Шутки

«Взлетев на прощанье, кружась над родными, Смеялась я, горе их не понимая, Мы встретимся вскоре, но будем иными, Есть вечная воля, зовет меня стая».

ДДТ — «На небе вороны»

      Я постоянно шутил, что уже слишком стар. Для развлечений, для гуляний, для неожиданных открытий. Словом, для всего.       Поначалу я действительно шутил. Точно сказать не смогу, память подводит, но это было в школе. Мне передали сказать что-то, я забыл, а когда напомнили, то сказал, что «уже старенький, ничего не откладывается в голове». Посмеялись, и на том разошлись.       В другой раз я так пошутил, когда не разглядел фонарный столб во время прогулки. Ударился не сильно, но всё-таки ощутимо. Отшутился, мол, «старый уже, не вижу ни черта». Тоже посмеялись, и забыли.       Но с каждым годом такие шутки всё сильнее на меня влияли. В один день, проснувшись, я заметил, что начал горбиться. В другой — зубы начали темнеть. Не то, чтобы это было чем-то страшным. Вовсе нет. Но первые звоночек уже прозвенел.       Прогуливаясь однажды с дамой сердца, я, перебежав дорогу, начал сильно задыхаться. Она донесла меня до скамейки, и я не придумал ничего лучше, как лечь на неё. Сложил руки на грудь, поднял взгляд на небо. Белоснежные облака тихо, мирно плыли по небесной глади как мыльная пена в наполненной водой ванной.       — Ты весь побледнел, — сказала моя девушка с некоторой оторопью.       — Ой, да ничего, отдышусь сейчас.       Полежав так ещё пару минут, мы пошли гулять дальше, как ни в чём ни бывало.       Через некоторое время, пребывая у себя дома, я заметил на своём лице волнистые морщины. Кожа была грубой, как если бы я пахал весь день гряды картошки под палящим солнцем. Я испугался, встряхнулся. Показалось.       В другой день, покупая продукты, я, наклонившись за пачкой сахара, упал. Еле согнул спину. Подкосились ноги. Меня подняли и помогли достать тот злосчастный сахарный кулёк.       Мои друзья, не столь многочисленные, с годами начали отмечать, что я словно начал стареть сильно раньше возраста. Стал истончаться. На что я отшучивался: «Да-а-а, скоро в земельку пора, в гробик».       Однажды, разбирая стопки одежды на стирку, краем глаза я заметил едва раскрытую дверцу шкафа. Я поддался соблазну и заглянул туда. Ничего, в общем-то, особого там не было. Обычный пустой шкаф, такие из Югославии завозили вагонами. Но мне захотелось ненадолго посидеть в нём. Едва уместился в нём, однако. Я закрыл дверцу.       Темнота.       Перед глазами пролетал крошечный силуэт моли. А в остальном было очень темно и тихо. Сжавшись, я лёг. Закрыл глаза. Мне больше не хотелось выходить отсюда. Всё было таким спокойным…       Не могу с уверенность сказать, сколько так пролежал, но проснувшись, ощутил небывалую лёгкость. Даже большую, чем когда был зелёным, безусым юнцом. Я выпорхнул из шкафа, огляделся. Всё было таким спокойным, невесомым, свежим. Мои любимые книги лежали на полках, в алфавитном порядке. Одежда аккуратно лежала в ящичках. Шторы были настежь распахнуты, комната заливалась лучами июньского света.       Но люди, стоявшие около шкафа, плакали. Я подошёл к ним спросил:       — Чего вы плачете, любимые? Я здоров!       Они начали ещё сильнее заливаться слезами. Смущённый, я обернулся.       Там, где некогда был я, лежал седой старик с густой грязной бородой. Встретив такого на улице, можно было бы без зазрения совести сказать: «Одяжка».       Посиневшие уголки глаз, чётко очерченные скулы, фиолетовые губы, и пустые глаза с чёрными полосами вдоль зрачков — это всё, что осталось после меня. Но сам я летел, кружился, парил. И вместе с тем я осознавал, что далеко не скоро мне предстоит вернуться с небес на землю.       Я вылетел из квартиры, вышел на улицу. Направился, куда глаза глядели. Путь предстоял не близкий.