. Она старалась не говорить о своих страхах, потому что не хотела привлекать к себе излишнее внимание и славиться вокруг всех плаксивой девчонкой, которая не может просидеть спокойно при сдаче крови. Внутренне ей хотелось всегда и везде быть сильной, и чтоб это всё отражалось и во внешнем проявлении. Она должна быть сильной и следовать примеру старших, но получается у неё это не всегда в силу её возраста. Акаши-младшая выдыхает и с детским интересом разводит пальчики, смотря сквозь образовавшуюся решётку на задумавшегося вновь брата. Ей он всегда казался намного старше, чем он есть на самом деле. И если бы она не знала его точный возраст, то, наверное, дала бы ему чуть больше двенадцати лет, если даже не четырнадцать. Хару, как ей кажется, слишком умён для всех, кто его окружает. Кроме, наверное, мамочки с папочкой, ведь они очень и очень умные. Сенджу внимательно смотрит на тонкие струйки крови и покрывается мурашками, кусает себя за губу и обнимает саму себя. Она раскачивается, успокаиваясь и отворачиваясь от ранки. Она сильная, но смотреть на разбитую коленку брата почему-то больно. Она не понимает ещё, почему же сердечко так жалобно скулит и сжимается, но она точно знает, что делает всё правильно, когда приносит братьям аптечку. Так она чувствует себя полезной и значимой для них. Сенджу убирает полностью ладошки от лица и начинает водить пальчиками по песку, вырисовывая на нём солнышко. Она бы с радостью задержала ещё больше заинтересованности на брате, однако сейчас интересы сменяются по щелчку пальцев и контролировать подобное она просто не в состоянии. Сен опускает голову, прижимает коленки к своей груди и тыкает в муравья, который наглым образом залез на рисунок, она дует на него и говорит о том, что солнышко очень горячее и муравьям нельзя к нему прикасаться. Акаши-младшая пытается защитить всех и клянётся самой себе, что будет делать это всегда. Она снова поднимает свою головку и смотрит на брата, указывая на нарисованное солнце, которое поблёскивает на песке неровным кружочком. Хару внимательно осматривает рисунок, заостряя своё внимание на слишком рваных и агрессивных линиях. Солнышко на рисунке имеет линию, обозначающую улыбку, но смотря на него, почему-то не хочется улыбнуться в ответ. Хочется состроить грустную мину в ответ или вообще пройти мимо. Харучиё кивает и рисует рядом с ним облачко, а затем добавляет маленькое сердечко. Мимолётное «детское» развлечение расслабляет, заставляя его вспомнить о том, что он тоже всё ещё ребёнок, однако определённые обязанности подступают к горлу и начинают тошнотворно скользить лезвием вверх-вниз, оставляя мнимое чувство несвободы. Акаши-младший убирает руку и вытирает прилипший песок об свои шорты. «Детское» для него теперь навсегда под запретом. Сенджу хохочет, видя, как Харучиё дорисовывает внутри облачка глазки и улыбку. Она встаёт, обнимая брата и целуя его в щёку, оставляя на ней следы блёсток от детской гигиенички со вкусом клубнички, которую Такеоми ей подарил на день рождения. А затем оглядывается по сторонам и, найдя то, что искала, быстро вылезает из песочницы, спотыкаясь об край и задевая носком ботинка деревянный бортик. Хару ловит её, не давая упасть, ставит на землю, убеждаясь, что она крепко стоит двумя ножками. Он гладит её по головке и целует в лоб, натягивая слетевшую панамку. Панамочка забавно болтается, когда Сенджу начинает качать головой, проверяя на прочность крепление. Её резиночки с вишенками забавно покачиваются, норовясь вот-вот сорваться с её волос прямо как настоящие плоды, растущие у них в саду. Хару сглатывает слюну, представляя кисло-сладкий сок на губах, вытекающий с ягод, когда острые зубы прокалывают нежную шкурку. — Осторожнее, принцесса, — обращается Харучиё и подмигивает сестре. Он слегка морщит нос, когда на него случайно садится жирный шмель. Он сдувает его и смотрит на то, как насекомое начинает переворачиваться в небе из-за возникшего потока воздуха. — Чуть не разбила себе ладошки и коленки. Как хорошо, что ты, братик, такой ловкий. А я всё время запинаюсь об различные вещи. — Ничего страшного, милая. — Он улыбается, продолжая следить за полётом шмеля. — Я тоже так-то постоянно обо что-то спотыкаюсь и ударяюсь, а затем хожу в синяках и ссадинах. Сенджу благодарит брата за помощь, расплываясь в неловкой улыбке и поправляя задравшуюся футболочку. Шмель слетает с носа брата и делает круг вокруг неё. Она не верещит, лишь внимательно кружит следом за шмелём, а затем останавливается, поняв, что насекомое улетело. Она разочарованно охает и идёт спокойным шагом к лавочке, на которой сидит старший брат. Ей нужно столько всего рассказать, но из-за нахлынувших в таком большом количестве