Глава 13 "Очень долгий день"

Встреча с детьми Убуяшики-сама происходила в Доме Бабочек, в отведённой для гостей комнате. Целый день медитации принёс Иоко хрупкое успокоение. Она почти поверила, что ей хватит сил провести урок без срывов, не отпугнув юных учеников. В памяти всплыло как она целый день ругала себя из-за несдержаности во время утреннего разговора с госпожой Амане. «Глупость! – мысленно бичевала себя Иоко. – Поссорилась с Санеми-саном, и что? И тут же выместила злость на госпоже Убуяшики...» Чтобы заглушить неприятные мысли, она заранее спустилась готовить гостевую. Комната была просторна, но обстановка была более чем скромной: деревянный комод с расставленными для красоты чашками, низкий лаковый стол посередине, предназначенный для чаепития, да аккуратная стопка подушек в углу на татами. По настоянию Иоко, Какуши доставил чайный сервиз, медный чайник и целебный травяной сбор. «Холодный осенний ветер, – размышляла она, расставляя чашки. – Детям нужна защита от простуды. Пусть пьют профилактический отвар». Выбрав две самые плотные подушки, Иоко положила их по одну сторону стола – для учеников. Своё место напротив она обозначила третьей. Присев и сложив руки на коленях, она устремила взгляд на дверь, ожидая. Дети господина Убуяшики пришли точно в назначенное время, и это не могло не порадовать Иоко. Пока они усаживались напротив нее на толстых подушках, их движения были медленными, отмеченными легкой, едва уловимой неловкостью, свойственной детям в незнакомой обстановке. Иоко использовала эти мгновения, чтобы внимательно, почти изучающе их рассмотреть. Первое впечатление было поразительным: близнецы казались живыми зеркальными отражениями друг друга. Лишь цвет волос создавал яркий контраст – ослепительно белые у одной и глубокие, как ночь, черные у другой, – разрушая это почти сверхъестественное единство. Каждая деталь – тонкие черты лица, манера морщить лоб при раздумье, глубина и сосредоточенность взгляда, отточенная вежливость движений, даже хрупкость и миниатюрность сложения – все говорило об их полной идентичности. Это сходство простиралось до мельчайших деталей: узоры на их теплых, осенних кимоно были абсолютно одинаковыми, словно сшитыми из одного рулона дорогой ткани. Юные ученицы, по всей видимости не старше восьми лет, с трогательной, подкупающей серьезностью, которая казалась не по годам, синхронно склонились в низком, безупречном поклоне. Иоко ответила легким, едва заметным кивком головы. Ее губы тронула теплая, ободряющая улыбка, призванная рассеять их возможное напряжение, словно создавая невидимый мостик доверия. "Будьте как дома, – казался говорить ее взгляд. – Представьтесь, пожалуйста", – мягко произнесла она вслух, и ее голос прозвучал спокойно и приветливо. Ее зоркий, привыкший подмечать мелочи взгляд мгновенно уловил крошечное движение: девочка с белыми, как первый снег, волосами быстро, почти испуганно, бросила короткий, вопросительный взгляд на свою черноволосую сестру, словно ища молчаливого разрешения или поддержки. "Точно как младшая сестра смотрит на старшего брата, ожидая одобрения или указания... – мелькнуло в голове у Иоко. – Любопытно... ". Однако ни малейшей тени этих размышлений не отразилось на ее внешнем спокойствии. Ее лицо сохраняло ту же мягкую, располагающую улыбку, в то время как внутреннее внимание было приковано к каждому микродвижению, к малейшему изменению в выражении лиц или позе ее новых, только что обретенных учениц. Она читала их, как раскрывающуюся книгу. Небольшая пауза повисла в воздухе, наполненном лишь тихим