...а мы к нему навстречу

Небо падает, Синим надломлено! Звезды-слезы В грязь заката уронены.

Сердце бьется

Крыльями ворона,

В клетке ребер

Тоскою оковано.

Достучаться б

До лунного света,

Но стены высоки —

Между нами — рассветы.

Тюрьма — обитель вечного безвременья — дышала сыростью, пропитавшей собой каждую трещину, и полнейшей безысходностью. Каменные стены, ставшие безгласными свидетелями нескончаемой череды страданий и впитавшие в себя мрак бесчисленных ночей, несли на себе печать небытия, безмолвно напоминая о тщетности надежд — те уже давно были погребены под обломками разрушенных жизней. Цзин Юань ненавидел это место каждой клеточкой своего существа. Ненавидел удушающий запах тлена и безнадежности, липнущий к одежде, как погребальный саван. Ненавидел и скрежет засовов, эхом отдающийся в глубинах его израненной за долгие годы души. Но больше всего он ненавидел ту неумолимую необходимость, что приводила его сюда вновь и вновь, заставляла ноги свинцом наливаться, ступая по выложенному изъеденным временем камнем коридору. Ведущему к ней. Цзин Юань все еще хранил в самых потаенных глубинах своей души ее смех — чистый, словно струящийся с небес водопад, звонкий, как первая песня пробудившейся после зимней спячки птицы. Нежный перезвон, разбивающийся о скалы, что навеки затих. Серебряные колокольчики, звенящие на ветру, — такие же, как те, что теперь ей нравилось собирать на лугу за Домом Кандалов в его присутствии. Нравилось — до того, как небо над Лофу окрасилось багрянцем, а луга покрылись пеплом. Сколько раз он вспоминал, как наставница учила его разбирать хитросплетения звездных потоков, склонившись над картой так близко, что он чувствовал аромат ее волос — тонкий, едва уловимый и свежий, как дуновение зимнего ветра; ругала за невнимательность и ласково трепала по волосам, хваля за успехи, а он, юный и полный энтузиазма ученик, ловил на себе ее взгляд — морозно-чистый, пронзительный, как клинок — взор, от которого хотелось стать лучше, сильнее, достойнее. Достойнее ее — луны, освещавшей его путь. Цзинлю — его недосягаемая луна… оскверненная Изобилием. Как же мерзко шептало это имя Мара, исказившая ее до неузнаваемости, будто кто-то пролил чернила на белоснежное полотно, безжалостно уничтожив хрупкое совершенство. Там, где раньше распускались нежные бутоны лотоса, теперь извивались колючие лозы, удушающие все живое. А ведь раньше ее имя было сродни теплу — когда лепестки цветущей сакуры, кружась в воздухе, оседали на ее волосах, оставляя венки из потухших ныне звезд. Теперь от той Цзинлю не осталось и следа. Мара, подобно ядовитому плющу, оплела ее целиком, исказив все прекрасное, что в ней было. Ярко пылающие кроваво-красные глаза, некогда сияющие мудрой безмятежностью, теперь горели безумным огнем под темной повязкой, а на губах блуждала вымученная, полная боли улыбка — она вновь напевала какую-то бессвязную мелодию. Цзин Юань слишком хорошо помнил тот день, когда все изменилось, — день, выжженный на его сердце каленым железом, когда он сам привел ее сюда, в эту тюрьму, ставшую ее последним прибежищем. Цзин Юань помнил отчетливо каждый визит в ее камеру после суда, когда надеялся пробить стену безумия, окутавшего ее разум — хоть и знал, что это невозможно. Приносил ей любимые пирожные с лотосом — те самые, воздушные, с нежным кремом, от которых раньше она не могла отказаться, — и с замиранием сердца наблюдал, как она безразлично отодвигала их в сторону. Часами он рассказывал о пустяках, о делах на Лофу и проделках Яньцина — как тот, пытаясь превзойти своего учителя, умудрился разрушить половину тренировочного зала, — стараясь не замечать пустого, невидящего взгляда, направленного сквозь него. Читал вслух древние стихи, и голос его, обычно такой уверенный, предательски дрожал, превращая возвышенные строки в жалкое