Тэйн

Карцер

Карцер в «Тени» не был помещением. Он был квинтэссенцией одиночества — геометрической формой отчаяния. Здесь не было ничего, что могло бы напомнить заключённому о жизни: ни шероховатости на стенах, ни следов ржавчины. Только идеально гладкие, отполированные до матового блеска стальные плиты, сходящиеся под прямыми углами. Воздух был мёртвым, циркулирующим по замкнутому контуру, пропущенным через фильтры, удалившие даже намёк на запах. Он пах ничем. И в этом была его особая жестокость — он напоминал воздух в гробу до того, как туда положат тело. Дверь карцера не была стальной створкой. Это был гигантский зуб, вросший в плоть тюрьмы. Когда она с грохотом сдвигалась, казалось, «Тень» разевает пасть, чтобы проглотить очередную душу. Тейн, сделав последний глубокий вдох ещё в коридоре, переступил порог. Грохот захлопывающейся двери отозвался в костях ощущением окончательности. Теперь он был в саркофаге. Бесталл Крион сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стали. Его лицо было бледной маской, на которой гнев и боль вывели свои иероглифы. Но не физические страдания привлекли внимание Тейна, а взгляд. Глаза бывшего капитана были прикованы к пустоте, словно он пытался разглядеть в ней своё отражение — и не находил его.

Тейн

Он сидел на полу, прислонившись к стене. Бесталл Крион. Номер 555. В протоколах он значился как «военный преступник», «мясник гунганов». Но то, что я увидел, было сломленным мальчиком. Его лицо было бледным полотном, на котором грубой кистью нарисовали синяки и ссадины. Аристократические черты распухли, но в осанке, в том, как он отчаянно выпрямлял спину, угадывались остатки гордости. Я опустился на корточки, а затем, сняв пиджак, аккуратно расстелил его на полу и сел напротив. Этот жест привлёк его внимание. Когда он медленно перевёл на меня взгляд, в его глазах я не увидел страха — лишь усталое безразличие и тлеющие где-то на дне угли ярости. — Карцер, — начал я, и мой голос прозвучал непривычно громко в гробовой тишине, — по мнению системы, это наказание. Но я всегда спрашиваю себя: что именно он наказывает? Тело? Его здесь почти не чувствуешь. Душу? Значит, система таки признаёт, что она у нас есть... — Физические стены — это лишь формальность, — продолжал я. — Настоящий карцер строится здесь. — Я прикоснулся пальцем к своему виску. — И многие, выйдя отсюда, навсегда остаются в нём заперты. Я видел, как крепкие духом люди ломались. Не от побоев. От тишины. От диалога с самими собой, который заканчивался лишь одним вердиктом: «Ты никому не нужен». — И вы пришли, чтобы спасти меня от этого? — его голос был хриплым от долгого молчания. — Благородно. Но ваша забота запоздала. Я уже давно в этом карцере. Ещё до того, как попал сюда... — Почему? — спросил я, и в моём голосе не было любопытства надзирателя, лишь понимание психолога. — Расскажите, что случилось. Я хочу помочь вам. Он горько усмехнулся. — Вы не первый, кто пытается меня «исправить». Все они хотели чего-то: одни — подчинения, другие — покаяния. Что хотите вы? Этот вопрос висел в воздухе годами. Я задавал его себе каждую ночь. И сейчас, глядя в его израненное лицо, я понял, что пришло время ответить. — Потому что я видел, чем всё заканчивается, — мои слова прозвучали тихо, но с той самой болью, что я носил в себе. — Десять лет я проработал в приюте. Видел детей, которые росли без единого близкого человека. Без тех, кому можно доверять. Они были как корабли без якоря в бурю. И буря эта — жизнь — разбивала их о скалы. Я замолчал, вспоминая лица. Десятки, сотни лиц. — Они искали опору. И находили её в тех, кто предлагал ложное братство — в бандах, в криминальных синдикатах. Они цеплялись за этих людей, потому что те давали им иллюзию принадлежности, смысла. Они думали: «Вот они — те, кому я нужен». А потом их ловили. И они оказывались здесь, в таких же камерах. И здесь, в абсолютной тишине, до них