потрескиванием углей в жаровне. Наконец, черноволосая девочка нарушила тишину. – Меня зовут Кирия, – произнесла она четко, ровным, спокойным голосом, без тени дрожи или неуверенности. Она слегка повернулась к сестре. – А это моя сестра. Нитика. "Голос... – мысленно отметила Иоко. – Твердый, чистый, с легким оттенком вежливой отстраненности. Прямо отражение голоса их отца, Убуяшики-сама". Она продолжила свой внутренний анализ: "Держатся безупречно, с достоинством. Несомненно, чета Убуяшики уже вложили в них азы этикета и самоконтроля. Но..." Ее мысль замерла на полуслове, оставляя место для невысказанного наблюдения или сомнения. – Очень приятно познакомиться, Кирия-чан, Нитика-чан, – отозвалась Иоко, намеренно смягчив обращение, чтобы создать более неформальную атмосферу. Она поочередно встретилась взглядом с каждой девочкой, стараясь поймать их глаза. Ее улыбка оставалась доброй, но в ее глубине, в легком прищуре серых глаз, таилась едва уловимая загадка. Плавным, почти церемониальным движением она взяла медный чайник и начала разливать ароматный травяной настой по изящным чашкам. – Я Канэко Иоко. С сегодняшнего дня я буду вашим учителем. Пожалуйста, зовите меня Канэко-сенсей. Договорились? Девочки ответили не словами, а лишь синхронным, вежливым кивком. Их лица сохраняли тщательно выверенную нейтральность маленьких самураев, не выдавая ни любопытства, ни страха. – Надеюсь, вам понравится этот чай, – продолжила Иоко, ставя перед каждой девочкой чашку, от которой поднимался нежный пар. – Для меня чай – больше чем просто напиток. Он мой верный спутник и утешитель. Я буквально не могу представить свою жизнь без его аромата и тепла. Тишину, нарушаемую лишь тихим шумом за окном, внезапно прорезал робкий голосок. – Почему? – едва слышно спросила Нитика, беловолосая сестра. И тут же, словно обожженная собственным вопросом, она резко опустила глаза, уставившись в темное дерево татами у своих колен, всем видом выражая смущение. Позабавила ли учителя эта внезапная искренность, пробившая броню сдержанности, или нет – ее лицо, озаренное ровным светом фонаря, оставалось для девочек непостижимой маской. Иоко на мгновение замерла, чайник в ее руке завис в воздухе. – Почему... – тихо, задумчиво повторила она вопрос Нитики, ее серые глаза не отрывались от склоненной головы девочки, будто пытаясь разгадать что-то. Потом она мягко поставила чайник и обхватила свою чашку ладонями, ощущая ее тепло. – Эту... потребность души, эту любовь к чаю, – начала она, подбирая слова, – я переняла у своего наставника, Амору-сана. После каждой тяжелой, изнурительной тренировки, когда руки дрожали от усталости, а тело ныло, он собирал нас, своих учеников, не для сурового разбора ошибок, а для тихой чайной церемонии. – Взгляд Иоко, устремленный куда-то вдаль, сквозь стены комнаты, стал мягче, теплее, а лицо, обычно сдержанное, озарилось внутренним светом, будто на него упал луч солнца, согревая воспоминанием о чем-то очень дорогом и важном. – И тогда, в тишине, под мерный звук льющейся воды и аромат пара, уходила боль, возвращались силы... А позже, – ее голос стал еще тише, задушевнее, – я вдруг ясно вспомнила, как моя бабушка, ее натруженные, добрые руки, тоже обожали этот ритуал. Потому для меня... – Иоко сделала маленький глоток из своей чашки, закрыв на миг глаза, – этот напиток – не просто трава и вода. С первым же глотком, с этим знакомым теплом, разливающимся внутри, я чувствую, как меня окутывает невидимое облако покоя и безопасности. Как будто я снова оказываюсь там, в том теплом уголке детства. В том