бормотание. Цзинлю смотрела пустыми глазами, в которых плясали отблески далеких, нездешних огней, и лишь в редкие мгновения просветления на губах ее расцветала тень прежней, слабой улыбки. Не мог забыть и их спарринги — танец клинков под сенью цветущих деревьев. Когда под ее строгим взглядом оттачивал мастерство владения мечом, как однажды, увлекшись, случайно задел ее щеку, и на бледной коже выступила капля крови — такая же багровая, как те цветы, что сейчас пробивались сквозь ее кожу. Тогда он замер, боясь дышать, ожидая чего угодно, но не того, что уголки губ наставницы тронет легкая улыбка: «Ты становишься сильнее, Цзин Юань. Не теряй бдительности.» Снова и снова прокручивал в памяти тихие вечера за чтением древних трактатов, когда воздух между ними почти искрился от невысказанных чувств, о которых он боялся даже подумать. Когда он тайком наблюдал за тем, как Цзинлю хмурила светлые брови, вчитываясь в текст, а ее тонкие пальцы скользили по страницам, и мечтал о том, чтобы эти самые пальцы коснулись его щеки. Помнил и ее прикосновения, обжигающие даже сквозь плотный шелк тренировочного костюма. Как однажды, разбирая сложный маневр, их пальцы соприкоснулись — и он вздрогнул от неожиданности, задыхаясь от нахлынувших чувств, а Цзинлю, словно не заметив, продолжила объяснение, но на ее бледных щеках проступил легкий румянец — Цзин Юань не мог поверить своим глазам. И каждый раз, уходя из Дома Кандалов, он оставлял на полу частичку себя: то нежный цветок шелковицы, то выточенную из дерева фигурку журавля, то написанный собственноручно свиток с незатейливым рисунком, то небольшой мешочек с засушенными травами — сбор от головной боли, что всунула ему однажды Байлу. Иногда он оставлял маленькие, лениво сделанные в бессонные ночи им самим амулеты — на удачу, от сглаза, на возвращение рассудка — зная, что Цзинлю, даже если бы могла, никогда не надела бы их. Наивная дань прошлому, попытка удержать на плаву тонущий корабль былых времен. Сегодня он принес ей книгу. Обложка была потертой, страницы — пожелтевшими от времени, но для него она была дороже любых сокровищ. Старинный фолиант, полный забытых легенд и преданий, что некогда любила Цзинлю. — Цзинлю, — голос дрогнул, и он откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я принес тебе кое-что. Цзин Юань присел напротив, аккуратно положив на пол книгу. Он читал вслух, и голос его звучал глухо под сводами темницы, разбиваясь о стены безразличия наставницы, а в ответ — лишь тишина, прерываемая тяжелым, с хрипом, дыханием. Дыханием живого трупа. Он читал, а в голове, как назойливые мотыльки, кружились воспоминания: вот он, мальчишка, с горящими глазами смотрел на нее, ловя каждое слово, впитывая как можно больше информации, развивая интеллект и расширяя границы своих возможностей. И страшная, зияющая пропастью рана настоящего: Цзинлю, закутанная в грубую робу, с грязными волосами цвета пепла, безучастно глядящая в одну точку. Цзин Юань приходил к ней каждую неделю. И каждую неделю умирал заново, глядя на то, во что превратилась его наставница. Цзин Юань резко захлопнул книгу, не в силах больше выносить давящей тишины. Взгляд его упал на руки Цзинлю, скрещенные на коленях — такие хрупкие, почти прозрачные. Казалось, что стоит ему прикоснуться — и они рассыпятся на тысячи ледяных осколков. Тонкие запястья, покрытые ссадинами, сжимали грубые железные кандалы, — символ ее заточения, вечное напоминание о содеянном. Он протянул руку, желая коснуться пальцев, но вовремя остановился. Цзин Юань знал, что прикосновение к ней — словно хождение по лезвию ножа: одно неловкое движение, одно неосторожное слово — и все рухнет. Рухнет та хрупкая иллюзия близости, что он так отчаянно пытался создать. Ее пальцы — некогда изящные, ловкие, способные одним движением подавить — теперь напоминали высохшие