***

Тяжёлые капли дождя с глухим, почти барабанным звуком ударялись о каменный подоконник, будто кто-то снаружи играл на нём медленный, успокаивающий ритм. Каждая капля — отдельный удар в замедленной симфонии непогоды, рождённой где-то в тёмных недрах небес. Влажный воздух просачивался в щели оконных рам, принося с собой терпкий запах мокрой листвы, земли и таинственного чего-то далёкого — будто сама природа дышала в дом. Дом Верховного эпистата дышал по-другому: глухо и тяжело. В нём царила та редкая тишина, которая словно давит на грудь. Она не была мёртвой, как в усыпальнице, — наоборот, она жила, только дышала не спеша, глубоко, будто стараясь не потревожить чьё-то тонкое сновидение. За высокими окнами развернулась буря. Порывы ветра, словно хищные звери, с ревом бросались на створки, срывая редкие капли с оконных стёкол. Они стекали вниз, оставляя за собой извилистые дорожки — как слёзы на холодном стеклянном лице. Иногда вспышка молнии вырывала из темноты серые очертания сада, искривлённые деревья, дрожащие листья, прежде чем всё снова погружалось в тьму. Эвтида стояла у окна — тонкая, как тень, на фоне огня, пляшущего в камине. Огонь трещал, пощёлкивая, будто сам себе шептал сказки. Тепло касалось её спины, пока прохладное стекло охлаждало лоб, к которому она осторожно прижалась. Влажность за окном словно передавалась сквозь прозрачный барьер, и от этого контраста — жара за спиной и мокрого холода перед лицом — по телу пробегал лёгкий озноб. Она скрестила руки на груди, пряча пальцы в складках ткани — не от холода, скорее, от привычки. На губах — тень улыбки, словно полупрозрачный шёлк, натянутый между воспоминанием и тревогой. Глаза её были широко раскрыты, и в них отражались отблески молнии — небо мигало в них, как далёкое воспоминание детства. Сколько же раз она стояла под таким дождём босиком, прямо на улице? Помнит: прохладные лужи, мягкая грязь между пальцами, брызги на коленях. Помнит, как капли били по коже, как барабанный бой, и как пахли мокрые деревья — густо, как тёплое молоко перед сном. Тогда всё было проще. Тогда была мама — строгая, голос у неё резкий, как треск сухой ветки. Но Эва всё равно убегала — смеялась, как только переступала порог, и прыгала в самую глубокую лужу, чтобы взметнулись капли, как фейерверк. Сейчас же — никакого смеха. Только дождь и её мысли. А сзади, в тени — движение. Чуть слышный скрип кожаного кресла. Кто-то смотрел. Смотрел уже долго. Эвтида не сразу почувствовала этот взгляд — не просто внимательный, нет, он был тёплым, почти обжигающим. Он трогал её не глазами, а будто самой тенью, нежно, будто ладонью по спине. И этот взгляд был… узнаваем. Она обернулась медленно, как будто двигалась во сне. И встретила его глаза — голубые, ледяные, безжалостные, как и прежде… но сейчас — не пугающие. Они не сияли высокомерной стужей, они дрожали. Да, дрожали, как поверхность лужи под дождём. Амен. Эпистат. Гроза шезму. Страж порядка, воплощение закона. Губитель. Преследователь. И тот, кто — совсем недавно — снял с неё мокрый плащ, укрывая от ветра. Просто. Молча. Когда они встретились впервые, Эвтида ожидала удара — словом, жестом, взглядом. А получила… паузу. Неловкую, долгую паузу и взгляд, который, казалось, прошёл сквозь кожу и запомнил всё внутри. С тех пор этот взгляд не покидал её. Он был холодным, точным — но за ним был целый мир. Мир, в который она боялась заглянуть, но всё же заглянула. Амен, в свою очередь, проклинал себя за это чувство. Оно в нём жило как яд и как лекарство одновременно. Он не спал — не потому, что не мог, а потому что не хотел. В темноте он лежал с открытыми глазами, слушал, как дождь царапает крышу, и всё думал о ней. О том, как она поправляет волосы. Как прикусывает губу, когда волнуется. Как не смеет смеяться в его