самом месте, которое звалось домом... Последние слова прозвучали как тихий, едва слышный шепот, обращенный скорее к самой себе, чем к детям. Она снова открыла глаза, и в них стояла легкая, ностальгическая дымка. Тишина повисла в комнате на несколько долгих минут, наполненная лишь тихим потрескиванием догоравших углей в жаровне. Казалось, искренность и глубина, с которой сенсей ответила на простой вопрос Нитики, застали маленьких учениц врасплох, вызвав у них легкое, почти растерянное смущение. Нитика, не поднимая глаз от татами, тихо прошептала что-то вроде извинения, хотя по ее растерянному виду было ясно – она и сама не понимала, за что именно извиняется, просто чувствовала потребность заполнить неловкую паузу. Иоко медленно перевела взгляд на девочку, словно возвращаясь из далеких воспоминаний, куда ее унес монолог о чае и доме. Ее серые глаза, еще секунду назад затуманенные ностальгией, прояснились, в них мелькнула решимость. Она словно вынырнула из глубины своих мыслей, сбросив груз прошлого, и легким движением руки, будто отгоняя остатки задумчивости, предложила: — А не сыграть ли нам в Го? Предложение подействовало, как щелчок. Отстраненные, тщательно выстроенные маски вежливой отрешенности на лицах девочек дрогнули и на мгновение спали. Они широко раскрытыми глазами удивленно переглянулись, в этом взгляде читалось неподдельное изумление и проблеск детского любопытства. Совсем не заметив при этом хитрой, едва уловимой искорки, что промелькнула в глазах их сенсея – искорки удовлетворения от найденного ключика. — Вы будете играть в команде против меня, – пояснила Иоко, уже наклоняясь и с мягким стуком выдвигая из-под низкого стола красивую деревянную доску для Го и две лакированные чаши с камнями – теплыми, слоновой кости и гладкими, черными базальтовыми. Холодок камней приятно щекотал ладони. — А разве… разве это возможно? – осторожно спросила Кирия, ее голос дрогнул от удивления. Несмотря на сомнение, выраженное словами, она инстинктивно придвинулась ближе к сестре, их плечи почти соприкоснулись, а взгляды устремились на доску. Поза выдавала готовность к совместной игре. Иоко, расставляя камни в начальную позицию, лишь слегка приподняла бровь, не поднимая глаз. — А почему ты думаешь, что это невозможно? – спросила она вопросом на вопрос, ее голос звучал спокойно, с легким вызовом. Кирия открыла рот, затем закрыла, явно пытаясь сформулировать логичное объяснение своей неуверенности. Она чуть нахмурила брови, подбирая слова. Однако, к явному удивлению Иоко, вместо старшей сестры довольно бойко и четко ответила Нитика, робость куда-то испарилась, уступив место азарту: — Потому что у каждого игрока свой стиль! Своя стратегия! – она даже слегка жестикулировала, забыв о сдержанности. – Мы можем… ну, не сойтись во мнении! Захотеть поставить камень в разные точки! И тогда будет спор! «Хмм – иронично усмехнулся внутренний голос Иоко, наблюдая за преображением Нитики. – Стоило только предложить игру – и лед формальности треснул как скорлупа. Надо было начинать с этого ритуала камней и доски, а не с чая и воспоминаний». Внешне же учительница лишь лукаво улыбнулась, уголки ее глаз чуть прищурились. — Прекрасный аргумент, Нитика-чан, – кивнула она, ее голос звучал ободряюще. – Но давайте все же проверим эту теорию на практике? – Она закончила расстановку и жестом пригласила девочек сделать первый ход, ее взгляд скользил между ними, полный тихого ожидания и едва скрываемого интереса. Ледяная вежливость в комнате сменилась ощутимым оживлением, сосредоточенным на черно-белой доске.