ветви, искореженные болезнью, испещренные алыми трещинами, из которых сочился растительный сок вперемешку с кровью. Цзин Юань все же осторожно взял ее ладонь в свои — холодную, неподвижную, словно выточенную изо льда. Обхватил, пытаясь согреть, вдохнуть жизнь в давно остывшие пальцы. Он целовал их — медленно, бережно, словно боясь разбить хрупкий фарфор. Целовал костяшки, покрытые тонкой, почти прозрачной кожей, сквозь которую проступала сеть багровых прожилок. Целовал подушечки пальцев, вспоминая, как эти пальцы когда-то умело владели мечом, выводили изящные иероглифы на рисовой бумаге, а теперь ощущал на губах лишь солоноватый привкус ее крови. Целовал тыльную сторону ладони, где под кожей уже проступали зловещие, толстые стебли, и чувствовал, как острые шипы впиваются и в его кожу тоже, оставляя крохотные царапины. Алый бутон на ее руке лопнул, брызнув в его лицо едкой пыльцой — но Цзин Юань не дрогнул. Он готов был испить до дна эту чашу боли, лишь бы остаться рядом с ней. Из-под ногтей Цзинлю, черных и словно обугленных, пробивались тонкие ростки — те быстро разрастались, превращаясь в ветви, покрытые шипами и алыми, как капли крови, проступившие на ее коже, бутонами. Лепестки — насыщенного, ядовитого цвета, с прожилками, напоминающими тончайшие капилляры, наполненные не соком, а кровью — медленно разворачивались, источая удушающий аромат разложения. — Тюремщик дал мне отраву для сорняков, — в ее голосе, хриплом и ломком, он различил тень былой насмешки. — Сказал, что нужно бороться с заразой… Но Мара — не сорняк, Цзин Юань. Ее не вытравишь. Она давно пустила корни глубоко внутрь. Видишь? Цветы. Сначала — под кожей, просвечивая сквозь бледность, словно акварельные разводы на тонком шелке. Потом — прорывая ее насквозь, разрывая плоть острыми шипами. Цзин Юань в ужасе смотрел, как бутоны набухали, распускались прямо у него на глазах, чувствовал их запах — сладковато-приторный, тошнотворный аромат, пропитавший собой воздух вокруг. Запах смерти, наполненный извращенной красотой Изобилия. Затем ее смех — тихий, пугающий, больше похожий на предсмертный хрип — эхом отразился от стен камеры. — Он схватил меня, представляешь, Цзин Юань? — продолжала она, но слова обрывались, сменяясь приступами кашля. — Схватил и влил эту дрянь мне в глотку — всю, до последней капли! Сказал — лекарство. Цзинлю с трудом сжала его руку — ростки, что вились, оплетая железные кандалы, и острые шипы цветов вонзились глубже в его кожу. Но он не отстранился. Не мог. — Но она — это я, а я — это она. Мы давно единое целое. Цзин Юань смотрел, как по ее руке, обвивая запястья, поднимались к локтю кровавые лианы, и не мог вымолвить ни слова. Он знал, что Мара — не болезнь. Это кое-что гораздо, гораздо хуже. Цзинлю, вырвав свою руку из цепкой хватки, ковыряла ростки длинными ногтями, выдирала их с корнем — и стебли скользкими паразитами тянулись через внутренности, превращая их в жуткое месиво. На зубах скрипела пыльца и Цзинлю, сплевывая сгустки крови, кривилась. Ты ступила на мое солнце босыми ногами, не зная его жара, и осталась холодна на своем пути, выжигая во мне клеймо — неизгладимый след твоего присутствия. А я оплакивал тебя — твою недосягаемую суть — с той самой минуты, как впервые увидел тебя — лунный свет, запутавшийся в ветвях цветущей сливы. Я оплакивал луну, что погасла, не успев толком разгореться. Ты говорила, что любовь — непозволительная для нас роскошь, пришедшая ко мне израненной птицей с опаленными крыльями и поселившаяся в сердце невыносимой тоской. Я слушал, молчал, сгорал, и молил лишь об одном: позволь коснуться хоть края твоей боли, позволь залечить хоть одну твою рану, позволь хоть один единственный раз поцеловать перебитое крыло, ощутить твою кровь на своих губах — горькую, как полынь, как твои непролитые слезы. Я не просил тебя о любви, не