присутствии, но иногда всё-таки не удерживается, и тогда он замирает, будто кто-то взял его сердце в руки. Любовь была для него чем-то запретным, ненужным, слабым. А теперь — стала всем. Он не знал, как это произошло. Просто однажды заметил, как долго смотрит на её руки, когда она пишет. Как прислушивается к её голосу. Как ждёт её шага за дверью. Эвтида, в свою очередь, всё чаще ловила себя на том, что ждёт, когда он появится. Его шаги — резкие, размеренные. Его тишину — плотную, как бархат. Его взгляды — горячие, хоть и прячутся за маской холода. И вот они — в одной комнате. Разделены только воздухом, и дождём за окном. А в воздухе между ними — уже не страх. Что-то другое. Что-то, от чего хотелось затаить дыхание. Иногда воспоминания вспыхивали, как порох — внезапно, ярко, с удушающим жаром в груди. Перед глазами Эвтиды снова и снова вставала та сцена — будто запечатанная на внутренней плёнке её сознания, от которой не избавиться ни молитвами, ни временем. Комната была тесной, душной. Воздух в ней стоял тяжёлый, словно пропитанный гнилью и гневом. Каждый звук отдавался гулом в ушах — скрип пола, скрежет ножен по стене, шаги, всё громче и громче… Потом — резкий запах пота, пыли, палёной кожи. Его шаги. Реммао. Глаза его горели злым, остекленевшим светом, в уголках губ дрожала пена ярости. Он ринулся к ней, как разъярённый зверь, и, прежде чем она успела отступить, его ладонь, твёрдая как камень, хлестнула её по лицу. Удар был такой силы, что мир на мгновение распался на осколки: звон в ушах, резкий хруст внутри головы, вспышка белого света. Её губа лопнула, как спелая ягода, и тёплая, густая кровь медленно потекла вниз по подбородку, оставляя металлический привкус во рту. — Никчёмная дрянь… — рычал он, осыпая её проклятиями, будто хотел словами разрезать её кожу, оставить на ней шрамы, не менее глубокие, чем от ударов. Она отступала, пятясь, пока не врезалась в стену. Реммао навис над ней — высокий, злой, как буря, — и вдруг со всей силы ударил кулаком ей в живот. Боль вспыхнула внизу живота и прошлась волной по всему телу. От удара Эвтиду согнуло пополам, будто внутри неё что-то оборвалось, и сдавленный крик вырвался из её горла. Она захрипела, захлебнулась воздухом и медленно опустилась на колени, а потом и вовсе осела на пол, как сломанная кукла. Воздух больше не слушался, всё внутри пульсировало — в висках, в рёбрах, в губах. В этот момент дверь распахнулась с таким треском, будто в дом ворвался сам шторм. — Хватит! — раздался голос Агнии, тревожный, дрожащий, как натянутая струна. Но следом за ней, словно сама кара, в дом вошёл он — Амен. Верховный эпистат. Достаточно было одного взгляда — и вся сцена замерла, будто время застыло. Он словно поглотил собой весь воздух в комнате. Его шаги были тяжёлыми, отмеренными, как у хищника, и в каждом движении была угроза. Он подошёл к Реммао и с силой впечатал его в стену. Доски скрипнули, стена содрогнулась. Амен держал его одной рукой за горло, а второй вытащил кинжал — лезвие блеснуло в свете лампы, отражая пульсирующую злость в его глазах. — Только тронь её ещё раз… — прошипел он, и голос его был не громким, но в нём звучало нечто ледяное, беспощадное. — Убью. Лично зарежу. Он приставил лезвие к горлу Реммао, и тот вжался в стену, захрипел, будто впервые осознал, насколько близка смерть. В глазах эпистата бушевала ярость — не обычная, не поверхностная, а древняя, глубокая, как пламя из самого центра ада. В этом взгляде был не только гнев. Там была боль. За неё. За Эвтиду. А Эва… Она в это время лежала на полу, прижав ладонь к животу, чувствуя, как тонкие волны боли расходятся внутри. Её лицо было в крови, глаза затуманены, дыхание тяжёлое и рваное. Всё тело дрожало от страха и от шока. Она больше не слышала, что происходит — только гул