событий, решает, что стоит рассказать пока только о том, что случилось с братиком. Такеоми потягивается, прикрывая рукой зевоту и пытаясь скрыть своё скучающее положение, однако удаётся ему это с большим трудом. Конечно, он бы сейчас лучше гулял со своими друзьями, вместо вынужденного сидения с младшими, но позволить себе избавиться от ответственности не может по миллиону причин. Он трясёт газетой со вчерашними новостями, не сразу замечая, что Сенджу дёргает его за руку и впопыхах сбивчиво рассказывает ему о том, что у Харучиё из коленки снова идёт кровь. Такеоми моргает, скидывая пелену усталости, и непонимающе смотрит то на неё, то на сидящего в песочнице брата. Оми прикидывает в уме, сколько ему придётся затратить на всё усилий, а затем откладывает газету в сторону, поднимает на ручки сестру и подходит с ней к песочнице, смотря на младшего брата. Сенджу болтает ножками, рассматривая площадку, на которую они случайно наткнулись во время прогулки. Сен сразу же приметила небольшой проём между дворами, ведущий в потайную комнату, открывающую новые горизонты. Новая площадка оказалась довольно маленькой, но очень ухоженной. Несколько клумб, расставленных по всему периметру, большая песочница по середине двора, несколько кристально белых лавочек, и парочка турникетов для занятия спортом. Акаши-младшая сначала недооценила своё открытие, но вывалив в песок все свои игрушки, очень увлеклась лепкой куличиков, которые, к слову, получались куда здоровее и прочнее, чем в её привычной песочнице. Она даже в какой-то момент хотела набрать песочка в ведёрочко и отнести домой. Однако Хару остановил её, объяснив, что так не нужно делать, ведь не только она должна играть, но и другие дети. Сен тихо хихикает, прикрывая рот рукой, вспоминая о своём немного стыдном поступке. Она бы не хотела лишать других детей песка, просто ей показалось, что ничего не случится, если она заберёт с собой одно маленькое ведёрко и высыпет его у себя во дворе. В этом же нет ничего такого. Младшая поправляет свои розовые шортики и красную футболочку, отряхивая прилипший к ручкам песочек, а затем указывает пальчиком то на ранку, то на рисунок на песке. Она поворачивает голову и смотрит на Такеоми, прося отпустить её вниз. Акаши-старший кивает и послушно отпускает младшую. Садится на деревянный бортик, пририсовывая к солнышку и облачку радугу, а затем молчаливо смотрит на Хару и пластырь в его руке. Он открывает рот, собираясь прочитать лекцию о том, что не очень-то безопасно грязными пальцами срывать незажившие ранки, но передумывает делать это. Уж слишком лицемерно было бы с его стороны говорить что-то о безопасности и ранах, учитывая тот факт, что он сам не брезгует санитарными нормами и довольно часто оказывается близок к заражению крови. — Красивая радуга. — Сенджу открывает рот и показывает пальчиком на увеличившийся рисунок, а затем переводит взгляд на старшего брата, утыкаясь ладошками ему в коленки. Она слегка барабанит по ним, а затем, наигравшись в музыканта, перестаёт. — Оми, а около меня кружил вот такой шмель. — Акаши-младшая убирает руки, разводя их в стороны, показывая брату размеры насекомого. — Что, он был настолько большой? — Такеоми повторяет действие сестры, разводя руки. — Оми! — Сенджу возмущённо топает ножкой и берёт руки брата в свои, слегка сводя руки старшего, создавая промежуток между конечностями, полностью идентичный шмелю в представлениях младшей. — Ты такой большой и размер шмеля у тебя получился гигантский. Вот так надо. Акаши-старший расплывается в улыбке, позволяя сестре управлять его руками. Ему нравится наблюдать за тем, как она искренне то радуется, то возмущается простым вещам. Она кажется ему такой смелой для своих лет, что он слегка даже завидует её растущей смелости. — Почему небо голубое? — Акаши-младшая первая нарушает образовавшуюся тишину, поднимает ручку вверх и указательным пальцем тыкает в небо, с искренним интересом пытаясь узнать ответ на свой вопрос. — Мне казалось, что ты выросла из этапа «почемучки». — Такеоми выдыхает, переводит взгляд на небо и щурится. — А в твоей маленькой книжечке разве не написано про это? Я думал, что там рассказано про всё-всё. — Неа, — возражает Сенджу. Она опускает руку и садится на корточки, перебирая в руках щебёнку. — Я хочу знать всё на свете. — Всё знать невозможно, милая, — констатирует Акаши-старший. Он хмыкает и достаёт из кармана сигарету с зажигалкой, осматривается по сторонам и прикуривает. — Небо голубое из-за диффузного излучения. — А что такое илучение? — Сенджу пробует новые слова на вкус, а затем поднимает глаза на старшего брата. — В книжке не было про илучение. — Излучение. Я сам не знаю, что такое диффузное