Silentia

      — Марусенька… Быть не может… — Александр Николаевич почти не узнал свой голос.       Молчунья Мэри тощенькой кошечкой прижалась к мужчине. Каминский во все глаза смотрел на такую родную и такую незнакомую фигурку. Повязанный «козой» платок сполз на одно ухо, упали на лоб тёмно-русые с красивой проседью пряди. Длинные чёрные ресницы отбрасывали на бронзовую скулу фиолетовую тень. Миндалевидные тёмно-опаловые глаза смотрели по-девичьи робко, почти целомудренно. Наивные детские губы приоткрывали длинные желтоватые клыки.       — Саша, — Молчунья Мэри говорила на руском без всякого акцента. — Я ведь беременна.       — Не было гроша, да вдруг алтын, — глупенько пропищал комбустиолог и поцеловал маленькую сухую ладонь.              Привыкнуть к чудесам Третьего Мира первосотворённые люди так и не сумели. Рифейские петушканчики — не звери и не птицы, разумные гигантские кошки скоги из Нэланда, алхимики, малефициары, мары, которым законы природы вообще не указ, казались русам не удивительной прелестью атомной революции, а созданиями самого Бога. Третьемирская Библия и фольклор были не порождениями коллективного разума, жаждущего одновременно порядка и чуда, а отражением далёкого прошлого, когда на Заре Времён метафизика превратилась в физику. Божий Сын Джесумет, Божья Дочь Путеводная, Нисходящая Альдегидрун фон Цорн, Степная Сова, Марин Штальзиеле, Троллин Вильярте, Господин Смерть, Король-Рыболов, Николя Угодник были не абстрактными книжными образами, метафорами добра и зла, а жившими когда-то людьми и нелюдьми из плоти и крови, которые придут, если будут нужны миру.       Русы приходили в Третий Мир не как потомки и наследники цивилизации Второго Мира, а как робкие, вежливые, но дурно воспитанные и крайне невежественные гости. Учёные и технологи Республики Сибирь со смешным до наивности хамством предлагали Королям Нэланда строить в Северном Пределе нефтеперерабатывающие заводы и атомные электростанции. «Да вы совсем дураки, что ли?!» — почти в лицо отвечали властьпридержащие гоблины. Первосотворённым людям было невдомёк, что третьемирцы берут от жизни ровно столько, сколько могут унести — Одиннадцатая заповедь с Пересотворения Мира стала непреложным законом всего существования новой жизни. Русы смеялись и плакали — нэландские гоблины, презрев радиоэлектронику, с удовольствием носили джинсы и толстовки и пользовались руской декоративной косметикой. Атомная энергетика, электричество, мобильная связь были не за гранью понимания третьемирцев — плоды умершей цивилизации были им просто не нужны. «Зачем убивать леса и поля, чтобы разговаривать по коробочке, если можно поговорить и так?» — искренне удивлялись алхимики, увидев смартфон.       Руские культурологи уходили с экспедицией в Третий Мир, чтобы больше не вернуться. Писания, жития, апокрифы, сказки, сказания, были и былички превращались из абстрактных устных преданий в явь и совершенно физическую силу. Первосотворённые люди очень быстро забывали о смартфонах, ноутбуках и центральном отоплении и погружались в забытую за тысячелетия настоящую жизнь, где не было нарциссов, абьюзеров и личных границ, а был только человек, такой, каким его сотворил Бог, не лучше и не хуже.       Невысокие, тонкие в кости, розовокожие, светловолосые и светлоглазые люди с пухлыми щеками и наивными глазами, похожие на тепличные растения, быстро превращались в людей третьемирской породы и учились делать собственными руками то, для чего раньше требовалось два клика мышкой. Точно так же русы заново учились живому общению без выморочных психологических надстроек. В Третьем Мире можно было не улыбаться и даже драться, если очень хочется. Постепенно эмигрировавшие из Республики Сибирь заводили с третьемирцами семьи и даже детей, которые зачинались сами, без всякой помощи психологов, коучей и репродуктологов.              Нелёгкая занесла Юлиану Пéтрову в Ливант. На 30—40-летних русов третьемирцы смотрели как на несмышлёных детей, но синеглазая блондинка представилась им совершенно умалишённой дурочкой.       — Да что же такое… да так же нельзя… да как же так… это же совершенно… совершенно безнравственно и недопустимо… — всхлипывала в теньке под танком госпожа Петрова, утирая облезлый нос последним бумажным платочком. Проходящий мимо гоблин протянул женщине фляжку из тыквы. Во фляжке была можжевеловка.       Юлиана Петрова, для своих Юленька Петровна, была по образованию журналист и к своей работе относилась не как к работе, а как к служению. Сразу после окончания Ирбитского государственного университета девушка попала в редакцию журнала «Новый мир», в отдел культуры. Юль, Юлий и Юлиан в редакции было шестеро, поэтому молодая журналистка тут же стала Юленькой Петровной. Свою работу Юленька Петровна полюбила раз и навсегда. Девушка писала репортажи с премьер и выставок, обзоры новейших кинолент и сериалов, готовила для читателей книжные подборки и была готова драться с редакторами и корректорами за каждое слово в своих материалах. Во время подписи номера в печать замы главреда частенько покрикивали на витающую в облаках девушку, и тогда Юленька Петровна, не дожидаясь спуска полос в типографию, плакала. Крупные как горох слёзы скатывались к острому подбородку, маленький курносый носик краснел, синие позванные глаза в наращённых ресницах становились ещё больше и прекраснее — всей редакции становилось совестно, и даже старик-арт-директор протягивал девушке конфеты.       Мечтой Юленьки Петровны было съездить в Третий Мир и написать о нём серию статей. Больше всего на свете 40-летняя девушка хотела познакомиться с алхимиками и гоблинами. «Новый мир» организовал пресс-тур — мечта сбылась. Неприятности начались уже в Рифее — Юленька Петровна забиралась на лошадь со стремянки и страшно боялась упасть. Рыженький рифейский конёк, будто чувствуя, какая же трусишка его всадник, почти тут же сбросил седока. Репортёр больно ушибла плечо и бок и заплакала. Рифеец в халате и малахае только презрительно повёл ухом. От саламаты и рифейского чая с маслом началось несварение желудка, ночью в степи было холодно, днём жарко, все гигиенические процедуры приходилось проделывать при помощи пластиковой бутылки. Третий Мир ощетинился, повернулся несказочным боком и совсем не хотел показывать восторженной путешественнице своих чудес. В Словеречах бушевала холера и на затопленных рисовых полях плавали голубоватые водяные змейки. Легендарного кавуна так никто и не отведал. Каспийский солончак оказался совершенно разочаровательным и негостеприимным местом. На журналистов напали чечены, перекинули через седло не прикрывшую головы Юленьку Петровну, и фотографу пришлось отдать свою камеру в обмен на свободу коллеги. Юленька Петровна, обняв рюкзак, рыдала и вспоминала бешеные чёрные глаза аборигенов. В Ирбит хотелось страшно. Ещё через месяц доползли до Ливанта. Грязные, окончательно обовшивевшие журналисты были готовы отдать что угодно кому угодно, лишь бы только оказаться дома. Нет, русы знали, что Третий Мир значительно отличается от Республики Сибирь, но к такому жизнь их не готовила. Простодушные, открытые и гостеприимные, третьемирцы оказались себе на уме, на постоялых дворах драли втридорога и даже баню растапливали за дополнительную плату. На общем языке рифейцы и биры не говорили или говорили, но очень неохотно. Лекарства первой помощи очень скоро закончились, и весь «Новый мир» постоянно мучался несварением и отравлениями. Без Руснета, санитайзеров, туалетной бумаги и дезодорантов русы чувствовали себя как без рук и не замечали ни удивительной природы, ни чудесных культур. Изначальная цель поездки была забыта, в Медине репортёры раскляксились окончательно. Пресс-тур решили закончить одним махом — прийти в посольство Нэланда, попросить убежища, а заодно полдюжины моторенов и запас солярки. В гостях хорошо, а дома лучше. Ушедшую на мессу в Мединский кафедрал Юленьку Петровну просто потеряли.       …Юленька Петровна плакала под танком до самого вечера, пока добрые люди не отвели её в Нэландский госпиталь. В госпитале престарелой девушке оказали первую помощь — накормили до отвала и положили спать. В посольстве Нэланда гражданке Республики Сибирь ясно дали понять, что ей придётся как-то жить в Ливанте, пока ситуация не прояснится, и предложили найти работу по должности или по умениям. Должность Юленьки Петровны на Мединской войне была не к месту и не ко времени, а по умениям руска подходила разве что в младшие медсёстры. На том и порешили.       И врачам, и пациентам фрёкен Джули нравилась. Несколько медлительная, всегда не здесь, задумчивая, женщина-девочка очаровывала гоблинов каким-то нездешним глубинным целомудрием. Юленька Петровна краснела до слёз в гоблинской бане, стыдливо прятала глаза, увидев хвост пациента, всем говорила Вы и никогда не повышала голос. Гоблины отвечали медсестричке тем же — прикрывали срам и не матерились в её присутствии. А Ливант… Ливант превратился из грязной занесённой песком страны на краю света в мир «Тысячи и одной ночи». По выходным Юленька Петровна ходила на кейф как в руский иммерсивный театр. Не самое целомудренное развлечение превращалось у женщины в знакомство с чужой культурой. Бывшая журналистка снимала матерчатые туфельки, сама мыла ноги, устраивалась на подушках и принималась выспрашивать у драконих всё на свете — от сур Корана до истории Мединской войны и правил поведения в общественной бане. Потаскухи-рабыни только поводили золотыми плечиками — такой требовательной клиентки им ещё не встречалось. Юленька Петровна словно родилась заново — женщина учила драконий язык, под руководством невольниц выводила в тетрадке птичьи знаки драконьего алфавита, по слогам разбирала Коран, записывала в личный блокнотик рецепты кофе, пахлавы и сахарных орехов, училась играть на цитре и даже танцевать. От драконих руска перенимала их манеры и женские хитрости. Вскоре фрёкен Джули и сама превратилась в одно из сокровищ Страны песков.       С Абу Али Мустафой Бьорном Соланжем Юленька Петровна познакомилась на кейфе. Полугоблин-полудракон очень удивился, увидев рядом с собой одетую в абайю и хиджаб человеческую женщину, и сперва принял её за новую куртизанку. Странная кейф-ханым тем не менее наливала жасминовый чай, потчевала фруктами и читала на драконьем стихи. Когда Бьорн Соланж поинтересовался, будет ли у столь приятного вечера продолжение и во сколько обойдётся обычная близость, женщина до слёз покраснела и сквозь всхлипы еле объяснилась — она такая же посетительница. Странное знакомство имело вполне обычное продолжение. Бьорн Соланж, чужой среди драконов и не свой у гоблинов, был рад обрести родственную, такую же затерявшуюся душу. Очень скоро Юленька Петровна переехала из больничной каморки в ливантийский каменный дом и на 43-м году жизни родила хорошенького гоблинёночка. Назвали девочку Мэри, Маруся.              Александру Николаевичу было очень совестно, но прекратить ночные посещения было выше его сил.       С третьемирками у Каминского не сложилось с молодости.       Рифейский каган, желая отблагодарить дорогого гостя-пленника, выделил молодому врачу трёх жён. Что делать с жёнами, Саша решительно не представлял. Кроткие и почтительные на людях, за закрытыми дверями рифки превращались в злобных, лживых, изворотливых мегер. Деликатный муж-чужестранец им был не указ, ни о каком почитании супруга как Бога речи не шло — без всякого стеснения кочевницы дрались между собой и отлынивали от любой домашней работы. Саша, который раньше не представлял, как можно ударить человека и тем более женщину, быстро понял, что с рифейками нужно по-рифейски и завёл нагайку, которую не стеснялся пускать в ход при малейшем неповиновении. Когда семь сыромятных ремешков со свинцовыми грузильцами опускались на тощие плечики, женщины превращались в образец кротости и послушания. Бить женщин было за гранью понимания молодого руса, но иначе было никак. Ни о каких супружеских отношениях речи не шло — по ночам Саша использовал жён в качестве грелки. Рифейки, казалось, были не в обиде.       Вынужденное воздержание Каминский переносил так же плохо, как и вынужденное насилие. Рус, воспитанный в идеалах гуманизма, хотел от любовницы и душевного, и телесного тепла. В Словеречах дело пошло на лад. Широкорожие, грудастые и задастые тролльки одаривали пана доктора мерами риса, свежими цыпульками, ватрушками и любовью на сеновале. Улыбчивые, с грудями и узким лоном женщины нравились Каминскому гораздо больше, но наставлять рога ни в чём не повинным мужьям пациенток не хотелось.       Нэландские гоблиницы поразили герра Каминского совершеннейшей бесстыжестью и головокружительными умениями. В когтистых руках медичек Алекс чувствовал себя диковинным вибратором. Открытые, прямолинейные до хамства женщины Северного Предела вызывали симпатию — и брезгливость. Не так Каминский боялся гонореи, сколько не мог взять в толк — да как же так вообще можно, после обеда делать минет почти незнакомому человеку, просто потому, что захотелось?! Точно так же врач не принимал нэландское отношение к контрацепции, точнее, полное её отсутствие с самой Зари Времён. «Да как же это так, чтобы мимо проливалось?! — возмущались ушастые любовницы. — Это же святая вода!» Возможная беременность гоблиниц совершенно не смущала, Алекс становиться отцом до срока и без согласия не собирался. От традиционной нэландской бисексуальности герр Каминский бежал как от огня и даже старался общаться с одногруппниками и коллегами как можно суше — чтобы невзначай не попросили отсосать после обеда.       Холодные и жаркие ночи Ливанта бросили новый вызов. Прекратить визиты безвестной посетительницы Каминский не мог — и не хотел. Каждый вечер разбирая постель под трубный храп Штайнхольца, врач с робким предвкушением ждал ночную гостью — было в ней что-то удивительно знакомое, вне разумного понимания. Невысокая худенькая фигурка с длинными ушами песчаной змейкой проскальзывала под одеяло — и не брала, а одаривала. Мужчина бережно гладил костлявое, но гибкое тельце, с удовольствием целовал сладкие от леденцов губы, своими губами ощущая острые нижние клыки, и сам отдавался во власть неизвестной молчаливой шахерезады. По утрам Каминскому было невыразимо стыдно, так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю, — он не знал не то что имени своей нечаянной любовницы, а кто она такая вообще. Но с заходом солнца господин комбустиолог вновь ждал свою самую главную посетительницу.       Массажисты в Мединском госпитале считались врачами постольку-поскольку, и Молчунья Мэри приходила на работу, только если в ней нуждались. Днём Каминский видел гоблиниду нечасто. Во время редких встреч в коридоре женщина, с неизменной плошкой мази в руках, прятала глаза и пробегала мимо, смешно и по-детски щёлкали задники тростниковых сандалий по чёрным пяткам. Александр Николаевич сломал голову, придумывая, как бы познакомиться с глухонемой массажисткой при свете дня. Однажды Каминский столкнулся с Молчуньей Мэри на заднем крыльце. Женщина задумчиво посасывала длинную ореховую трубку с кистями. Мужчина присел на вежливом расстоянии. Гоблинида повернулась и жестом предложила пыхнуть. Обычно не употребляющий ни табака, ни весели-травы Каминский с удовольствием затянулся. Массажистка подсела совсем близко и аккуратно приложилась клычками к губам человека.              