смел даже мечтать о ней. Твое присутствие — уже было даром, неоценимым подарком судьбы. Ты вошла в мою жизнь, как олицетворение всего прекрасного и недостижимого, оставив после себя привкус горечи и щемящую тоску по невозможному. Ты стала моим наваждением, такой тихой, безнадежной молитвой. И стала всем, что у меня было. Всем, что имело значение. И если бы ты только попросила, если бы ты знала, с какой готовностью я бросил к твоим ногам все существующие миры… Я бы украл для одной лишь тебя все звезды с неба, вырвал бы сердце у самой галактики, только бы увидеть на твоих губах тень улыбки. Улыбку, предназначенную мне. Цзин Юань невольно отшатнулся — зрелище было невыносимым. Цзинлю расстегнула ворот грубой тюремной робы, обнажив ключицы — те уже скрывались под сетью прожилок, похожих на побеги лианы. С каждым ее вздохом они утолщались, наливаясь багровым светом, превращаясь в колючую проволоку, сдавливающую легкие. Вот бутон, разрывая тонкую оболочку желудка, раскрывался прямо у нее под ребрами — лепестки, покрытые липкой слизью, дрожали, словно в конвульсиях. Вот другой, ощетинившись шипами, пробивался сквозь диафрагму, царапая легкие. Цзин Юань чуть ли не физически ощущал эту боль, будто бы это его собственное тело разрывали изнутри. — Помнишь тот персиковый сад у подножия горы? — голос ее звучал все тише. — Там, где мы впервые… Цзинлю, оплетенная бутонами, словно погребальным венком, не договорила, заходясь в приступе мучительного кашля. Когда Цзин Юань снова взглянул на нее, то увидел, как изо рта на грязный пол хлынула кровь — густая, темная, с лепестками черных, как беззвездная туманная ночь, роз. Она запрокинула голову, обнажая шею — бледную, тонкую, с проступающими под кожей синими венами-стеблями. Цзин Юань наблюдал, как один из них ветвился, оплетая трахею, прокладывал себе путь наружу, пробив кожу и оставляя за собой тонкую полоску крови. Тонкие корешки пробивались сквозь ее щеки, оставляя за собой кровавые борозды. Ее выворачивало наизнанку, из горла рвались хриплые стоны — музыка агонии, сочиненная самой Яоши. — Уходи, — прохрипела она, с трудом разжимая челюсти. — Прошу тебя… беги. Он слышал, как ломались хрупкие кости под натиском растущих стеблей, чувствовал запах ее крови — металлический, с примесью удушающей сладости цветов-паразитов. — Генерал? — голос стражника прервал его оцепенение. — Время вышло. И тогда Цзин Юань вскочил, не в силах больше выносить этой картины. Не желая запоминать ее такой — сломленной, изуродованной, превращенной Изобилием в подобие цветущего сада. Ярость, ледяная и беспощадная, захлестнула его, обжигая изнутри. — Я вернусь, — прошептал он, отступая к двери, не в силах оторвать от Цзинлю взгляд. — Обязательно вернусь. Он вышел из камеры, не дожидаясь ответа. Дверь с лязгом захлопнулась — словно ставя точку в их немом диалоге. Цзин Юань шел по коридору, не замечая ничего вокруг — в груди бушевало пламя. Лекари были бессильны. Цзин Юань и так знал, что Мару не победить. Она была подобна стихии — неумолимой, всеразрушающей, способной лишь на мгновение отступить, чтобы затем нанести еще более сокрушительный удар. Оставалось лишь быть рядом. Молча держать ее за руку, ощущая холод лепестков на своей коже. Рассказывать ей о том, что творится за стенами Дома Кандалов: о шепоте ветра в кронах деревьев, о ярких вспышках молний над морем, о смехе Яньцина, так напоминавшем ему о прошлом. Читать вслух любимые когда-то книги, хотя Цзинлю уже давно не реагировала ни на шелест страниц, ни на его голос. Расчесывать ее светлые волосы, когда-то шелковистые и блестящие, а теперь тусклые и безжизненные, перебирая их пальцами и вспоминая, какими мягкими они были раньше. И молиться. Молиться, с надрывом взывать к Эонам, прося о малом чуде — лишь бы Цзинлю продержалась на этом свете чуть дольше. Но чуда не случилось.