***

Кирия напряженно следил за каждым движением сенсея, пытаясь прочесть малейшую тень мысли на ее лице, уловить скрытый смысл в изгибе брови или легком касании камня. Он впивался взглядом в ее черты, словно пытаясь разгадать сложную диаграмму на доске Го, перенесенную на живое лицо. Однако Канэко-сан была игроком совершенно иной, недосягаемой лиги. Ее жесты излучали открытость и доброжелательность: легкий наклон головы при обдумывании хода, спокойное движение руки, подносящей чай к губам. Но истинный ход ее размышлений, расчеты и оценки оставались надежно скрытыми за непроницаемой маской вежливой учтивости и той самой, казалось бы, искренней, располагающей улыбкой, которая так смущала и притягивала одновременно. «Она – живая загадка, – с досадой промелькнуло в голове у Кирии, его пальцы невольно сжали теплый камень слоновой кости. – Даже отец признавал, что читать ее мысли – задача не из легких». Следующая мысль вызвала холодок страха под шелком кимоно: «И она такая внимательная… А вдруг она уже поняла? Поняла, что я…» Темноволосый мальчик, искусно загримированный и одетый в изысканное женское кимоно сестры, невольно бросил быстрый, испытующий взгляд на лицо учительницы, ища в нем подтверждения своим опасениям. Но Иоко, казалось, была полностью поглощена игрой, ее взгляд был прикован к черно-белому полю, пальцы мягко перебирали черные базальтовые камни. Внешность Канэко-сенсея сама по себе была вызовом привычному миру Кирии, неожиданным отвлечением, выбивающим из колеи сосредоточенности. Родители вскользь упоминали, что в ее жилах течет кровь далеких народов из-за Великого Океана – отсюда и эта чуждость, эта странная, завораживающая красота. Ее лицо невольно притягивало взгляд, заставляя забыть о доске. Кирия ловил себя на желании рассмотреть его подробнее: мягкий овал, скулы чуть выше, чем у японских женщин; маленький, прямой нос с едва заметной горбинкой, придававший профилю необычную, но отнюдь не лишенную изящества резкость; и главное – глаза. Огромные, широко распахнутые, миндалевидной формы, но не узкие, а поразительно открытые. А цвет… Серый, как пепел после дождя, как зимнее небо перед снегопадом, глубокий и переменчивый, то кажущийся стальным, то почти прозрачным. Именно в этот момент, оторвавшись от доски и увлекшись созерцанием, Кирия внезапно встретился взглядом с самой Иоко. Ее серые глаза, только что казавшиеся погруженными в расчет комбинации, теперь смотрели прямо на него, и в их глубине светилась тихая, едва уловимая насмешка. Кирия почувствовал, как его накрывает волна жгучего стыда. Он был пойман с поличным, как вор, застигнутый на месте преступления. Голос матери прозвучал в памяти с обжигающей ясностью: «Пристально разглядывать лицо другого – верх неприличия, сын мой. Это – вторжение в его душу». Мальчик резко опустил глаза, уставившись на перекрестье линий на доске, ощущая, как предательски горят кончики его ушей и щек под тонким слоем пудры. Рот уже открывался, чтобы выпалить сбивчивые извинения, но слова застряли в горле. Их опередил спокойный, мелодичный голос сенсея, звучавший так, будто ничего не произошло: — Твой ход, Кирия. Постарайся спасти ваше положение. – Голос был ровным, без тени упрека, лишь мягкое напоминание о текущей задаче. Кирия рискнул поднять взгляд, мельком скользнув по лицу учительницы. Оно было абсолютно невозмутимым, словно высеченным из гладкого камня. Ни тени недавней насмешки, ни намека на недовольство его бестактностью. «Она просто… проигнорировала это, – с огромным облегчением понял он. – Не стала заострять внимание. Не стала позорить». Глубокий, почти неслышный вздох облегчения вырвался из его груди. Камень в его руке наконец обрел направление. И странное, теплое чувство благодарности к этой загадочной женщине начало пробиваться сквозь страх и настороженность. Сенсей… начинала ему нравиться. Тихий стук камня о дерево доски прозвучал как финальный аккорд. Иоко скользнула взглядом по черно-белому полю – исход партии был предрешен задолго до этого хода. Никакой надежды на чудо, на то, что ученики сумеют переломить ход игры, она не питала. Куда ценнее для нее были сами игроки, сидевшие напротив. Внутренняя усмешка коснулась губ Канэко, когда в памяти всплыли слова деда, произнесенные его хрипловатым, мудрым голосом: «Хочешь разглядеть душу человека – пригласи его на партию в Го. Старее этой истины только камни на доске». Практика убеждала Иоко: старик, как всегда, был прав. Внешне она оставалась воплощением концентрации – слегка наклоненный корпус, пальцы, замершие над чашей с камнями. Но зоркий взгляд охотницы, отточенный годами наблюдений, фиксировал каждую