в ушах, словно набат, и то, как стучит в груди сердце. Словно кричит. Потом — темнота. Блаженная, вязкая, как глубины сна. Она закрыла глаза. Следующее, что она помнила — утро. Необычно тихое. Не снаружи — снаружи всё ещё шёл дождь, капли били по черепичной крыше и стеклу, но внутри было какое-то иное, мягкое безмолвие, как будто её окружил кокон. Она лежала в постели. В настоящей постели — мягкой, тёплой, с тяжёлым, плотным одеялом, которое пахло древесиной, камином и чем-то ещё… чем-то, что успокаивало. Голова гудела. Губа саднила. Но боль уже не была острой — её залечили. Она провела пальцами по лицу — и подушечка пальца тут же окрасилась в коричневатую кровь с мазью. Она была обработана. Осторожно оглядевшись, она узнала обстановку — дом эпистата. Его кабинет был за стеной. Где-то далеко потрескивали дрова в очаге. Лёгкий аромат настоя ромашки и хвои витал в воздухе. И — забота. Не как чувство, а как нечто осязаемое. В складках одеяла. В том, как подогнана подушка. В том, как аккуратно были промыты её раны. Кто-то держал её, пока она была без сознания. Кто-то сидел рядом. Кто-то спас её — не из долга. Не из закона. А просто… потому что не смог позволить ей страдать. *** Эву вдруг вырвали из глубокой задумчивости крепкие, но нежные мужские руки. Они осторожно обвили её талию, словно не желая причинить ни малейшего дискомфорта. Амен притянул её к себе, и девушка почувствовала, как его тепло словно разливается по всему телу, медленно прогоняя холод и сомнения. Он тихо опустил голову и зарылся носом в густые, блестящие от влаги тёмные волосы Эвы — запах слегка влажной кожи, древесного дыма и едва уловимого шёпота его духов обвивал её, окутывая уютом. Её губы сами растянулись в улыбке — тихой, едва заметной, наполненной счастьем и уязвимой радостью. Глаза она прикрыла, позволяя себе раствориться в этом мгновении, где время будто замедлило бег, а мир перестал требовать слов и объяснений. Сердце билось ровно и сильно — в такт его дыханию, его прикосновениям. Она прижалась к нему теснее, обвив руками его шею, и на короткий миг они стали одним целым — двумя частями, дополняющими друг друга. В комнате тихо слышался только равномерный гул дождя, как будто сама природа поддерживала эту тихую гармонию. Однажды вечером, когда ветер завыл особенно яростно, и гроза разбила молниями небо, Амен внезапно обнял Эву с такой силой, что она сначала растерялась. Её взгляд метнулся к нему с лёгкой тревогой, она попыталась выскользнуть из объятий, но вскоре поняла — сопротивляться бессмысленно. Это было не просто прикосновение — это была крепость, безопасность и нежность, которые она никогда раньше не знала. Её сердце запело от тепла, что растеклось по венам, обжигая и лаская одновременно. Она утонула в его объятиях, словно в бездонном море, и хотела, чтобы время остановилось именно здесь — в этом тихом приюте, где мир не мог причинить ей вреда. Перед сном они часто просто стояли, обнявшись, слушая, как за окнами бушует стихия — гром разрывал тьму, ветер шептал свои древние сказки, а дождь бил по стеклам неровным, нерегулярным ритмом. Это была их общая музыка — зов природы, который напоминал им, что жизнь идёт, несмотря ни на что. Амен изменился — он перестал быть холодным и недоступным, словно каменная скала. Его лицо смягчилось, а холод в глазах сменился на тёплый блеск, в котором можно было утонуть. Его улыбка — редкая, но искренняя — словно расцветала внутри него, как весенний бутон. Эву поразило, что только она могла видеть эту другую сторону эпистата — ту, которую он прятал за масками и властным обликом. Ту, где живут нежность и искренность, которую он доверял только ей. — Я скоро вернусь, — прошептал он тихо, прикладывая губы к её волосам. Его дыхание было тёплым и мягким, оно вызвало у неё