излучение неба. Плохо в школе изучал физику, прости, но простого ответа на вопрос о том, почему небо голубое у меня просто-напросто нет. Может, Хару знает? — Такеоми выдыхает дым и снова затягивается, поглядывая на брата. Харучиё смотрит на свою коленку, а затем перемещает взгляд на сорванную кровавую сорбционную подушечку, долго всматривается в неё и выдыхает, не позволяя себе расплакаться. Ветер неприятно скользит внутрь раны, щекоча и вызывая дискомфорт, но Харучиё храбро пытается сделать вид, что не обращает на это никакого внимания на происходящее. Целлофан трещит под пальцами, а тканевая основа неприятно отдаёт теплом, Акаши-младший аккуратно снимает защитный слой с липкой подложки и приклеивает на ранку, а затем разворачивается и тыкает в ромашку, показывая сестре, что всё хорошо и ему вовсе не больно. Сенджу на это довольно кивает и продолжает перебирать в пальчиках маленькие твёрдые камушки. — Я тоже не знаю, почему небо голубое. Но я уверен в том, что мама точно знает об этом или хотя бы имеет приблизительное представление об этом. Она ведь умная, — ромашки на пластыре быстро впитывают всё ещё идущую кровь, Харучиё скрещивает ноги и прячет коленку от младшей. — Придём домой и обязательно у неё спросим. — Да, мамочка умная! Она знает всё на свете. — Сенджу радостно хлопает в ладошки, вытирая всю грязь от щебёнки об себя, а затем поднимается с места и идёт за появившейся перед ней бабочкой. Такеоми хмыкает, наблюдая за тем, как младшая бегает по площадке за бабочкой, а затем он разворачивается корпусом к Хару и перебрасывает одну ногу через деревянный бортик, ставя её на песок, вторую же оставляет на месте, немного притаптывая ею щебёнку, заставляя этим действием дорожную пыль приподняться и осесть на его чёрных кроссовках серыми кляксами. — Тут нельзя курить. — Харучиё прижимает голову к плечу и неловко ёрзает по дощечке, а затем выпрямляется и протягивает руку, прося сигарету. — Тебе не дам. — Такеоми аккуратно хватает Хару за руку и передаёт ему конфетку. — Будешь старше, может и дам тебе покурить. Но сейчас категорическое «нет». Да и ты сам только что сказал, что курить на площадках детских нельзя. — Зануда. — Акаши-младший обиженно крутит цветной фантик с конфеткой и убирает его в передний карман шорт. — Мне вообще-то целых десять лет. — Ого, целых десять. — Такеоми разводит руками и убирает зажигалку обратно, тушит бычок об песочницу и сжимает его в кулаке. Хару поджимает губу, прикусывая её и пытаясь содрать с неё кожу. Он слегка начинает стучать пальцами по коленке, отбивая ритм из какой-то песни Moritaka Chisato. Её музыка постоянно успокаивала Харучиё, и он всегда искренне радовался, когда на «Up-Front Group» или иной частоте крутили что-то из её альбомов. К сожалению, но теперь по радио нельзя услышать её сладкого и тёплого голоса. — Ты знал, что Чисато ушла с карьеры певицы и решила заниматься детьми? — Хару перестаёт отбивать ритм песни и просто кладёт руку на коленку. — Чисато? — Оми чешет затылок, пытаясь вспомнить загадочную Чисато. — Моритака Чисато, — Акаши-младший слегка возмущается тому, что брат забыл имя певицы, о которой постоянно рассказывал Хару. — Я даже просил денег на билет на её концерт. —А-а, — тянет Такеоми. Он хлопает себя по лбу, припоминая японку в цветастом сине-красном костюме на одном из плакатов в комнате мелкого. — Это же она вела выступление с Такуя Эгути на House Foods? — Да-да, она самая, — подтверждает Харучиё и активно качает головой, пододвигаясь чуть ближе к брату. Такеоми замечает это колыхание и мысленно умиляется от такого действия, а затем с горечью понимает, насколько он и брат далеки друг от друга. Это ошпаривает сильнее, чем хватка об только что вскипевший чайник. — Я слышал, что она хочет вернуться обратно, перед этим записав что-то для рекламы, но сейчас у неё на первом месте стоят дети. — А это плохо? — Оми продолжает сидеть на месте, хотя тело в мимолётном колебании слегка наклоняется вперёд. — Если она сама для себя решила уйти в материнство, то, что тут такого? Хару замирает, всерьёз задумываясь над вопросом. Исторически так сложилось — воспитанием ребёнка занимается мама. В этом и правда, нет ничего плохого. Хару фыркает, исправляя самого себя. На деле в этом нет ни хорошего, ни плохого. Это просто есть как данность без уклона в ту или иную категорию. Но Акаши-младший чувствует себя так, словно его бросили одного в открытом океане. Конечно, довольно глупо обижаться на женщину, которая даже и не знает о твоём существовании, но это не отменяет того факта, что он чувствует иррациональную обиду на неё. Чисато находилась с ним во все трудные периоды, которые выпадали на его хрупкие плечи все десять