мелочь: как пальцы Кирии, скрытые рукавом кимоно, нервно сжимали и разжимали шелк; как Нитика украдкой, с детской непосредственностью, ловила ее взгляд, быстро отводя глаза; как старшая сестра почти незаметно морщила переносицу, наблюдая за очередным рискованным ходом младшей, но сдерживала протест; как Нитика, с азартной, почти заносчивой самоуверенностью, игнорировала осторожные намерения Кирии, ставя свои камни наперекор. Каждое переглядывание, каждый жест, малейшая тень на юных лицах – все это складывалось в голове Иоко в четкую, многогранную картину, понятную лишь ей. — Партия окончена. Ваша территория пала, — тихо объявила Иоко, отрывая взгляд от доски и перенося его на учеников. Ни тени разочарования или досады не проступило на их лицах – лишь знакомые, безупречно отрепетированные маски вежливой отрешенности. Но Иоко этого и не требовалось. Игра дала ей куда больше, чем просто победу. — Благодарим за урок и игру, сенсей, — прозвучало синхронно, и две головы склонились в низком, безукоризненном поклоне. Искренняя, теплая улыбка тронула губы Иоко – в этой синхронности было что-то трогательное. — И вам спасибо за игру, — кивнула она в ответ. — Наша встреча подходит к концу. Позвольте подвести итоги. — Ее голос обрел деловую мягкость, но взгляд, направленный на учеников, стал пристальным, серьезным. Цепкие серые глаза мгновенно уловили едва заметное напряжение в уголках их губ, легкую скованность в плечах – мельчайшие признаки нервозности. «Слишком резко, — мгновенно среагировал ее внутренний педагог. — Дети еще под защитой масок, давление вызовет только глухую стену». "Боже, как же сложно с ними", — промелькнула усталая мысль, и на лицо Иоко легла привычная, доброжелательная улыбка, словно смягчая сказанное. — Вы сыграли достойно, учитывая, что играли впервые как команда, — начала она, тщательно подбирая слова. — Но командой вы не стали. Кирия-чан, — взгляд остановился на темноволосой девочке, — ты слишком часто уступала инициативу сестре. Уступать – не всегда зло, но молчаливое согласие, когда внутри рождается иное решение, – это путь к непониманию и внутреннему разладу. Истинное согласие рождается в диалоге, а не в молчании. — Кирия выслушала с каменным лицом, лишь вежливо кивнув. Иоко перевела взгляд на Нитику, которая бросала на сестру сочувствующие, почти виноватые взгляды. — Нитика-чан, твоя энергия и уверенность впечатляют. Но ты зациклена на своем видении доски, словно оно единственно верное. Помни: работать в команде – значит уважать мнение партнера, уметь не только говорить, но и слышать. Искусство договора – это мост, который строится с двух берегов одновременно. Иоко сделала небольшую паузу, дав словам просочиться сквозь броню детской сдержанности, дав возможность осмыслить услышанное. Потом продолжила, ее голос вновь обрел плавность: — Наши будущие уроки будут посвящены именно этому искусству – искусству находить общий язык. И с близкими, чьи мысли кажутся нам знакомыми, и с незнакомцами, чьи мотивы – потемки. К нашей следующей встрече я жду от вас размышлений над двумя вопросами. — Она чуть наклонилась вперед, привлекая внимание. — Первый: представьте, что время повернулось вспять, к самому началу нашей партии. Какие бы конкретные шаги вы предприняли с самого первого камня, чтобы наладить диалог и согласовать стратегию друг с другом за эти короткие минуты? — Она выдержала паузу, встречаясь взглядом с каждой. — Второй вопрос сложнее. Весь этот вечер я, помимо прочего, пыталась создать между нами атмосферу доверия, стать для вас не просто учителем, но и... союзником, к которому можно обратиться. Ваша задача – проанализировать мои слова, жесты, действия. Какие приемы, какие «уловки» я использовала, чтобы «втереться в доверие», как говорят? — Легкая, почти невидимая искорка промелькнула в ее глазах. — Всё ясно? — Хай, сенсей! — синхронно ответили девочки, и в этот раз в их голосах послышалась едва уловимая энергия. Нитика чуть выдвинулась вперед: — А когда... когда будет следующий урок, сенсей? Иоко лукаво прищурилась, словно делясь секретом. — Хммм. Он состоится, когда вы обретете ответы на мои вопросы. Ищите их вместе, спорьте, размышляйте. — Она поднялась с подушки, ее движения были плавными и бесшумными. — И еще одно... внеплановое задание. Я подкупила одного человека в вашем ближайшем кругу. Он наблюдает за вами и доносит мне сведения. Ваша цель – выявить этого «шпиона». Делитесь своими догадками здесь, на наших встречах, или присылайте мне письма, если я буду в отъезде. — Она сделала шаг к выходу, затем обернулась, ее силуэт вырисовывался на фоне раздвижных дверей. — Урок окончен. До новой встречи.