Жили Соланжи своим домом.       Абу Али Мустафа Бьорн Соланж, не гоблин и не дракон, вылупившийся на свет из яйца, понятия не имел кто он такой и зачем появился на свет. Не то что бы такие, как он, были в Ливанте редкостью, но союз, даже случайная связь, между гоблином и драконом не приветствовался. Родился Бьорн Соланж в Медине в законном браке. Отец, ливантийский гоблин из гражданских, взял в законные жёны его мать, не служанку и не кейф-ханым, а свободную гражданку Страны песков. Как гоблин договорился с драконами и как драконы согласились на такой причудливый брак, история умалчивает, но Бьорн Соланж был законным сыном.       С самого раннего детства мальчик ощущал отчуждённость и среди гоблинской, и среди драконьей родни. Эта отчуждённость и сформировала характер, точнее полное его отсутствие. Бьорн Соланж жил как будто его не было — в жизни мальчика не было ни мечты, ни цели, предвзятость окружающих не трогала его — самолюбия не было тоже. И к ругани, и к похвалам полугоблин-полудракон относился равнодушно. С точёного золотого лица с лепными скулами не сходило выражение «Да оставьте же меня все наконец!». Как-то незаметно Бьорн Соланж окончил схолию и словно бы по ошибке сделался преподавателем искусств в Мединском медресе. Какие-такие искусства преподавал Бьорн Соланж, ни он сам, ни его ученицы понятия не имели. Кроткие, прекрасно воспитанные, из самых уважаемых семей Медины, юные ученицы в присутствии учителя шушукались, передавали записочки и ели из рукава финики и инжир. Бьорн Соланж сдавленно зевал и про себя считал дни до жалованья. Как и все свободные ливантийцы-мужчины, он ходил на кейф и любовался драконихами. О комплексе Эдипа в Третьем Мире не знали — да и знать не желали.       После встречи с Юленькой Петровной Бьорн Соланж словно бы проснулся. Наивно-восторженная жена, которую удивляло и интересовало всё на свете, и маленькая хорошенькая дочка заставили встряхнуться и наконец-то начать жить. «Ах, Мусенька! Представляешь, я сегодня такое узнала…» — и «Мусенька» под светлоглазое воркование прелестной Джули забывал, что хотел взять ещё лепёшку.       Жили Соланжи своим домом, но появление Мэри заставило гоблинскую и драконью родню сплотиться. На следующий после родов день нагрянули разодетые по-праздничному свекор и свекровь — поздравить невестку с благополучным разрешением и посмотреть на крошечное остроухое чудо. Следом потянулись прадеды и прабабки с обеих сторон, потом заявились те, кого в Нэланде называют «гра», — прапрадедушки и прапрабабушки. Мэри росла в неустанном внимании «пра», «гра» и целого выводка ушастых и золотых кузенов и кузин. В отдельно взятой семье Война в Ливанте завершилась.       Как заботятся о гоблинятах и как воспитывать дочь, Юленька Петровна понятия не имела и с удовольствием поручила все заботы о воспитании внезапно нарисовавшейся родне. Лишь в одном руска проявила твёрдость — девочку должны крестить под именем Мария — Мэри, Маруся. Росла Мэри-Маруся восхитительно обыкновенным гоблинёнком. В ней не было ни наивного, восторженного любопытства матери, ни аристократической неприкаянности отца — девочка словно с самого рождения знала, кто она такая и зачем ей жить на свете. Она не гордилась, что в ней течёт кровь драконов, гоблинов и первосотворённых людей, — и совершенно не переживала о том, что она меньше и слабее чистокровных гоблинят и хобгоблинов. Как все подросла за игрой в пятнашки и ножички, как все пошла в схолию, как все к 15 годам научилась управлять мотореном, пить можжевеловку и курить весели-траву. От гоблинов Мэри отличали только стеснительность и совершенно руское целомудрие да драконья прозорливость. После получения диплома Мэри Соланж подалась в армию, в военные врачи.              — Мне столько нужно тебе рассказать… — Каминский падал в округлившиеся тёмно-фиолетовые зрачки и не выпускал из своих рук маленьких горячих ручек. «Тебе» приятно резануло слух, и врач снова почувствовал себя 15-летним юношей.       — В Медине трудно хранить секреты, даже глухонемые всё слышат, — Мэри говорила медленно, но уверенно, её руский язык был почти безупречен. — Я всё видела. Как ты искал свои снадобья, как приходила Моргендаг… Ты не раздумывая отдал своё Дыхание убийце, даже не зная, получится или нет. Я… — тут гоблиница замялась. — И я… я… я поняла, что… что хочу от тебя ребёнка.       Мэри выдернула руки и закрыла лицо ладонями. Руский язык окончательно ей изменил.       — Марусенька, говори… — промямлил наконец Александр Николаевич. — Это очень важно. Я не сержусь.       — Даже если бы ты сердился, это ничего бы не изменило, — к Мэри Соланж вернулось майорское самообладание. — Я знала, что слух и голос ко мне никогда не вернутся, — снег в Медине никогда не пойдёт. И я захотела для себя частичку чуда — ребёнка от того, кто не рассуждает, а делает, делает, даже если это безумие. Я знаю, что у вас так не принято. И я сохранила бы это в тайне. Но в Медине пошёл снег. Я должна была тебе сказать.       — Марусенька… — комбустиолог поглупел окончательно.       — Саш, мне будет очень приятно, если ты познакомишься с моей бабушкой.       — Тебе не тяжело говорить на руском? Может быть, нам лучше разговаривать на твоём родном языке?       — Руский мой второй родной.       — А какой у тебя срок?       — Уж пятый месяц пошёл.       …Всю неделю Каминский не находил себе места и делал глупости. Запоздалое счастье свалилось на мужчину и погребло под собой все невзгоды прежней жизни. Александр Николаевич посвежел и даже помолодел — отданное Дыхание вернулось сторицей. Начмед с утра до вечера улыбался, шутил и даже не ругал «грязных» медиков за недостаточно хорошо сделанную работу. Все мысли Каминского занимала Мэри Соланж и её загадочная семья. Из Бенетии врач выписал бочоночек устриц — гоблины в Ливанте страшно охочи до морского и свежего. Совсем как в юности пугала неизвестная бабушка. В назначенный день комбустиолог и массажистка встретились на крыльце Мединского госпиталя, и Александр Николаевич не узнал свою возлюбленную. С головы исчез неизменный шёлковый платок, короткие тёмно-русые волосы с живописными седыми прядками были расчёсаны на аккуратный пробор. Вместо фланелевых в розовую клетку штанов Мэри надела белую футболку и джинсы. Если бы не гоблинские уши, это была бы обычная руская женщина. Фрёкен Соланж улыбнулась и помогла залезть в моторен без верха. Ехали по МКАД — Мединской кольцевой автодороге. Каминский рассматривал гладкий, на совесть положенный асфальт, придорожные валуны, ящериц и очень нервничал. Мэри равнодушно переключала передачи, и её коротенький гоблинский носик резко вырисовывался на фоне белого от жары неба. Остановились у виллы. Александр Николаевич страшно захотел в туалет. Мэри своим ключом отперла дверь в глухом каменном заборе и жестом попросила следовать за ней. К дому через сад вела дорожка из гранитных плит. Каминский непонимающе вертел головой, рассматривая полнокровные газоны, клумбы, розовые кусты, яблоневые, грушевые, апельсиновые деревья и целую рощицу инжира. Дом из белого песчаника в простом ливантийском стиле был размером с нэландский особняк. Мэри позвонила в колокольчик. Спустя некоторое время дверь открыла крохотная драконья старушка в нежно-лиловой абайе и хиджабе. На руках драконихи сидела лисичка. Рыжая от старости мордочка расплылась в самой радушной улыбке, лисичка тоненько тявкнула, а бабулька заворковала на драконьем. Каминский различил в нежной воркотне только «хабиби» и почувствовал, что сейчас оконфузится.       — Саша, познакомься, это моя прапрапрабабушка Сафие-эби-ханым.       Мужчина, не зная, куда девать подарочные устрицы, неловко чмокнул крохотную рыжую лапку в россыпи золотых браслетов. Хризолитовые густо вычерненные глаза старушонки смотрели не по возрасту умно и кокетливо. Под ногами людей катались солнечными зайчиками пустынные лисички.       — Бабушка известная в Медине дрессировщица лис и нянюшка для самых маленьких гоблинят. Саш… Бабуля знает и нэландский, и общий, но после некоторых событий говорит только на драконьем.       Каминский обнялся с бочонком и не знал, снимать ему сапоги или нет.       — Сафие аль Аламейн, — с ледяным достоинством промолвила старуха, но тут же снова расплылась и попросила следовать за ней.       Мужчина шёл прямо в обуви по аккуратным тростниковым циновкам, но самообладание не вернулось к врачу даже после посещения уборной. Всё в доме говорило о том, что здесь жила любящая, но очень непростая семья. Прохладная просторная гостиная с ливантийскими решётками на окнах была убрана в нэландском вкусе. Каминский с робким любопытством рассматривал масляную живопись в рамах красного дерева, акварели и наброски углём, доверху наполненные книжные шкафы, буфеты, в которых дожидались своего часа серебро и фарфор, ореховые тумбочки с вазочками, безделушками и курильницами. Взгляд Александра Николаевича задержался на истрёпанной плюшевой курочке. Бедная игрушка явно попала в передрягу: на замусляканной ткани виднелись следы зубов и стежки грубыми нитками, одного глаза и одной ноги не хватало. Смотрела курочка жалостливо и в то же время с достоинством. Мэри улыбнулась:       — Куря — моя первая игрушка. Бабушка сшила, когда я была детёнышем. Я её так трепала, уж так трепала!       Гоблиница с лёгкой грустью провела пальцами по старому плюшу и пригласила к столу.       Весь обед Каминский чувствовал себя не в своей тарелке. И без того не болтун, мужчина не знал о чём говорить и страшно стеснялся драконьей бабки. К столу подавала сама. Лисички клубками вертелись под ногами, но тявкать не осмеливались. Ливантийские закуски сменили щи с бараниной. Рус, давно отвыкший от национальной кухни, вяло скрёб по тарелке серебряной гоблинской ложкой и страшно хотел пообщаться с Мэри наедине. После гречневой каши — тоже с бараниной — и чая из рифейского самовара с ливантийской пахлавой Каминский раскис совсем. Сафие-эби ела с нестарушачьим аппетитом и совершенно не замечала волнения питомиц. Затянувшееся молчание нарушила трель дверного колокольчика. Служанка из ливантиек ввела в гостиную гоблиницу с детёнышем на шлейке. Полугодовалый гоблинёнок тихонько рычал, вертелся, пытался укусить поводок, выгибал спинку и царапался. Гоблиница в штанах и сапогах, полковница, а может, и генеральша, до земли поклонилась старой драконихе.       — Сафие-эфенди, на Вас последняя надежда! Заебал! — гоблиница с раздражением дёрнула поводок. Служанка перевела.       Дракониха вскинула подрисованную бровь, легко выпрыгнула из-за стола, ловко схватила детёныша за ошорок и бережно, но с силой пригнула к полу. Гоблинёнок мгновенно поджал лапки и хвост и затих.       — Чудеса… — гоблиница порылась в штанах и положила на одну из тумбочек кошелёчек. — Сафие-эфенди, здесь за три дня на всё, на еду, на купание, на воспитание, за Ваши труды и заботу.       Гоблинёнок заворчал и тут же получил шлепка.       Каминский, никогда не видевший гоблинят в возрасте детёнышей, забыл обо всём на свете. Мэри улыбалась.       — Сейчас ты увидишь мою настоящую бабушку.       Сафие-эфенди взяла поводок из рук посетительницы и едва заметным движением головы приказала служанке проводить визитёршу.       Про всю неловкость забыли тут же. Дракониха отстегнула поводок, выпутала детёныша из шлейки и свистнула. Лисички мгновенно подкатились к хозяйке, уселись в шеренгу и подняли головы. Старуха повела рукой — лисички тявкнули в унисон. Гоблинёнок перестал чесаться и уставился на дракониху злыми, но любопытными глазами. Лисички тявкнули снова. Детёныш вякнул следом. Сафие-эби вытащила из рукава крошечный кусочек вяленой курицы и бросила гоблинёнку.       — Гоблинята до полутора лет мало отличаются от котят или щенков, — вполголоса поясняла Мэри совсем обалдевшему русу. — Вот бабушка и занимается с ними как со своими лисами.       За час до заката, когда спадает жара и наконец-то можно дышать, люди и лисы вышли на задний двор. За огородом на удивительной вилле располагалась самая обыкновенная собачья площадка. Сафие-эби, уже в простой рубахе и шароварах, задавала урок четвероногим и двуногим. Гоблинёнок, глядя, как лисички бегают по кругу и прыгают через брёвна, с вяканьем носился следом. За правильно выполненную команду дракониха угощала вяленой курицей и сушёным инжиром. Бегала и прыгала старушка наравне со всеми. Каминский, уставший от сытного обеда, не переставал удивляться:       — А сколько твоей бабушке лет?       — Триста… или за триста… Не считал никто. Драконы живут очень долго. А эби всегда есть чем заняться.       Когда совсем стемнело, кушали кофе со сливками у очага. Гоблинёнок, набегавшись за день, забрался в лисью корзину и уснул без задних ног, лисички аккуратными шариками примостились в изголовье, забрались на плечо и под бочок. Сафие-эби осторожно подвинула корзину к камину. Спящие даже не дёрнулись. Несмотря на кофе, двуногих тоже одолевала дремота. Старая дракониха изящным жестом отставила кофейную пару на декоративный столик, поворошила в очаге тлеющие головни и улыбнулась собственной жизни.       — Искандер-эфенди, — без всякого акцента на общем вдруг произнесла старуха. — Моя жизнь полна любви и радости, когда я вижу счастье Марьям-хабиби.       — Эби… — Мэри выпрыгнула из кресла и обняла колени бабушки. Каминскому сделалось неловко и хорошо.       Без лицемерных церемоний спать гость отправился в комнату Мэри. Мужчина ёрзал на прохладных простынях и гладил гоблиницу по округлившемуся животу. Сон не шёл.       — А твой ребёнок тоже будет гоблином? — рус хотел сказать «наш», но немного опасался. Гоблиницы не выносят человеческого патриархата, тем более на словах.       — Да. Хотя он гоблин только на одну восьмую, — рука Мэри легла на руку Каминского. — Гоблинская кровь долго не уходит из линии.       — Значит, тоже будет детёнышем?       — Конечно. Эби без дела не останется… Саш… давай воспитывать его вместе?       Мужчина вздрогнул. О таком счастье он мог только мечтать.       — Тебе, конечно, интересно, откуда я знаю руский язык. Моя мама была из Ирбита, первосотворённый человек. А отец отсюда, полугоблин-полудракон, причуда выбора… Но воспитывала меня Сафие.       — Удивительная женщина… дракон…       Говорили до самого рассвета. Небо давно позеленело, а человек и гоблинида робко, но жарко строили планы на будущее. Жениться или нет? На руском или по-гоблински назвать малыша? Мальчик или девочка? С каждым новым вопросом Каминский чувствовал, как же в сущности мало он знает жизнь. Какое счастье!       