лет. Она, пускай даже и через плеер и старое отцовское радио, всегда гладила его по голове и крепко обнимала перед сном, давая спокойствие и умиротворение. Пускай она и не знает о том, что на свете существует мальчишка, который влюблён в её песни. И пускай она навсегда останется лишь голосом из дочерней компании. Своей важности для него она не потеряет. Хару почему-то упорно продолжает думать о том, что рождение детей отняло у него Моритаку, а вместе с ней и чувство спокойствия. Глупо, ужасно глупо. Но ничего с этим «глупо» он не может поделать. Ревность разгорается, не давая придумать какой-нибудь логичный ответ. Такеоми послушно ждёт ответ на свой вопрос, давая брату поразмыслить. Для самого Оми всё просто и понятно — рождение детей является константой. И если репродуктивная функция в какой-то момент просто решит уйти из способностей человека и вообще из свойств всех живущих организмов, то, возможно, изменения и произойдут. В детях нет ничего плохого. Проблема заключается лишь в тех, кто решает стать родителем. Родительство — тяжёлая ноша, с которой не всем удаётся справиться. Ребёнок не игрушка, а цельная отдельная личность. Печально, что не до всех доходит такая простая мысль. Когда ты решаешь привнести в мир нового человека, стоит несколько раз подумать над тем, что ты сможешь дать ему и сможешь ли вообще его воспитать, ведь одних крыши, еды и одежды недостаточно. Наверное, Моритака Чисато, знала, на что идёт. Обменять свою карьеру на детей нормально и правильно для неё, а значит, никто не имеет и права сказать что-то против. Она сделала свой выбор, и если она в этом выборе счастлива, то какая разница вернётся она обратно в ряд певиц или нет. Однако, судя по реакции Харучиё, такая новость явно сделала ему больно. — Кажется, я тебя слегка загрузил. — Оми треплет брата по голове. Между пальцами поблёскивает жидкая ртуть, точно такая же, как и у Сенджу. — Я понял, что ты очень расстроился, услышав новость о том, что твоя любимая певица уходит из музыкальной сферы. — Я не расстроился, и она ещё не ушла из неё. — Хару предпринимает попытку по оспариванию тезиса брата. Однако Такеоми прав насчёт Чисато. — Ничего, уверен, что ты найдёшь себе другого исполнителя или исполнительницу, которые покорят твоё сердечко. На свете столько талантливых людей, кто-то сто процентов тебе понравится. — Легко тебе говорить. Твои-то кумиры явно не собираются уходить в декрет или на пенсию в ближайшие годы. Даже завидно, то тебе "везёт" с выбором. — Хару слегка хихикает, а затем делает серьёзное выражение лица. — И не поспоришь, моим любимым исполнителям ещё жить да жить, — Такеоми снова топает ногой, пытаясь согнать лёгшую на его кроссовок пыль. Однако попытка оказывается неудачной. Вместо того чтобы слететь, пыль ещё большим слоем осела на обуви. Оми тихо ругается себе под нос и оставляет все усилия. — Дай, — Хару снова предпринимает попытку и тыкает в карман с сигаретами Такеоми, игнорируя сказанные до этого слова. Он и сам всё знает, но выходить из образовавшегося пузыря зоны комфорта не хочет. И не потому, что страшно, а потому что знает о том, чем всегда заканчиваются любые отношения. Все построения связей приведут лишь к сердечной боли, ломающей образовавшуюся привязанность. — Ну, пожалуйста, дай хотя бы половину выкурить. — Я уже сказал, что не дам. Прекращай давай заниматься вымогательством. — А Шин даёт мне сигареты, когда я прошу. — Харучиё показывает язык и скрещивает руки перед грудью. До него сразу долетают вырвавшиеся слова из собственных уст. Но уже ничего не вернуть обратно. — Я прибью его. — Оми шутливо делает строгий голос и ломит брови домиком, смотря на реакцию брата. — Не говори ему только. — Акаши-младший дёргается и с испугом смотрит на Такеоми, пытаясь понять, пошутил ли тот или нет. — Шучу, не переживай, я не выдам тебя. Сано у нас как мать Тереза. Всех спасает. — Вообще-то, Тереза на деле не такая уж и благородная. Она не давала денег на лекарства нуждающимся, а также говорила о том, что презервативы — зло, аборты — зло. Многие девушки, находившиеся в черте бедности, из-за её слов рожали детей в нищету, кто-то из новоиспечённых матерей умирали прямо во время родов, да и дети порой не проживали и месяца из-за полной антисанитарии. Вместо помощи всё становилось только хуже. Она запрещала давать людям обезболивающие, из-за чего многие просто умирали в мучениях. Конечно, где-то Тереза и помогла, но имея на счету столько денег с благотворительных акций и от церквей, она могла и правда помочь большему количеству людей. Я знаю, что нельзя считать чужие деньги, но она ведь реально кичилась тем, что спасает всех кругом. Жаль только, что на деле мы не знаем о том количестве, которое