***

Луна, полная и холодная, заливала серебристым светом фигуру девушки у окна. Иоко стояла, облаченная лишь в легкую белую юкату, нелепо тонкую для осенней ночи. Руки, перебинтованные до локтей, крепко обхватывали собственные плечи, словно пытаясь удержать тепло или сдержать внутреннюю дрожь. Лбом она прижалась к прохладному стеклу, взгляд, пустой и усталый, устремлялся в темную бездну сада. Глубокие тени, легшие синяками под глазами, красноречиво говорили о крайнем изнеможении. Длинные, обычно безупречно уложенные темные волосы сейчас были распущены и слегка растрепаны, отливая синевой в лунном свете. На прикроватном столике беспорядочно лежали открытые баночки с густой мазью – пахучей смесью целебных трав, которыми Иоко упорно обрабатывала руки, пытаясь сохранить их нежность вопреки грубым мечам и жестоким тренировкам. Женская красота была для Канэко не прихотью, а доспехом, символом сопротивления миру, стремящемуся огрубить ее тело и душу. Она высоко ценила ее и яростно оберегала, как оберегают последний островок себя. Но сейчас мысли ее были далеки от мазей и зеркал. Несмотря на чудовищную усталость после долгого дня, сон бежал от нее. Завтра утром должен был приехать сенсей Амору, и ей следовало встретить его свежей и отдохнувшей. Но тело отказывалось подчиняться разуму. Навязчиво, как прибой, мысли возвращались к беловолосому Столпу Ветра. В сотый раз прокручивая вчерашний яростный спор, Иоко уже не чувствовала прежней злости. Лишь странную, тягостную вину. В памяти всплыли мягкие, но точные слова госпожи Убуяшики сегодня утром: «Он очень за тебя волновался». Где-то в самой глубине, под слоями гордости и обиды, кольнула совесть. Он и вправду... просто пытался ее защитить. Иоко резко встряхнула головой, отгоняя слабость. Ей не нужна была чья-то защита! Но тут же, как эхо, прозвучала в памяти скандальная фраза Санеми, выкрикнутая им в пылу ссоры: «Почему ты такая упрямая дура?! Почему считаешь, что можешь решать за меня, как я должен к тебе относиться?!» Канэко тяжело выдохнула. Да, вина была на ее стороне. Не стоило говорить Шинадзагаве-сану о своих планах использовать Симидзу в качестве инструмента мести за погибшую семью. Стоило ожидать, что Санеми воспримет это как чистый безумие. «Их кланы влиятельны и многочисленны, а ты – одна! Посмотри, они едва не добились своего! Я даже думать боюсь, что с тобой случилось бы, опоздай я хоть на миг! Сейчас не время объявлять им войну во имя мести!» Его слова, полные отчаянной ярости и страха, теперь отдавались в ней не упреком, а... заботой. «А когда же наступит это "время"?» — беззвучно спросила сама себя Иоко, глядя на холодные лунные блики на полу. — Совсем сдурела? — раздался низкий голос почти у самого уха. Иоко вздрогнула всем телом, сердце бешено застучало. Она резко обернулась. В центре комнаты, залитой лунным светом, стоял сам Шинадзагава Санеми. Он смотрел на нее тем испепеляющим взглядом, в котором смешались недовольство, укор и... что-то еще, неуловимое. «Ну да, конечно, — пронеслось в голове. — Кто, кроме Столпа Ветра, сумеет подобраться так бесшумно?» Не дождавшись ответа, беловолосый Хашира недовольно цокнул языком. Он резко развернулся, схватил теплый плед с ее кровати и широкими шагами подошел к окну. Не церемонясь, он грубо, но быстро закутал Иоко с головы до ног