дрожь, пробежавшую по всему телу, словно маленькие электрические искры. Сердце забилось громче, в груди разгорелось странное сладкое волнение, словно мир перевернулся. Он мягко поцеловал её в волосы и, увидев в ответ её нежную улыбку, тихо вышел из комнаты, оставляя после себя лёгкий шлейф тишины и обещаний. Эва отступила от окна, всё ещё предаваясь воспоминаниям, словно жила этим моментом заново. Кто бы мог подумать, что в её жизни появится такое чувство — искренняя любовь, столь противоречивая и сильная? Что её сердце будет рваться к охотнику, врагу, который мог в одно мгновение стать её защитником и смыслом? Она давно уже чувствовала это притяжение — в моменты, когда сидела за рукописями и невольно ловила себя на том, что неотрывно смотрит на его профиль: чёткие линии, резкие черты, взгляд, холодный и в то же время манящий. Амен владел ею даже тогда, когда она пыталась отвернуться, боясь признаться самой себе. Её чувства росли с каждым днём, как огонь, что едва не сжёг её изнутри. Она знала, что он догадывается — ведь каждый раз, когда он поднимал глаза и встречался с её взглядом, воздух вокруг словно сжимался от напряжения. Она пыталась скрыть смущение, опуская глаза, но его хитрая улыбка выдавала всё. Он любил поддразнивать её, ловя на себе её робкие взгляды, наслаждаясь, как она краснеет и пытается делать вид, что ничего не чувствует. Всё в её жизни перевернулось — в одночасье она стала другой. Полюбила того, кого должна была ненавидеть. Стала предательницей своего мира и самой себя. И всё же… она не могла иначе. Чтобы вырваться из плена навязчивых мыслей, Эва мотнула головой, словно стряхивая тяжесть с плеч, и неспешно начала расхаживать по просторной спальне. Величественные занавеси волнами опадали к полу, играя в мягком свете свечей. Тяжёлый бархат и полированные до зеркального блеска деревянные панели стен создавали атмосферу уюта и спокойствия, которой так не хватало в её жизни. Каждый шаг отдавался приглушённым звуком на густом ковре, а в воздухе висел тонкий аромат горящего воска, смешанный с лёгкой горечью старинных книг, расставленных на массивных полках. Эва обвела взглядом комнату, и её внимание неожиданно привлекла старая флейта, аккуратно покоившаяся на высокой полке между пожелтевшими манускриптами и пыльными сувенирами. Как же так вышло, что она не заметила этот инструмент раньше? С любопытством девушка подошла ближе и бережно сняла флейту с полки. Инструмент оказался изящным, но видимо ветхим — на его корпусе проглядывали мельчайшие трещинки, а металл тускло поблёскивал под лампой. Казалось, в этих трещинах хранятся не только годы, но и эхо бесчисленных мелодий. Внезапно внутри Эвы что-то дрогнуло. Лёгкая волна ностальгии накатила с силой детских воспоминаний. Ей вспомнилось, как в далёком детстве, вместе с Исманом, она впервые пыталась извлечь из этого инструмента звуки, ещё робкие и неуверенные. Эти мелодии были её спасением, её светлым островком в мире теней. Потом музыка исчезла из её жизни, как и сама невинность — после того, как Реммао ворвался в её дни, уничтожив всё, что было дорого. Она осторожно присела на мягкую кровать, покрытую тяжёлым бархатным покрывалом. Лёгкий скрип деревянных досок под ногами казался теперь едва уловимым фоном, растворяясь в её сосредоточенном дыхании. Эва задумалась: что же сыграть? Сердце подсказало — колыбельную. Ту самую, что когда-то убаюкивала её в детстве. Пальцы поначалу неловко цеплялись за выемки флейты, путая ноты. Но с каждой секундой воспоминания возвращались, и мелодия стала всё чище и яснее. Её дыхание выравнялось, и звуки потекли плавно, словно тёплый ручей, наполняя пространство вокруг. Комната будто ожила — стены наполнились мягкой вибрацией, отражая и усиливая звук. Колыбельная окутала всё вокруг лёгкой дымкой тепла и