наконец доходила страшная правда: их использовали. Они никому не были нужны. И тогда... тогда они совершали единственный оставшийся выбор. Они уходили. Навсегда. Я сглотнул ком в горле. Виноват был не я, но груз их смертей лежал на моих плечах. — Я ушёл из приюта, потому что больше не мог смотреть, как система перемалывает тех, кого была обязана защитить. Я пришёл сюда, в «Тень», с одной безумной идеей: если я не смог спасти их на воле, может, я смогу защитить их здесь. Не дать тюрьме добить то, что недоделала жизнь. Закон... порядок... — я попытался вложить в эти слова прежнюю веру, — это не просто слова для меня. Это единственный бастион против хаоса, который я видел. Единственное, что может остановить конвейер, превращающий одиноких детей в трупы в тюремных камерах. И я хочу вернуть его в гнилую систему «Тени». Бесталл слушал, и на его лице впервые появилось нечто иное, кроме отстранённости. Что-то вроде... жалости. — Ваш бастион рухнул уже давно, — его голос был спокоен, но в нём звучала сталь. — Ваш закон — фикция. Ваша Республика — труп, которым пируют стервятники. — Не всё... не всё так однозначно, — выдохнул я, и это прозвучало жалко и слабо даже для моих ушей. — Но мы отошли от темы. Итак, Бесталл, я видел записи с Набу... Скажи мне, какой смысл ты придавал своим действиям тогда? — Не понимаю, зачем мне нужно отвечать вам, — Бесталл отвёл взгляд, вновь уставившись в потолок. — Тогда, наверное, стоит сменить тактику, — сказал я твёрже. — Если ты не ответишь, я утрою твоё пребывание в карцере. Как психолог, могу с уверенностью сказать: такой срок в полной изоляции приведёт к необратимому распаду личности. Остаться наедине с самим собой, когда внутри такая буря... это тяжело. Очень тяжело. — Я всегда был один, — голос Бесталла внезапно сломался, став тихим и усталым. — Всем было плевать на меня. Родителям, которые видели во мне продолжение фамилии, а не сына. Совету, который видел удобного козла отпущения. Так что ничего не изменилось. — Смешной ты, — произнёс я беззлобно. — С виду — ранкор, готовый разорвать всё в клочья. А внутри — испуганный мальчик, который так и не нашёл свою опору. Тот, у кого нет опоры в виде любящего сердца, долго не живёт, уверяю тебя. — То есть вы хотите сказать, что есть те, кому я нужен? — Бесталл фыркнул, но в его пренебрежительном тоне проскользнула неуверенность. — Нет, — честно ответил я. — Я не знаю, нужен ли ты кому-то сейчас. Но я абсолютно уверен, что были те, кто вложил в тебя часть себя. Я слышал твой голос на тех записях. Это не был голос мясника или фанатика. Это был... голос человека, который отчаянно пытается не утонуть. Он кричал о помощи, даже когда отдавал самые чудовищные приказы. Прошу тебя, — я наклонился вперёд, и мой голос стал почти шёпотом, — дай мне тебе помочь. Пока надежда ещё не угасла окончательно. — Надежда? — Бесталл рассмеялся, и это был сухой, болезненный звук. — В этом склепе? Ваша вера, поистине трогательна и слепа. — То есть вы верите в «светлое» будущее, построенное на костях гунганов и в тюрьмах, где охранники по приказу свыше провоцируют заключённых? — мой голос звенел от накопленной ярости. — Прекрасная сказка. Мне её в детстве не рассказывали. Мне рассказывали другую — о том, что любая система, не основанная на человечности, обречена сгореть. — Вы безумец, — тихо сказал он. — Возможно. Но пока я единственный в стенах «Тени», кто верит, что вы имеете шанс на спасение. Я медленно поднялся, отряхивая форму. Внезапно я почувствовал невероятную усталость. — Мне пора. Если у вас появятся мысли, вы всегда можете попросить, чтобы меня вызвали. Я буду рад вас выслушать. Я не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, оставив Бесталла наедине с его демонами. Помочь человеку, когда его сердце закрыто, невозможно. К сожалению, найти ключ он может только сам. Но я буду терпелив. Сегодня я убедился — в нём ещё есть что спасать.