в мягкую ткань, как маленького ребенка, при этом негромко ворча себе под нос: — Не успела отдышаться после одной болезни, как уже норовит новую схватить. Болеть нравится, глупая? — Нет, — чуть слышно выдохнула Иоко, понимая, что вопрос был риторическим. «Такой гордец... а все же пришел. Хотя никто не заставлял». Санеми лишь закатил глаза, выражая предельное презрение к ее неразумию. Затем, без лишних слов, он легко, как перышко, подхватил ее на руки, прижал к своей широкой груди и несколькими шагами перенес от холодного окна к кровати. Девушка едва сдержал вскрик, а запоздалая волна смущения залила щеки. Она едва успела ощутить тепло его тела, мускулистую силу рук и знакомый, острый запах ветра и стали, как он уже поставил ее на ноги у кровати и тут же отстранился, словно обжегшись. Его взгляд сразу привлекли злополучные баночки. Нахмурившись, он присел на корточки перед столиком и принялся методично закручивать крышки, ворчливо бросая через плечо: — Что за дрянь? И отчего она воняет, как помойная яма? Иоко не видела его лица, скрытого поворотом и тенью, но заметила, как кончики его ушей налились густым румянцем. Уголки ее губ сами собой дрогнули в искренней, теплой улыбке. «Он тоже смущен...» — с облегчением подумала она. Вместо ответа на его ворчание она тихо позвала: — Санеми... — Ммм? — Он обернулся, нахмуренный, и встретился взглядом с ее серыми глазами. Казалось, при виде ее улыбки он смутился еще больше. Картина была почти комичной: огромный, могучего сложения мужчина, грозный Столп, чье имя наводило страх на демонов, краснел и терялся перед хрупкой девушкой. Но Иоко было не до смеха. «Возможно, завтра я пожалею об этом. Буду корить себя за слабость. Но завтра – потом. А сейчас...» — Санеми, — повторила она чуть громче, глядя ему прямо в глаза, — не мог бы ты... сесть рядом? Мне все еще холодно. Лицо Санеми вытянулось от немого изумления. Он замер, будто пытаясь осознать услышанное. Затем, словно справившись с первоначальным шоком и поняв суть просьбы*, он лишь коротко кивнул – будто не доверяя собственному голосу. Неловко опустившись на край кровати, он вторгся в ее личное пространство и, после секундного колебания, робко обнял ее за плечи, пытаясь согреть своим теплом. Иоко позволила себе расслабиться. Она положила голову на его твердое плечо и с легкой, незлой усмешкой прошептала: — Говоришь, я норовлю заболеть... а сам разгуливаешь в такой холод почти полуголый, будто на летней прогулке. — Я мужчина, — отрезал Санеми, как будто эти два слова объясняли абсолютно все. — Шел сюда, думая, ты уже спишь. — Не смогла, — тихо призналась Иоко, закрывая глаза. — Хотя валюсь с ног от усталости. — Спи, — его голос прозвучал неожиданно мягко. — Я останусь. Столько, сколько понадобится. — Он осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся ее темных волос. Не встретив сопротивления, его пальцы начали медленно, неумело, но нежно гладить ее по голове, расчесывая пряди. Иоко погрузилась в незнакомое, сладкое чувство покоя и безопасности, нахлынувшее волной. В этой тишине, в лунном свете, под его робкими прикосновениями, тревоги отступили. Оба они, убаюканные нежданным миром, не заметили белую ворону, присевшую на подоконник снаружи. Птица смотрела на них светлыми, умными глазами, полными тепла и глубокого, безмолвного счастья.