покоя, словно тёплый плед в холодный зимний вечер. В её сердце расцветало нежное счастье — долгожданное и такое хрупкое. Эва была так поглощена музыкой, что не заметила, как тихо вошёл Амен. Он стоял в дверях, затаив дыхание, боясь прервать волшебство. В его глазах горел огонь удивления и трогательной нежности. Сердце эпистата сжалось от чувства, редкого и нового — этот миг был словно оазис в его суровом мире. Он держал в руках букет из пяти белых лотосов — капли дождя ещё блестели на лепестках, которые он собрал под проливным небом. Но сейчас всё, что имело значение — это музыка и девушка, витающая в её звуках. Время словно остановилось. Когда последняя нота стихла, Эва мягко опустила руки на колени и закрыла глаза, ловя тишину, что заполнила комнату. Она не спешила открывать глаза, наслаждаясь этой мглой, наполненной теплом. Амен не отводил взгляда — для него это было как откровение, как первый проблеск света в вечной ночи. В этой тишине — в этом безмолвном согласии — они были вместе. Без слов. Просто два сердца, бьющихся в унисон под шум дождя за окнами. Наконец он нарушил это волшебное молчание, и его голос прозвучал тихо, будто боясь разрушить хрупкую магию момента. — Эва… — шептал он, и каждое слово словно таяло на губах. — Это было чудесно… Я и не представлял, что ты так умеешь. Это… невероятно, прекрасно. Не понимаю, что со мной происходит. Откуда эта мелодия? Голос Амена звучал робко и сбивчиво, словно внутри него разгорелась буря чувств, которую он не мог удержать или понять. Его слова дрожали, вырываясь из глубин души, обнажая редкую уязвимость. Эва медленно поднялась с кровати, волосы слегка касаясь ладоней. Её тёплый взгляд встретился с его глазами — такими смятенными, полными удивления и восторга, смешанных чувств, словно он впервые увидел её настоящую. И тут её взгляд упал на букет, который он держал в руках. Пять белоснежных лотосов — нежных, словно облака, с каплями росы, будто собранные под дождём, ещё источали свежесть и тонкий, утончённый аромат, который заставил сердце девушки застучать быстрее. Лотосы словно несли в себе обещание — чистоту, надежду, новую жизнь. Эва почувствовала, как щеки пылают от смущения. Мужчина улыбнулся уголками губ, словно вышел из долгого оцепенения, и протянул ей букет. — Это тебе, — тихо произнёс он. Она взяла цветы в руки, и в этот момент их пальцы чуть прикоснулись — лёгкое электричество пробежало по коже. Девушка улыбнулась и, не удержавшись, обняла Амена. Его объятия были одновременно крепкими и нежными, словно он боялся ранить её, несмотря на свою силу. Как было странно и прекрасно осознавать, что этот человек — когда-то её враг, угроза и страх — теперь так трепетно относится к ней, оберегая, даря тепло и заботу. Они стояли так, в тишине, позволив времени раствориться вокруг. Шум дождя за окном стал мягким фоном их чувств. Потом Эва чуть отстранилась, её глаза сияли карими огнями. В голосе неожиданно просочилась грусть: — Это колыбельная, которую мне пела мама Исмана… — слова звучали словно из далёкого детства, глаза опустились к полу, и на лице заиграла нежная печаль. Амен молчал, только тихо вздохнул, как будто вдыхая эту музыку вместе с ней. Его сердце билось громко, отвечая на каждую ноту, которую она оставила в воздухе. Он осторожно взял её за руку, нежно, почти боясь тревожить. — Эва… Можешь сыграть ещё? — спросил он едва слышно, шёпотом. В глазах девушки вспыхнуло удивление, смешанное с лёгким сомнением. Он действительно хочет услышать ещё? Она не ошиблась? В её глазах загорелся огонёк новой мысли, вдохновения. Она аккуратно села на кровать, опустив голову, будто настраиваясь на следующую мелодию. Её дыхание стало ровным и глубоким. В руках снова оказалась флейта — теперь она была готова дарить звуки, которые рождались не