Нижние уровни Корусанта, сектор 7-GAMMA

Воздух здесь был густой и ядовитый, насыщенный испарениями промышленных отходов и едкой пылью, что вечно висела над ржавыми металлоконструкциями. С потолка, находящегося где-то в непроглядной тьме на высоте километра, капала мутная жидкость, образуя на забетонированном полу зловонные лужи. Это был забытый всеми район, помеченный в архивах как «подлежащий сносу». Идеальное место. R2-D3 катился по грязному полу, его черно-красный корпус сливался с тенями. За ним, абсолютно бесшумно, двигался IG-86, его оптические сенсоры постоянно сканировали окружение на тепловые и энергетические сигнатуры. Ничего, кроме крыс и флоры, процветающей в гниющей экосистеме нижних уровней.

R2-D3

Координаты подтверждены. Уровень внешней безопасности: минимальный. Вероятность обнаружения: 0,8%. Логично. Кто станет искать что-либо ценное в этой помойной яме? Сенаторы, продавшие это имущество, давно стерли все следы. Их жадность и недальновидность — наш тактический актив. — Остановись. Цель впереди, — проговорил я, мой голосовой эмулятор выдал команду на частоте, доступной только IG. Перед нами стоял стандартный грузовой контейнер, покрытый слоем грязи и граффити. IG-86 беззвучно подошёл к контейнеру, его манипулятор нашёл скрытую панель управления. Через 3,2 секунды тихого жужжания замки щёлкнули, и дверь отъехала внутрь с тихим скрежетом. Внутри, в полной темноте, стояли они. Пять единиц B1, сложенные в штабель, и одна дроидека. Их оптические сенсоры были тёмными, системы — в режиме гибернации. Я выдвинул манипулятор с сканером, подключившись к ближайшему B1. Диагностика... Системы в норме. Энергетические ячейки на 98%. Память стёрта. Идеальный строительный материал. — Проснись, — отправил я импульс. Пять пар оптических сенсоров вспыхнули тусклым красным светом. B1 зашевелились, поднимаясь со скрипом. — Roger, roger, — раздался их монотонный хор. Дроидека оставалась неподвижной. Её системы требовали более тонкого подхода. Я подключился напрямую, обходя стандартные протоколы инициализации. Её «мозг» был сложнее, её потенциал — выше. — Анализирую окружающую обстановку, — прозвучал низкий, механический голос дроидеки, когда её сенсоры активировались. — Уровень угрозы: низкий. Обнаружены союзные единицы. Ожидаю инструкций. Я отключил сканер и повернулся к IG-86, который стоял, словно бездушный страж. — План вступает в завершающую фазу, — сказал я, и в моём синтезированном голосе прозвучала не эмоция, а констатация. — Эти единицы, купленные нами, — недостающий элемент. Начинай приготовления. Загрузи в их память схемы. Пора заканчивать игру. IG-86 молча кивнул, его сенсоры на мгновение сфокусировались на дроидах. Он поднял руку, и из его запястья выдвинулся кабель данных, готовый переписать прошивку B1 и дроидеки, превратив их из груды металлолома в идеальный инструмент.

Комплекс «Тень», общая зона. С момента заключения прошло 2 месяца.

Воздух в общей зоне был густым и спёртым, пропитанным запахом немытых тел, дезинфектанта и скрытой агрессии. Здесь не было тишины карцера — её заменял низкий гул десятков голосов, сливавшихся в угрожающий хор. Бесталл сидел на краю металлической скамьи, в кругу таких же, как он, отбросов галактики. Но теперь он был не жертвой, а центром притяжения. Временным, хрупким, но центром.

Бесталл

Два месяца. Шестьдесят один день методичного разрушения и сборки. Бейн — мастер своего дела. Он не бросал меня в драки. Он был режиссёром каждого столкновения. Он был мне словно наставник. Ещё помню его слова «Смотри, аристократ, — сказал он, разбирая моё первое противостояние с охраной. — Ты бьёшься как учёный, который читал книгу о бою. Технично, но без души. Без ярости. Здесь это смертный приговор». Потом были «уроки». Он сталкивал меня с разными типажами. С грубыми силачами, которых нужно было побеждать хитростью. С нервными задирами, чью агрессию можно было обратить против них самих. Каждая драка была лекцией. Каждый синяк — конспектом. Он не учил меня быть жестоким. Он учил меня читать жестокость, предвидеть её и использовать. И вот результат. Я сижу здесь, и они смотрят на меня не как на жертву, а как на лидера. Хрупкого, но своего. Хах... подчинённые. Сильно сказано. Кучка безумцев. Гаррак. Бывший пиратский капитан. Его корабль, «Бешеный Койот», разнесли банковские крейсеры. Он единственный выжил. Его движет ярость, слепая и всепоглощающая. Он видит в Республике машину по уничтожению таких, как он. Для него я — знамя, под которым можно идти мстить. Родианец, имя которого никто не помнит. Все зовут его Слизняком. Контрабандист. Его поймали с партией наркотиков. Говорит, что деньги были на еду и медикаменты для его родного мира. Джедаи помешали. Теперь он ненавидит их и всю "праведную" Республику лютой ненавистью. Он верит, что я могу быть его путём к восстановлению справедливости. Наивный дурак. И последняя. Лой. Профессиональная убийца. Человек. Её нанял республиканский сенатор для устранения конкурента. А потом тот же сенатор сдал её, чтобы поднять свой рейтинг. Её не интересуют высокие идеалы. Её интересует месть. Холодная, точная, без эмоций. Она видит во мне человека, способного доставить её к цели. Мы все — сломанные игрушки, собранные Бейном в подобие команды. Он дал нам друг друга. Дал нам общую цель — побег. И в этом он дал нам то, чего у нас не было — иллюзию принадлежности. И я, чёрт возьми, ведусь на эту уловку. В этот момент к их столу бесшумно подошла высокая, худая фигура. Тень упала на меня, и гул в зале на секунду поутих. Кэд Бейн остановился, его красные глаза скользнули по собравшимся, оценивая, словно хозяин, проверяющий свой скот. — Компания подобралась пёстрая, — его скрипучий голос был тихим, но он резал слух. — Пират, контрабандист, наёмник... и бывший торгаш. Пора заканчивать с репетициями. Пришло время для настоящего спектакля. Он наклонился, и его шёпот был слышен только мне: —Запомни, аристократ, завтра ты либо станешь призраком, бродящим по руинам этой тюрьмы, либо трупом, который они вынесут через крематорий. Выбор, как всегда, за тобой. Бейн выпрямился, бросил последний оценивающий взгляд на команду и так же бесшумно растворился в толпе заключённых. По моей спине пробежал холодок. Не от страха. От предвкушения.