погибло, может и не в прямом смысле от её рук, но всё же. — Ох, я и не знал, — задумчиво говорит Такеоми и замолкает на пару секунд, раздумывая о деяниях Калькуттской. — Спасибо, что не станешь говорить Шиничиро… Я бы не хотел из-за самого же себя терять с ним общение. И пускай оно довольно поверхностно. — Хару виновато трёт шею, понимая, что снова свернул не туда. — Да не за что. Хм, не смею судить ни Терезу, ни тебя, ведь я никогда не смогу оказаться в ваших шкурах и понять ваши мысли. В этом мире реально нет ничего чисто белого или чёрного. Я же сам начал курить лет в двенадцать. Стащил у отца сигару из серии «Black Dragon». Чуть не умер после первой затяжки и от рук отца, когда он узнал об этом. — Такеоми щурится, пытаясь скрыться от лучей садящегося солнца. Солнышко на песке греет почему-то куда больше, чем висящее нечто в небе. — Хотя, кому я рассказываю, ты же сам всё знаешь об этом. Хм, сколько тебе тогда лет было? Пять? Семь? — Шесть. Хару потирает нос рукой, пытаясь согнать всплывающие вспоминая. Однако картины этой омерзительной истории, в которой ему пришлось стать вынужденным свидетелем, не спрашивают у него разрешения на демонстрацию и просто открывают окошко с видео. И если бы у него был выбор, он бы к чертям стёр себе память, лишь бы не помнить многие события, которые происходили и происходят в его жизни. Но она штука странная, временами стирает из своей базы нужные и важные документы, а те, от которых хочется избавиться, она постоянно подчёркивает красным и выделяет жирным. В двенадцать лет Такеоми действительно полез в коллекцию отца, совершенно не думая о том, во что в конечном итоге выльется его выходка. Хотя вряд ли тогда Акаши-старший вообще мог предположить, что его действия будут иметь последствия. Всё же в тот момент подростковое бунтарство било из всех щелей и не давало сидеть ровно на стуле. Что поделать, если ведущая деятельность хромала, и нужно было как-то и чем-то заменять потребности в обучении, общении со сверстниками и обретении самого себя как личности в этом возрасте. Детям и так приходится мириться и как-то уживаться с возникающим в подростковом возрасте кризисом, а тут ещё и происходит влезание под кожу со стороны идиотов-взрослых, которое лишь раздражает и подталкивает на размышления о том, что нужно отдалиться от всех и выставить прочную защиту в виде язвительных шипов. Родители, не пытавшиеся понять растущее чадо, наглухо заколачивали двери и окна, тотально оберегая сына от внешнего мира, считая, что это пойдёт ему на благо. Какое уж там становление идентичности, когда перед глазами всё время маячили извращённые мыслишки и вульгарно-омерзительные нравы подонков-сверстников, которые явно могли обучить лишь чему-то неправильному, ведь они не папа, который, как считает мама, верно воспитает своего своего отпрыска. И лучше уж мамочке не знать о том, чему на самом деле учил отец за закрытыми дверями. Правда, последствия такой гиперопеки не заставили себя долго ждать. Когда Такеоми удалось выбраться из-под бдительного крыла родоков, жизнь стремительно начала лететь под откос. Сигарета сменялась сигаретой, а алкогольный коктейль заменялся другим. Для мальчика, вступившего в подростковый возраст, это казалось на тот момент чем-то крутым и взрослым. Ведь хотелось бунтовать и идти против устаканившегося семейного консерватизма. Хотелось чего-то, что встрепенёт и заставит почувствовать себя живым. Однако тайное курение и нарушение режима сна всё равно казались недостаточным протестом против родителей, возбуждённая кровь требовала большего. И этим «большем» оказались отцовские сигары. Отец всегда с большим трепетом относился ко всему, что так или иначе приносило ему радость. Он вечно говорил о том, чтобы никто даже и дышать не смел в сторону его шкафа, где хранились немаловажные — Оми считал, что это всё просто мусор, собираемый из-за синдрома Плюшкина — пожитки. Серия «Black Dragon» была одной из тех самых вещиц, которая была для отца самой дорогой и значимой в его собрании. Удивительно, что какие-то безделушки для него ближе и роднее, чем собственная семья. Когда он только получил коробочку, состоящую из ста сигар, он был на седьмом небе от счастья. Потому что достать ограниченную коллекцию, которая всегда изначально состояла из пяти коробок, было просто-напросто невозможно. И обычный человек никогда в жизни не смог бы обладать подобными сигарами. Ведь стоимость одной такой сигары составляла около одной тысячи ста пятидесяти долларов. Однако отцу удалось выбить на аукционе эту коллекцию. Вообще семью Акаши нельзя было назвать богатой, они никогда не входили в класс с золотой ложкой во рту, но они стабильно сидели в среднем