Родила Мэри Соланж через 13 лунных месяцев. Остроухого конопатого мальчика с русыми волосами назвали Георгием, Эрьян Соланж, Джурджус-хабиби. Отёкшая, с тремя подбородками Мэри ослабевшей рукой прижимала к располневшей груди мешочек с новорождённым, Каминский и Майер, принимавшие роды в четыре руки, не знали, плакать им или пойти спать. Лисички Сафие-эби уже залезли на ложе и внимательно обнюхивали сморщенное розовое личико. Георгий Каминский после долгого и трудного путешествия хотел есть и спать.              По птичьему дворику, который отделяла от огорода лёгкая куртина дикого винограда, прогуливались два исчерно-зелёных, с красными гребнями петуха. Петухи свысока посматривали рыжим как сердолик глазом на золотой мохноногий гарем, ершили малахитовые шеи, скребли ногами и высокомерно квохтали. Они не знали, что из винограда за ними наблюдают два яблочно-зелёных глаза. Зрачки сжались в тонкую как волос щель. Гоблинёнок боялся сделать лишнее движение. Всем телом прижимаясь к земле, еле переставляя лапки, он дюйм за дюймом полз к курам. Добыча выбрана. Когда до птиц оставалось не более двух ярдов, маленький охотник сжался в пружину, для верности подёргал задком, настраивая невидимый прицел, и с оглушительным вяканьем прыгнул. Султан и Шехзаде метнулись, толстомясые одалиски забили крылышками… Есть! В зубах Георгия Александровича Каминского покачивался роскошный хвост Шехзаде.       — Гришка! Гришка! Заср-р-р-р-ранец! — Каминский-старший, нагнувшись и бессильно раскинув руки, пытался поймать юркого отпрыска. — На минутку отойти нельзя! На цепь посажу! Гришка!       Гоблинёнок проскользнул под юбками отца и с разбегу прыгнул на руки к бабушке. Сафие-эби только покачала головой и легонько выкрутила пальцами просвечивающее на свету острое розовое ушко. Георгий зарычал, но перья не выпустил.       — Шайта-а-а-ан… — старая дракониха погладила русую нечёсаную макушку.       — Сафие-эфенди… — покрасневший после ловли сына Каминский смотрел на свояченицу с укором.       — Искандер-эфенди, — лукаво улыбалась «тёща». — Что же мне теперь, уж и в комнату тишины не отлучиться?!... Джурджус-хабиби сейчас будет купаться… Купаться, Джурджус-хабиби… Купаться…       При слове «купаться» гоблинёнок мгновенно выплюнул петушиные перья, вырвался, чуть не разодрав бабушке штаны, и, высоко задрав коротенький хвост, стрелой понёсся к инжирам. Взлетев на самое крепкое дерево, Гриша выгнул спинку и на редкость гадко завякал.       Отец и бабушка не спеша отправились пить чай. И мужчина, и дракониха прекрасно знали, что минут через десять Гриша задком сползёт с инжира и, клацая по полу коготками, прибежит к ним в столовую клянчить сахарные орехи.       — Всё-таки надо помыть и расчесать… — Александр Николаевич незаметно кинул под стол кусок пахлавы и тут же получил от «тёщи» тычок ножкой.       — Не потворствуйте… А помыть надо. Марьям приедет и помоет. Сама искупается и сына искупает.       Свояки отпили по глотку и почувствовали редкое единодушие. Гриша запрыгнул к бабушке на колени, свернулся комочком и засопел. Сафие-эби раздавила ногтями зелёного клопа.       — Какие же они славные в этом возрасте… И всю дрянь на себя цепляют, — Каминский переложил сына к себе на колени и принялся гладить крепкий загорелый бочок. Гоблинёнок приоткрыл затянутый третьим веком глаз и еле слышно фыркнул.              Ни один гоблинёнок, ни в Ливанте, ни в Нэланде, не был окружён таким количеством любви, как Гриша Каминский. Мальчик буквально купался в атмосфере понимания и уважения и даже представить себе не мог, что бывает как-то по-другому. Мама любила папу, папа любил маму, а бабушка… бабушка любила солнце, песок, горы, инжир, кур, гоблинов, лисиц, маму с папой… и не любила только панцербарона.       Когда появилась Айрис Апфель, любви меньше не стало. Гриша рассматривал розовое конопатое личико сестры и знал, что уже её любит — просто так. Возиться с малявкой мальчику нравилось.       Однажды, по просьбе бабушки приучая сестру к шуму и людным местам, Гриша дошёл до Панцерплац. Отлично воспитанная, Айрис Апфель шла в шаг, не тянула поводок, не вякала на собак и не гоняла кур.       Вокруг новёхонького баклажанного цвета моторена собралась удивительная компания. Непомерного роста и худобы гоблинская девушка в россыпи зелёных косичек целовалась и обнималась то с толстым обожжённым алиманцем, похожим на убитое грозой старое дерево, то с чернокожей драконихой в алой одежде. Чуть поодаль полулежал в плетёном кресле потрясающей красоты гоблин, изнурённый тяжёлой болезнью, но светящийся жизнелюбием. К гоблину склонилась бритоголовая гоблиница и что-то шептала в щёку. Гриша застыл как вкопанный, Айрис Апфель поскребла коготками штанишки мальчика, печально пискнула, но села в ногах. Гоблинёнок как громом поражённый любовался девушкой с зелёными косичками — таких удивительных красавиц он не видел никогда. Чёрная от загара шалавистая дылда в нечистых, открывающих хвост штанах казалась совершенством… Дракониха улыбнулась:       — Гляди, Элли, в полку твоих обожателей прибыло…       Элли приспустила на нос очки, прижалась бедром к алиманцу и хрюкнула:       — Ну ещё лет через 10 поговорим… поближе.       Алиманец глухо, будто в бочку захохотал. Гриша закрыл рот и покраснел.       Элли размашисто подошла к мальчику, взъерошила волосы и легонько щёлкнула гоблинёнка по лбу.       — Не ссы, пацан, у тебя ещё сто таких будет. Вот увидишь… Хорошенькая какая… А можно погладить?       — Не надо, фрёкен. Айрис чужих кусает.       Окончательно стушевавшийся Гриша взял рычащую сестру на руки и, всё время оглядываясь, побрёл к госпиталю — мама скоро закончит работу.              В 11 лет Гриша Каминский начал входить в рост, и беспокоили мальчика не длинные руки и ноги, и даже не запачканная простыня, а странные мысли — гоблинёнку всё время казалось, что он слышит настроение окружающих. Усталость родителей после работы, недовольство бабушки воспитанниками, радость сестры после игр с подружками подросток воспринимал как свои собственные. По Мединскому базару невозможно было пройти — водоворот эмоций захлёстывал гоблинёнка так, что он начинал плакать. Всё свободное время Гриша старался проводить в пустыне. Мальчик седлал Саида, подарок отца, и не в силах совладать с собой гнал коня чуть ли не до Исфахана. Нервозность всадника передавалась жеребцу, и Саид, устав от галопа, начинал кусаться и брыкаться. Поговорить о своём состоянии Гриша не решался даже с бабушкой. Сафие-эби прекрасно всё видела, но выжидала.       Однажды измучанный гоблинёнок доехал аж до Порта Александрийского. Возвращаться в Медину было слишком поздно, и мальчик пошёл искать ночлег. Толстомордый зазывала, приметив у подростка штаны из дорогой ткани и ливантийца-трёхлетку, поманил в один из неприметных домов. Гриша, больше всего на свете хотевший есть и спать, согласился. Ливантиец провёл мальчика через чайхану во внутренние апартаменты. Оказавшись в полутёмной, дымной от ладана комнате, гоблинёнок испугался, но некое чувство внутри говорило: бояться нечего. Две драконихи, одетые в одни браслеты, принесли умыться и поесть. Звенели бубенчики на запястьях и щиколотках, звенел смех, Гриша всем телом чувствовал неподдельное любопытство кейф-ханым и наконец-то осознал: он в безопасности. Что бы ни происходило. Драконихи, всё так же звонко посмеиваясь, стащили с мальчика сапоги и штаны и обтёрли запылённое тело розовой водой. Гоблинёнок жевал кебаб, запивал кисленьким шербетом и разглядывал полные золотые груди словно в общественной бане.       — Совсем ребёнок, — длинные золотые пальчики едва коснулись бедра.       — Напуганный. Глупый Фарух-ага, не видит, кого зовёт.       — Позовём Шекер-ханым…       — Шекер-ханым…       — Пастилу? — еле слышно отозвался прекрасно понимающий по-драконьи Гриша.       Драконихи засмеялись так, что звон бубенчиков заглушил даже смех.       — Госпожа Пастила для удивительного гостя. Малыши любят сладкое!       Драконихи выпорхнули из комнаты, и Гриша надел штаны обратно. Ждать пришлось недолго. Сперва послышалось лёгкое шлёп-шлёп, затем дверной проём закрыла фигура и на гоблинёнка пахнуло такой жизненной силой, что он сжался. В апартаменты бедром вперёд вплыла дракониха мужского роста. Трёхуровневый цветастого шёлка тюрбан на крупной как котёл голове делал и без того немаленькую дракониху ещё выше. Большие миндалевидные тёмного золота глаза утопали в щеках и смотрели с всепобеждающей добротой. От подбородка с лучащимися радостью ямочками шли ещё три подбородка и спускались на цельнолитую пектораль. Пектораль спускалась на груди, каждая размером с хороший арбуз. Под грудями располагался цветной шёлковый кушак. Обтянутые разноцветным шёлком бёдра драконихи были едва меньше багажника военного моторена.       С удивительной для своих габаритов лёгкостью дракониха опустилась рядом с мальчиком.       — Потерялся, сахарочек?       Гриша падал в золотые глаза и забывал обо всех неприятностях.       — Потерялся, ханым.       — Умница какой, и драконий знает… — кейф-ханым подлила ещё шербета и отправила в рот ромбик мармелада. Алые губы сложились сердечком — и Гриша инстинктивно потянулся вперёд.       — Когда мальчик взрослеет, ему всегда тяжело, когда взрослеет алхимик, ему ещё тяжелее. Страшно тебе?       — Страшно, ханым.       — Фарух-ага жадный дурак… Ах, сахарочек…       Шекер-ханым прижала гоблинёнка к себе.       Гриша лежал на грудях как на подушке и рассказывал новой знакомой обо всём на свете, будто знал её всю жизнь.       — Обыкновенное чудо, Джурджус-хабиби, ты самое обыкновенное чудо. Первосотворённые люди и третьемирцы любили друг друга, любовь через поколения проходила в твоей семье, чтобы появился ты. Ты не просто алхимик, Джурджус-хабиби, ты малефициар. Любви в твоей жизни было так много, что теперь ты можешь ей управлять — заставлять людей её чувствовать. Завтра приедешь домой — обязательно бабушке расскажи. Бабушка очень волнуется за тебя, и папа волнуется, и мама, просто они не знают, как с тобой поговорить, вот и молчат, не хотят с тобой ссориться из-за неправильных слов. И Айрис по тебе скучает, хочет, чтобы ты с ней играл как раньше.       Вконец разомлевший мальчик даже не мог поблагодарить.       — Шекер-эфенди, а можно к Вам ещё потом приехать?       — Конечно, сахарочек. А теперь ложись и спи.       Шекер-эфенди не взяла с гостя ни медяка. Наоборот, кейф-ханым дала в дорогу корзинку со снедью и большую флягу айвового шербета. Посвежевший после крепкого сна Гриша легко гарцевал на Саиде и радовался всему на свете.              Каждые выходные Мэри отвозила Гришу в Порт Александрийский, к Шекер-эфенди. Ни Сафие, ни Александр Николаевич, ни сама Мэри ни минуты не сомневались, что их ребёнок занимается с десятипудовой драконихой именно алхимией. Недовольна была только Айрис. Девочка сверлила брата голубовато-зелёными глазами, морщила носик и с совершенно взрослыми интонациями заявляла: «Ну вот опять тебя два дня не будет. А ты мне домик обещал! Врун ты после этого!» Гриша проводил пальцами по толстой щёчке сестры, пробуя свои силы, и маленькая гоблиница тут же успокаивалась.       Шекер-эфенди встречала накрытым столом. Занятия не были похожи на уроки в схолии, скорее это была дружеская беседа. Дракониха потчевала мальчика так, будто не видела его всю жизнь, и начинала делиться алхимическими премудростями только за десертом.       — Ты, сахарочек, пропитан Дыханием как этот кусок пахлавы — мёдом. Только у пахлавы ума нету, а у тебя есть. Но Дыхание слышат не умом, а сердцем, — Шекер-эфенди хрустко откусывала от наглядного пособия, Гриша смотрел наставнице в рот и немного краснел — и от горячего чая, и от удовольствия. — У бенефициар преобразование состоит из трёх этапов: Понимание, Разъятие, Созидание. Малефициары обходятся Пониманием. Их силы — одно сплошное понимание… Скушай гюльбешекер, я сама варила.       Гриша послушно отправлял в рот ломтик розовой пастилы и жмурился от удовольствия.       — Малефициары, Джурджус-хабиби, прежде всего должны понимать себя, у них понимание мира идёт через осознание своего «я», как и преобразования. Ты всегда должен понимать, почему злишься, почему радуешься.       — Сложно…       — Сперва сложно будет, потом привыкнешь. Ты же верхом не сразу поехал. Вот и тут так же — тренироваться будешь каждый день и научишься, даже не заметишь.       …Странная алхимическая сила сделала мальчика замкнутым и даже нелюдимым, но, что удивительно, изгоем Гриша Каминский не стал, даже наоборот, и одноклассники, и пациенты родителей искали общества гоблинёнка с не по возрасту мудрым взглядом. Гриша разбирал ссоры, усмирял драки и внимательно выслушивал внезапные исповеди взрослых. Недовольные, раздражённые, рассерженные, одинокие, обделённые будто по волшебству обретали рядом с маленьким Каминским уверенность в себе и полное довольство жизнью. В 15 лет Гриша уже был настоящим алхимиком. И отец, и мать исподволь любовались сыном — тонкий в кости, но гоблинского роста и широкий в плечах. Единственное, что беспокоило родителей, — искреннее равнодушие сына к чувственной стороне жизни. Жирную точку поставила Шекер-эфенди.       — Мои занятия с тобой окончены, сахарок. Иди с девушками заниматься, — как всегда просияла дракониха и пригубила кофе из чашечки размером с напёрсток. — Алхимик — бенефициар, малефициар, не важно — он ведь не сам в себе как червяк или улитка, от себя детей делает, он и других знать должен, его сила от людей растёт, от любви — к ним, к нему.       — Шекер-эфенди…       — А, тебе больше мальчики нравятся. Не воспрещено.       — Шекер-эфенди…       Тут юноша зарылся с головой в груди драконихи.       — Есть одна девушка… Но…       Тут гоблинёнок, через слово краснея и сбиваясь, рассказал о своей встрече с Элли Янссен. Шекер-эфенди от смеха ходила ходуном — колыхались подбородки, тряслись груди, казалось, Порт Александрийский ждёт маленькое землетрясение.       — Джурджус-хабиби… Фереште… На всякого мудреца довольно простоты… Элли Янссен… Её сила, сахарок, совсем как твоя. Только твоя кроется в сердце, а у неё… — дракониха не договорила, разразившись новым приступом хохота. Наконец, дракониха успокоилась. — Непременно твоя фата-моргана в Ливант вернётся сестру проведать, а ты останься с ними ужинать и познакомься с ней, поговори будто она твоя приятельница. Ты же к панцербаронессе в дом вхож?       Взлохмаченный красный как помидор юноша низко поклонился своей наставнице и побежал заводить моторен. План был, и он был безотказный.              Посиделки планировались домашние, для своих да наших — всего-то 50 человек, знавших покойного панцербарона накоротке.       