только в её памяти, но и в сердце. Спустя несколько секунд из-под тонких, умелых пальцев Эвы полилась мелодия — тихая, словно шёпот ветра на рассвете, нежная, как первые лучи солнца, осторожно касающиеся земли. Она будто расправила невидимые крылья и взмыла в воздух, наполняя комнату невесомым светом и тихим покоем. Звуки лились, плавно струясь и обвивая стены, как тонкая вуаль. Музыка была теплая, проникновенная и одновременно хрупкая — словно трепетная история, рассказанная без слов, мелодия грусти и надежды, тонкая нить души, незримо соединяющая сердца. Она текла, подобно мягкому ручью, который не знает берегов, наполненному светом и тенью, проливая в комнату безмятежность и тихую тоску. Амен слушал, и в груди его что-то сжалось. Слёзы — горячие, нежданные — подступили к горлу. Он с ужасом осознал, что впервые в жизни, под эту простую, но такую глубокую музыку, его сердце открылось. Верховный эпистат, который привык скрывать все чувства за маской хладнокровия, дрожал от эмоций. Сегодняшний вечер был странным и особенным. События накатывались одно за другим, словно бурные волны. Отрицать было невозможно — чувства, что он испытывал, были реальны, сильны и пугающи. Он вновь ощутил — как сильно любит Эву. Сентиментальность, которую он считал утерянной, всплывала на поверхность, пробуждая что-то живое и теплое внутри. Погружённый в эти мысли, он даже не заметил, как мелодия затихла, а тишина заполнила комнату словно плотная ткань. Через несколько долгих секунд Амен медленно встал со стула, подошёл к Эве размеренным, спокойным шагом. Он обнял её, мягко прижав к себе, и нежно провёл пальцами по её распущенным волосам — шелковистым, ароматным, полным воспоминаний. — Это было потрясающе, — произнёс он тихо, с неподдельным восхищением, — словно ты подарила мне частичку своей души. Эва улыбнулась, чувствуя тепло и искренность в его глазах. Она уже давно заметила, что его ледяные голубые глаза стали теплее, живее. — Но я не понимаю, — тихо произнёс он, обнимая её за талию, — я грешник, убийца… Я не заслуживаю счастья. В его глазах мелькнула грусть, и он на мгновение опустил голову. Рука Эвы скользнула к его щеке, её прикосновение было мягким утешением. — Нет, ты ошибаешься, — ответила она твёрдо, — каждый человек имеет право на счастье. Главное — слушать своё сердце и верить душе. Её карие глаза, полные света, вспыхнули в приглушённом свете, и в этой искре горела уверенность. Не произнося ни слова, Амен наклонился и коснулся её губ долгим, нежным поцелуем. Это было не просто касание — это была нежность, любовь, обет, заключённый в одном дыхании. Эва сразу ответила на его поцелуй, крепче обвивая его шею руками. В душе у неё затрепетали бабочки — лёгкие, волнующие и сладкие. Он медленно опускался по её шее, оставляя лёгкие, томные поцелуи на коже, трогая ключицы. Девушка с наслаждением вздохнула, растворяясь в его прикосновениях. Она запрокинула голову, позволяя себе отпустить контроль, довериться волне чувств, которая накатывала всё сильнее. Поцелуи становились всё более страстными, настойчивыми — их дыхание смешалось, сердца стучали в унисон, а вокруг словно пылало пламя, разгорающееся из невысказанных слов и желаний. — Моя богиня… — шептал он, сжимая её крепко, будто боясь потерять навсегда. Эва отозвалась на его слова страстным выдохом, чувствуя, как ноги подкашиваются, а внутри пылает жар. Он боялся — боялся потерять её, исчезновение Эвы вместе с Ливием казалось ему немыслимой потерей, кошмаром, который не позволял спать по ночам. Он подхватил девушку на руки и отнёс к кровати. Аккуратно уложив её на простыни, Амен приспустил с неё платье и продолжил свою сладкую пытку. Эва выгибалась под ним, словно кошка. Мужчина нежно прикоснулся языком к её груди, и она томно простонала. Постепенно она