классе. Правда, даже такая покупка для их класса была безумно дорогой и явно невписывающиеся в их семейный бюджет. Проблема денег, вероятно, и по сей день будет преследовать их. Ведь, когда взрослые говорят о том, что они купили тебе ту или иную вещь, отдав при покупке последние деньги, внутри возникает укол вины. И сразу игрушка кажется не такой уж и нужной, и кажется, что можно было бы и не вякать о своих мимолётных потребностях. Как сейчас помнит Хару, мать рыдала, когда отец за ужином показывал ей коробку и чек. Такеоми тогда на это лишь пожал плечами, делая вид, что его совершенно не интересуют сигары и слёзы, а Харучиё был слишком мал для того, чтобы понять, из-за чего так сильно расстроена мама. Однако он был достаточно взрослым и осведомлённым для того, чтобы понять, почему отец пришёл в бешенство, когда узнал, что одна сигара пропала из коробки. Тогда Такеоми досталось знатно — отец сразу понял, кто был зачинщиком продажи. Мало того, что Оми чуть ли не задохнулся, когда сделал первую затяжку и почувствовал насыщенный вкус земли, кожи и горького шоколада, так ещё и ощутил жгучую боль по всему телу. Отец бил сильно, стараясь задеть все самые болевые точки и места. Хару, которому отец наказал наблюдать за всем этим со стороны, показалось, что тот желал получить выкуренную Оми затяжку обратно, хотя было вовсе не понятно, как он собирался вернуть целостность сигары избиением. Но раз он решил, что такой метод воспитания будет примён в отношении старшего, то даже мать не имела права разнимать своего мужа и сына. Когда отец закончил и отошёл от сына, лицо Такеоми после карательной воспитательной порки можно было лишь отдирать от пола, а вместо образовавшейся каши приклеивать новое. По всему его телу распускались фиолетовые синяки, которые озверело выплывали из-под футболки и которые грозились остаться у Оми на долгое время. Отец тогда очень сильно гордился проделанной работой, считая, что сын навсегда запомнит полученный урок и больше никогда в жизни не притронется к чужому. Такеоми запомнил это всё на всю жизнь, однако вместе с полученным опытом, внутри распустились боязнь и агрессия, которую Акаши-старший не мог никуда деть или выплеснуть. Решение нашлось быстро. Достаточно было лишь единожды случайно провести рукой по осколку для того, чтоб Такеоми решил для себя, что это идеально подходит для выплеска негативных эмоций. Одно подобное действие плавно перетекло во второе, затем в третье, десятое. И всё зашло настолько далеко, что Оми просто перестал считать количество нанесённых ударов лезвиями и осколками по рукам и ногам. Бил он всегда в хаотичном порядке и всегда с применением разной силы. Иногда порезы были маленькими и неглубокими, что позволяло им исчезать с поверхности тела буквально за день. Другие же порезы были намного больше и глубже, и вот они уже сходили с кожи в промежутке от недели до нескольких месяцев, правда, были даже такие, которые и спустя полгода оставались вместе с Такеоми. Но через какое-то время он понял, что и этого недостаточно для заглушения моральной боли внутри него. К лезвиям прибавилось тушение бычков об себя. И ожоги от сигарет было намного проще скрыть от чужих глаз. Самоповреждение стало неким спасением, медленно перерастающим в постоянство. И если раньше оно совершалось после травмирующего события, то теперь Акаши-старший пытался совершать его при любом удобном случае. И, наверное, сейчас, он может признать себе тот факт, что стал зависим от причинения себе боли. — Хэй, — зовёт Такеоми. Он щёлкает по носу и машет рукой перед чужим лицом. — Снова вспомнил момент, когда я тебя застукал за дрочкой? Нет тут ничего такого, ты растёшь и это нормально. — Я не об этом вспомнил. — Харучиё краснеет моментально и отворачивается от брата, выискивая глазами сестру. — Я не хочу с тобой обсуждать секс и всё, что с ним связанно. Всё, что я хотел — уже узнал. — Какой же ты стесняшка. — Такеоми пододвигается ближе и прижимается своей грудной клеткой к спине младшего брата, берёт его подбородок в руку и поворачивает голову в сторону младшей сестры. — Всё с ней нормально, бегает себе по площадке, оставь её. Детям свойственно падать и разбивать свои коленки. Если вечно её ограничивать и держать за шкирку, то она никогда не узнает, какие действия приводят к боли, а какие нет. Такеоми опускает вторую руку, протискивая ладошку между скрещенных ног, заставляя Харучиё раздвинуть ноги, а затем тыкает в пластырь и надавливает на него, заставляя младшего прикусить язык, давясь от боли. Акаши-старший убирает руку с ранки и ведёт ею выше, игриво задевая шорты и поддевая край ткани. Хару не двигается, лишь глазами наблюдает за младшей, стараясь не обращать внимания на