Её танковая светлость панцербаронесса Фландрия Аламейнсдоттер не видела сестру 10 лет и очень нервничала. Глава «Мёртвой Головы» лично съездила в Исфахан и купила бутылочку любимых духов Аламейна — милое дополнение к бриллиантовой оправе для очков, но подарок всё равно казался Фландрии слишком скромным. Ни золота, ни ливантийских чеканок, ни шёлка Элли не любила, оружием не пользовалась, и панцербаронесса сломала голову, чем ещё ей порадовать сестру. Николас Штутгарт от знакомства со свояками отказался, сославшись на неотложную работу. Да и шут с ним, зять — нехуй взять.       Вечер памяти панцербарона Фландрия решила организовать в стиле бати — никаких постных лиц и помпезных речей, праздник жизни для живых с вином рекой и разговорами о делах насущных, без слезливых воспоминаний. Тем не менее на стол планировалось подавать любимые кушанья Аламейна — средиземноморскую рыбу, устриц, фландрийских лягушек и на сладкое жасминовую дондерму и розы в карамели. Гости обязаны явиться разряженными в пух и прах. Опоздание обязательно. Не забыла панцербаронесса и о столь любимых батькой алиманских волынщиках.       Марк и Центурион с самого утра были поручены Грише. Гришу Каминского Фландрия полушутя-полусерьёзно называла «гувернянь-дрессировщик», в своё время Сафие-эфенди лично порекомендовала своего внука панцербаронессе, и мальчик бабушку не подвёл. Коммандер Аламейнсдоттер могла отправиться хоть в Нэланд, отлично зная, что её сыновья всегда будут накормлены, умыты, одеты и заняты. Гриша — то ли это была часть алхимических способностей, то ли характер — любил панцербаронят не меньше Айрис и при этом относился к ним как к воспитанникам. Саму Фландрию юноша безотчётно побаивался — чёрная дракониха не имела с драконами ничего общего.       Каминский-младший приехал к панцербаронессе вечером. Перед встречей с Элли Гриша трясся как осиновый лист. Слава родной панцербароновской дочки не имела никакого значения — доктор Алимания Янссен была существом высшего порядка, светилом за гранью небесных сфер, преподавателем Юнивёрсума, сестрой действующей панцербаронессы. Просто посидеть с ней за одним столом уже было сродни чуду. С собой юноша взял толстовку и джинсы — гоблинских платьев он не носил… Коммандер Аламейнсдоттер поприветствовала «гуверняня» лёгким кивком и едва заметным движением указала на детскую половину. Гриша уловил усталость, нервозность и лёгкий страх. Марк, увидев любимого Эрьяна, тут же уткнулся юноше лбом в коленки, Центурион с вожделением догрызал пальмовое полено и уснул прямо с палкой в зубах.       Весь следующий день, пока внешне невозмутимая, но внутри злая как кобра Фландрия распоряжалась насчёт вечера, Гриша предпочёл провести подальше от шатра панцербаронессы. «Гувернянь» повёл своих воспитанников к бассейну панцербарона, ставшему в Медине любимым местом отдыха малышни и их мам. Марк запускал в плавание любимый танк и очень переживал, когда тот шёл ко дну, Центурион пытался залезть в чужие корзинки для пикника и полакомиться всем, что плохо лежит. Пришлось идти к механикам и за ползолотого уговаривать их в срочном порядке смастерить для старшего сына панцербаронессы кораблик. Нет, можно не линкор с заводом, вполне достаточно лёгкой бригантины. Пока алиманцы, вежливо понося на чём свет стоит разбалованного панцербаронёнка, которому не хватает не парусника, а хороших розог, мастерили игрушку, Гриша повёл малышей в чайхану на обед. Центурион сделал кучку прямо на крыльце. Уже как следует угоревший, умирающий от жажды юноша пустился с зазывалой-целовальником в долгий диспут по поводу физиологии гоблинят в возрасте детёнышей, плавно перешедший в беседу о внешней политике Нэланда и взаимоотношениях Короля Гоблинов и султана Ливанта. Центурион успел напрудить лужу и изгрызть перило. Прения закончились на трубном рёве голодных панцербаронят. После обеда Марк перехотел кораблик и улёгся спать прямо под танком, Центурион свернулся под боком у брата и засопел. Гриша, наконец-то покушав кофе, упал рядом с малышами, подгрёб гоблинят под живот и уснул без сновидений. В баню «гувернянь» с воспитанниками сходили без приключений.              После заката начали собираться гости. Уставшая, но успокоившаяся панцербаронесса в кроваво-красном отрезе шёлка вместо платья и с чёрными бриллиантами в волосах сама встречала приходивших, допускала к ручке и потчевала первой рюмкой. По традиции пили за мёртвых и живых.       Первым явился главный моторенмайстер Брэндон Торнби, невенчанный муж панцербаронессы, отец её детей. Хобгоблин, словно чужой, деревянно поклонился, неловко чмокнул чёрную лапку, пробормотал приличествующее случаю и погрёб на детскую половину, стараясь не задеть стол и стулья ручищами и задом. Марк и Центурион тут же вскарабкались на батю, Гриша низко поклонился. Первым юноша не заговаривал никогда.       Второй пришла Брют Янссен, в плохо сидящем чёрном платье и с серёжкой до подмышки. Бессменная штурманша всех панцербаронов, деловито вылив в себя можжевеловку, тут же принялась обсуждать с Фландрией предстоящие учения.       Знавших панцербарона накоротке набралось с пол-Медины. Танкисты, дорожники, рихтеры, инженеры, автослесари, врачи, татуировщики, художники, ювелиры, ливантийские и бенетийские купцы… гоблины, драконы, люди… Явившиеся без приглашения лихо опрокидывали традиционную запрокиньку, с четверть часа разглагольствовали и убирались восвояси, когда понимали, что танковая светлость к столу не пригласит. Приглашённые официально сперва чопорно протягивали двумя руками приглашение, а потом устраивались за столом как у себя дома. Начиналось лёгкое бестолковое веселье под хмельком, когда первопричина праздника забывается и беседа тут же переходит в насущное русло. Визжали волынки, визжали гости, стараясь перекричать музыкантов, вился дымок трубок, аромат исфаханских духов смешивался с вонькой весели-травы. Место во главе стола пустовало.       Гришу с малышнёй к веселью тоже допустили. «Гувернянь» пил лагер с апельсиновым соком, разделывал для Марка лягушку и во все глаза смотрел за притихшим Центурионом.       Когда собравшиеся вконец окосели от угощения и выпивки, полог шатра распахнулся и на пороге возникли под ручку доктор Майер и доктор Янссен. Гриша почувствовал, как у Фландрии перехватило дыхание. Главный врач Медины и тут себе не изменил: докрасна-каштановые волосы были уложены в намертво склеенное сиропом гнездо со стразами, тонкий серый шёлк обрисовывал каждую мышцу и ясно давал понять, что никакого белья под платьем не было, рифейская жилетка из петушканчиков, с плеча покойного панцербарона, предательски жала под мышками. Губы цвета артериальной крови блудливо улыбались. Фляйшмайстер успел от души дунуть.       Элли в три прыжка пересекла шатёр, схватила сестру под микитки, поцеловала взасос и прижала к жёлтой от пота рубашке как игрушку.       — Уголёчек…       Гоблиница рухнула на стул по правую руку от сестры, выудила из штанов табакерку, немытым пальцем втёрла её содержимое в дёсны и тем же пальцем залезла в рот панцербаронессе и Майеру.       — Фух-х-х-х-х… Три дня за рулём. Ваще не спала. Если бы не эта штука, и не доехала бы… Мамуль, хочешь? Бодрит!       — Спасибо, зёрнышко… — коммандер Янссен провела пальцами по всклокоченной голове дочери, гоблиницы потёрлись щеками, и Элли устроилась на костлявом материнском плече, не выпуская из рук ладоней Фландрии и Майера.       — Любимые мои… Я дома…       — А я не любимый?       Герхарда Штайнхольца в камзоле было не узнать. Бывший главарь огненной ганзы от тихой жизни расплылся окончательно и теперь напоминал самого обычного бюргера. Элли шуточно растянула жирные вислые щёки рихтера и нежно поцеловала в губы — чуть дольше, чем того требовали правила приличия.       — Герти… Любимый. Любимый... Как раньше.       Гриша ясно ощутил укол совершенно неуместной ревности и глубокую зависть ко всем близким покойного Аламейна. Отец и мать, всю жизнь прожившие в Третьем Мире, даже в кругу семьи вели себя робко и целомудренно. Даже после рождения Айрис они не обнимались и не целовались — вся чувственность не выходила за пределы родительской спальни. И любовничали родители тихо, словно это на самом деле была тайна. О взрослой части жизни Каминский и Мэри разговаривали с сыном как врачи — без лицемерного хихиканья, называя вещи своими именами, но проверять теорию практикой юный алхимик всё же не торопился. Его первый интерес полностью сосредоточился на докторе Янссен.       Элли тем временем выхлестала пару кружек бадена, ещё раз от души приложилась к табакерке, потянулась всем своим несуразным телом и вышла из-за стола.       — Веселиться!.. Ну чо, ребят, давайте «Капитана Джека»!       Штурманка, подёргивая костлявым задом, задала ритм кружкой об стол и вышла плясать. Гриша обнял сомлевших гоблинят и смотрел на молодую женщину как заворожённый.       Нечёсанные вихрастые космы, чёрные дорожки грязи на щеках, шее и груди, жёлтая от пота мятая рубашка с воротом, за который становилось стыдно, портки, держащиеся на лобке только благодаря переклёпанному ремню… Апофеоз неряшливости придавал гоблинице шарма и даже какого-то своеобразного лоска, потасканность волшебным образом превращалась в целомудрие. Если бы Элли Янссен явилась к столу после бани, аккуратно причёсанная и в платье, в глаза тут же бросился бы непомерный рост, болезненная худоба, неуклюжая костлявость, ищущие места ноги и неловкие руки. Трёхдневное путешествие без сна и купания оттенило истинную натуру доктора Янссен.       Юноша с вожделением любовался расплывшимся белым рубцом сразу под ключицами, тонкими колечками в сосках, танком на впалом крепком животе и неприличной подвеской в пупке. Капельки пота то и дело сбегали под ремень, и гоблинёнок облизывал сухие губы шершавым языком. Элли отплясывала так, будто собралась помирать.       Барагозили до высоких звёзд. К первым петухам, когда гости обсудили всё на свете — от цен на яйца до политики Нэланда — и допили последние капли можжевеловки, веселье наконец-то начало утихать. Замолкли побелевшие больше обычного волынщики, Торнби улёгся спать на детской половине. Мединский главврач под шумок выскользнул из шатра, обнимая за талии каких-то парня и девушку. Гости пространно прощались с панцербаронессой и растворялись в самой густой, предрассветной, тьме. Хозяев праздника одолела усталость от радости.       Элли вышла из шатра, не спеша набила трубку и прилегла прямо на песок. Снадобье из табакерки переставало действовать, но сна не было ни в одном глазу. Над Мединой, городом детства, разлился от горизонта до горизонта Млечный Путь. Доктор Янссен вглядывалась в бархатное расшитое звёздами небо. Слёзы скапливались во внешнем уголке глаза и, противно щекоча, стекали по виску за ухо. Где-то там, в горних высях, вечно пирует и вечно ликует батька, великолепный Аламейн…       — Добрый вечер…       Голос был незнакомый.       — Да какой вечер, утро уже…       Млечный Путь на мгновение закрыл ушастый силуэт. Незнакомец прилёг рядом. Элли протянула трубку в темноту.       — Доктор Янссен, а какой Вы врач?       — Зухтмайстер.       С той стороны темноты помолчали.       — Мой папа токсиколог и комбустиолог, мама физиотерапевт. А Вы чем занимаетесь?       — Возвращаю людям желание. Или даю умения. По ситуации.       Молчание.       Элли протянула руку и коснулась прохладных когтистых пальцев. Когти очертили линию жизни и скользнули к запястью. Зухтмайстер ловко перевернулась на бок и затянулась. Воздух звенел от напряжения. Впервые в жизни Элли боялась сделать лишнее движение. Явно неопытная рука приглаживала слипшиеся от пота вихры, пощекотала кончик уха, поиграла мягкой без серёжек мочкой и глубоко оцарапала под ключицей. Первый в Третьем Мире сексолог лежала ни жива ни мертва. Гоблиница поймала губами чубук трубки. Рука легла на талию, стекла на прикрытую ремнём подвздошную кость. Незнакомец целовался неумело и жадно, будто пытался съесть гоблиницу заживо. Элли взвизгнула — любовник прокусил ей язык до крови.       — Простите, доктор Янссен!.. Ради бога простите! Я не хотел… — голос был искренне виноватый, но от Элли не ускользнула лёгкая припадочность интонаций.       — Элли… Я люблю Вас… Люблю Вас с 6 лет… Помните, Вы тогда уезжали в Нэланд и сказали Штайнхольцу «через 10 лет поговорим поближе»… Я не хочу говорить…       Элли вскочила как ошпаренная и очень пожалела, что не носит с собой нож. Первой мыслью было заорать на всю Медину, чтобы вскочили даже покойники. Силуэт начал приобретать лёгкое золотистое свечение. Мягкий, исходящий изнутри свет обрисовал растерянного перепуганного гоблинёнка с кровью на губах. Уже готовая как следует заверещать Элли вдруг успокоилась. По всему телу растеклась мягкая умиротворяющая усталость. Гоблиница прижала юношу к груди и заговорила. Слова исходили из самых глубин души.       — Желание, мальчик, всегда дело двоих. Я не знаю тебя, не люблю и не хочу. Я не хочу тебя предавать. Я могу с тобой сейчас переспать и дать тебе лишние надежды. Но не хочу. Через неделю я уеду в Нэланд, а ты останешься здесь и будешь мучиться. Душевные раны от вранья гниют и заживают долго. Или вообще не заживают. Не хочу тебе врать. Живи здесь и сейчас, а не выдумками. Сейчас отболит, а потом станет очень легко.       Гоблинёнок поднял заплаканное лицо, долго смотрел в глаза и шатаясь как пьяный пошёл к шатру. В свете фонаря Элли узнала «гуверняня» племянников.       …Фландрия сидела перед туалетным столиком и выковыривала из волос бриллиантовую тиару. Жёсткие как проволока волосинки цеплялись за крепления камней, и дракониха, шипя и матюгаясь, выдёргивала тонкие длинные прядки. Элли устроилась рядышком и всё ещё некрепкими руками помогла снять украшение.       — Мне щас твой мальчик, ну который нянька при твоих сыновьях, в любви признался. А он малефициар. Я думала, обосрусь нахер.       — Но ведь не обосралась… Хм… Батя в нашу первую с ним встречу обоссался…       — Дурочка ты, Уголёчек…       — Первая любовь — это всегда больно. Эрьян хороший мальчик. Особенный. Он ещё будет счастлив.       Гоблиница и дракониха улеглись в постель. Элли провела рукой по бедру сестры и вдруг поняла, что ничего не чувствует.       — Мы с тобой совсем взрослые… Привычки юности в прошлом…       Дочери Аламейна говорили до самого рассвета. Гриша долго прислушивался к мерному рокоту слов, потом поднялся с матраса, поцеловал холодные лобики Марка и Центуриона и порезал тесаком для мяса руки. К счастью, сын врачей не знал анатомии.       Через неделю после того, как Элли уехала обратно в Нэланд, Фландрия вызвала «гуверняня» на разговор. Панцербаронесса лизнула взглядом забинтованные запястья и посмотрела в упор.       — Эрьян, будешь моим адъютантом? Хороший гувернёр мне нужен, но адъютант, способный убеждать одним прикосновением, нужнее.       — Вы выворачиваете тела, я выворачиваю души… Малефициара и малефициар во главе лучшей танковой дивизии Нэланда… Сколько крови ещё должно пролиться, чтобы война наконец-то закончилась?       — Словоблуд как мой покойный батя, Брют его за это и держала. Я принимаю твой отказ. Живи своей жизнью и люби. Но твоё место рядом со мной. Помни об этом.