теряла самообладание, отдаваясь ему без остатка. В животе начал завязываться томительный узел. О да. Эвтида — его ангел, который осветил его путь и научил снова любить и ценить жизнь. Он сделает всё возможное, чтобы она была счастлива. И никто не сможет их разлучить. Они будут счастливы вместе. Эва не смущалась — это радовало его. По крайней мере, она очень умело скрывала это. Она легла на кровать и потянулась так, что её приспущенное платье немного задралось, открывая вид на алое нижнее бельё. На загорелой коже оно смотрелось особенно привлекательно. Кровь кипела в нём, и он испытывал сильное возбуждение. Мужчина сжал её бёдра и потянулся к её губам. Он страстно целовал её, кусал губы, ласкал их. Оторвавшись от поцелуя, эпистат спустился ниже и снова прильнул губами к её округлой груди. Он обхватил её соски и слегка коснулся их языком. Эва извивалась под ним, её трусики наверняка уже были влажными. Амен чувствовал, как из его члена медленно вытекает смазка. Он располагается между её ног, одной рукой отодвигает край её белья и вводит один палец, начиная стимулировать влагалище, а второй рукой продолжает ласкать её грудь. Когда пальцы Амена оказываются внутри, Эва невольно поджимает ноги и громко выдыхает в страстном поцелуе. Хотя это уже их третий раз, ей всё ещё непривычны эти ощущения. Амен срывает с её губ стоны, заставляя выгибаться и сжимать в ладони простыни. В какой-то момент он просто стаскивает с неё платье и бросает его на пол. Как же ему нравились её стоны! Мужчина и сам уже не мог терпеть от возбуждения. Вынув пальцы, он начал снимать с себя одежду. После этого Амен устроился между её ног, взял свой член в руку и начал водить головкой по её влажной промежности, дразня и её, и себя. Ей не хотелось признаваться в своих чувствах даже себе. Но она много раз представляла, как он занимается с ней любовью, и в этих мыслях находила удовлетворение. Ей было очень трудно сдерживать свои эмоции, особенно когда она уже ощущала его прикосновения. Он точно знал, как произвести впечатление и вызвать у неё сильное желание. — Пожалуйста, не мучай меня, — взмолилась Эва, чувствуя, что больше не выдержит этой сладкой пытки. Как только он понял, что Эвтида уже на пределе, то сразу же вставил в нее и начал движения, набирая темп, руками он до сих пор продолжал гладить и сжимать ее грудь, пока совсем не стало хорошо. Амен наблюдал полузакрытыми глазами за девушкой, ему нравилось быть доминантом, показывать все свои умения. Спустя некоторое время они сменили позу. Он перевернул её на живот, приподнял таз и снова вошёл в неё. К тому же он начал ласкать её пальцами, поглаживая клитор, целовать её спину и прижимать к себе, но не настолько сильно, чтобы ей было тяжело. От дополнительной стимуляции ноги подкашиваются. Эвтида невольно восхищается тем, насколько он искусен. Она понимает, что долго не продержится, и оказывается права. Мужчине нравилось, как она стонала и сжимала его член. Он двигался медленно, чтобы доставить ей удовольствие, а уже потом — себе. По комнате разносились шлепки от соприкосновения двух тел. Он сжимал её талию и грубо входил в неё, пока не достиг кульминации. Тёмные длинные волосы разметались по подушке, налипли на лоб. Взгляд затуманен, дыхание прерывистое. После оргазма девушка чувствует приятную усталость — такого яркого удовольствия она не испытывала уже давно. Он знатно её утомил. Упав обессиленно рядом, Амен лежал еще минуты три, а потом повернулся к Эве. — Потрясающая, — сказал эпистат, проведя рукой по её упругой груди и накрыв её губы своими. Она только кивнула. После оргазма всё её тело наполнилось приятной слабостью. Она запустила пальцы в его белые волосы, целуя его, а затем просто замерла, довольная. Ей было слишком хорошо, он оправдал все её ожидания и даже больше.