подступившую к горлу панику из-за происходящего. Сенджу сидит около клумбы и внимательно рассматривает цветы, временами наклоняется к ним и задевает носом нежные лепестки и периодически чихает из-за пыльцы на них. Такеоми поглаживает бедро Харучиё и убирает руку, отстраняясь от брата и доставая из кармана новую сигарету, делая незаинтересованный вид. — Так о чём ты вспомнил? — Акаши-старший поджигает тонкую бумагу и выпускает в небо рваное колечко. — Не получилось. — Вспомнил о том, как вместо твоего лица увидел кровавое месиво, — Харучиё аккуратно потирает пластырь и смотрит на место, за которое его только что потрогали. Он нервно сглатывает, ощущая эффект дежавю, но быстро отбрасывает ненужные мысли в сторону. — Не позволяй больше никому так делать. Даже если об этом попросит отец, — Такеоми снова затягивается, наблюдая за тем, как до младшего медленно доходит сказанное. Хару ошарашенно смотрит, скрещивает обратно ноги и опускает взгляд на свои потрёпанные кроссовки. — Не позволяй ему. Однажды я позволил отцу так играть со мной, тебе не советую соглашаться на подобное увлекательное путешествие. — Акаши-старший с трудом сглатывает слюну и треплет младшего по голове. — А по поводу лица… Да, было дело, я потом несколько месяцев отходил от подобного. Спасибо маме, что потащила сразу в больницу, хотя отец и кричал о том, что такого подонка как я, лучше не лечить. Бровь, губы, виски — всё было в крови. Я не знаю, как я вообще остался с глазами, мне показалось в тот момент, что он мне их выколет. Такеоми тушит сигарету о своё запястье и встаёт, отряхиваясь от песка и игнорируя вопрошающий взгляд младшего. Он подходит к мусорке и выбрасывает два бычка, пару секунд наблюдая за тем, как они медленно опускаются на дно. Порой ему кажется, что он делает недостаточно для того, чтобы защитить мелких от всего того дурдома, что происходит в их жизни, он просто обязан и должен быть для них всегда и везде защитником, который готов ради них жертвовать собой. Однако почему-то рыцарем из книжек младшей сестры он так до сих пор и не стал, возможно, что ему никогда и не суждено им стать. И от этого осознания почему-то ужасно колит в груди. Когда-то Такеоми пообещал Сен и Хару, что сделает всё, чтоб они были счастливы. И сейчас он явно не выполняет своих обещаний. Акаши-старший вытягивает руки перед собой, смотря на трясущиеся пальцы, сжимает кисть в кулак и тяжело выдыхает, разворачивается и смотрит на Сенджу, которая подбежала обратно к песочнице и теперь собирает разбросанные игрушки в свой любимый серый рюкзачок с Микки Маусом. Рюкзак маячит перед глазами блестящим пятном, а смех младшей сестры разносится по всей площадке, заставляя Оми грустно хмыкнуть. Когда-то он подарил Сен это модное чудо в честь её пятилетия, и за целый год сестра ни разу не расставалась с «большой мышкой», бережно обращаясь с ней. И этот факт почему-то заставляет чувствовать себя виноватым. Словно на деле он должен и просто обязан дать младшим куда больше, чем он может им предложить сейчас. Больше заботы, больше внимания, больше любви. Такеоми хочет сброситься с крыши, потому что не может больше терпеть насилие со стороны отца. Однако совесть не позволит вот так просто лишиться жизни. Не сейчас, не тогда, когда подрастают Харучиё и Сенджу, возможно позже, но не сейчас. Акаши смотрит на своё запястье, которое отец периодически сжимает со всей силы во время сексуальных игр, и лучше бы отец и дальше продолжал приносить физическую боль. Оми хочется прыгнуть в ванну с отбеливателем и содрать мерзкую грязную кожу со своего скелета. Такеоми опускает руки и откладывает мысли о суициде в долгий ящик, уж если он держался четыре года, то продержится ещё столько, сколько это потребуется. Лакированные красные ботиночки наступают на кроссовки, и тонкие ручки обхватывают ноги. Сенджу прижимается к старшему брату и мотает головой, рюкзак за её спиной забавно бренчит. — Сними, сними, сними, — требует Сенджу. Она отпускает одну ногу брата и показывает указательным пальчиком на свою панамку. — Ты же сама можешь это сделать, принцесса. — Такеоми снимает головной убор и стряхивает с него мелкие листочки. — Всё? Ты теперь довольна? — На ручки. — Большая девочка хочет покататься на своей верной лошадке? — Хочет, пожалуйста, подними меня на ручки. Такеоми послушно поднимает Сенджу на руки, передаёт ей панамку и пересаживает её на плечи, крепко держа её за ножки, но, не сжимая их, чтоб не причинить боль. — Только держись, хорошо? — Акаши-младшая кивает и крепко прижимается к брату, рассматривая площадку с новой высоты. — Тот, кто высоко сидит, тот далеко глядит. Куда пойдём, Сен-Сен? — К Хару, давай покажем ему какая я высокая! — Сенджу слегка наклоняется вперёд, указывая пальчиком в сторону брата. — Ой, смотри, он сам к нам идёт. Харучиё встаёт с песочницы и поправляет шорты, отряхиваясь и долго смотря на Такеоми, пытаясь его прочитать по позе. Сдаётся, совершенно не понимая о том, как френология могла вообще существовать и предполагать, что можно с помощью неё определить характер людей, а затем переводит взгляд на Сенджу и машет ей рукой. Хару знает о том, что происходит за закрытыми дверями спальни старшего брата, но предпочитает затыкать уши и делать вид, что ничего не происходит. Однако это довольно-таки трудно, потому что багровые засосы, которые уродуют шею Такеоми, видны за километр, но нужно делать вид, что всё нормально, чтоб не напугать маленькую сестрёнку. Харучиё бьёт носком голубых кроссовок щебёнку и смотрит на то, как она разлетается в разные стороны. Дети не должны так страдать. Акаши-младший опускает голову и подбегает к брату, обнимая его и прижимаясь к нему, слегка всхлипывая, но тут же мотая головой и собирая себя обратно. — Хару, Хару, Хару. Найди меня. — Сенджу задорно хохочет, отпускает Такеоми и прикрывает своё личико обеими ручками. Акаши-старший поглаживает Харучиё по волосам и смотрит по сторонам. Темнеет, а это означает, что нужно возвращаться домой. Слово «домой» застревает рыбьей костью в глотке и Такеоми давится им. Дом для него уже никогда не сможет снова стать таковым. Крепость, в которой должно было быть безопасно, разрешена и уничтожена навсегда. — Наша принцесса очень высоко сидит, мало, кто её сможет найти. — Акаши-старший выдавливает улыбку и пытается играть сцену счастливого человека хотя бы для младших. — И правда, не могу найти. — Харучиё отрывается от ног брата, стирая с щёк влагу, и подыгрывает ему. И они оба знаю, что создают видимость друг для друга не только сейчас. Хару отходит и делает круг по площадке, ища сестру, а затем возвращается обратно и подпрыгивает, выхватывая у младшей панамку. — На-шёл. Сенджу убирает ручки от лица и хохочет, наклоняется вперёд и устало трёт глазки. Ей нравится играть на площадке, но временами она чувствует, что её обманывают, когда говорят о том, что они все погуляют лишь пару часиков. — Почему мы вечно гуляем так долго? Я хочу домой, я хочу к маме, — сетует Сенджу и обиженно надувает губы, еле сдерживая поток слёз. — Хочу к ма-ме. — Милая, мы сейчас уже пойдём домой, просто нам нельзя было какое-то время там находиться. Ты же помнишь о том, что в твоей книжечке написано, что деткам нужно много гулять и получать витамин D, солнышко тебе помогает в его выработке. — Такеоми снимает младшую с плеч и берёт её на руки, чуть покачивая. — Сейчас пойдём. Видишь, уже начало темнеть. — Поставь меня, я ножками пойду. Так будет быстрее, а то ты всегда так медленно ходишь, — Акаши-младшая скрещивает ручки перед грудью и показывает язык. — А ещё я уже взрослая, не надо со мной нянчиться. — Ладно-ладно, но ручку мне дай. — Акаши ставит младшую на землю и протягивает ей свою руку. Сенджу несколько секунд смотрит на неё, топает ножкой, а затем берёт брата за палец и отворачивается, надувая щёчки. — Молодец, а теперь ты, Хару. Харучиё берёт брата за руку. И почему-то этот жест успокаивает намного больше, чем мысль о том, что нужно вернуться домой. — Надеюсь, что мамочка уже вернулась домой. — Сенджу сжимает пальчик брата и пинает небольшой камушек, наблюдая за тем, как он звонко ударяется о бордюр. — Не знаю, милая, мне кажется, что она и отец вернутся только завтра с утра. — Такеоми отслеживает полёт камня и равнодушно пожимает плечами, когда тот ударяется с глухим звуком и падает обратно на землю. — Больше не пинай камни. — Харучиё выдыхает и слегка наклоняется вперёд для того, чтобы увидеть личико сестры. — Почему? — Сенджу с искренним непониманием смотрит на брата. — Ты можешь случайно попасть в прохожего. — Ой, не хочу делать кому-то больно. Я больше не буду, честно слово. Сенджу поджимает губы, обещая себе, что больше не будет пинать камушки или поднимать и кидать их в людей. Раньше ей казалось это забавным, но раз братик сказал о том, что это опасно и можно случайно задеть кого-то, то теперь она не будет это делать, ведь камни не мягкий снег, из которого можно скатать нежный снежок. Харучиё улыбается и кивает, смотря на задумчивое лицо сестры. Она кажется ему такой невинной и хрупкой, что от этого осознания становится как-то не по себе. Он дёргает плечом и переводит взгляд на свои кроссовки, стараясь не думать о сестре и слове «невинная». Такеоми выводит его из состояния задумчивости и тянет за собой в сторону места под названием «дом». Ему и самому не льстит идея о возвращении обратно, но выбора у них никогда, собственно, и не было.