13. Благоговение.

静破而道显

Покой нарушен — и путь явлен.

— сука! — Наёмник, вымещая скопившуюся внутри злобу и боль, рубил когтями всё, что попадалось под руку. Пока это были камни, деревья и кусты. И пара пеньков, конечно. Но не люди и не звери — все давно попрятались, заслышав столь громкое и ярое негодование. Поначалу оно даже шло в перемешку с бульканьем, которое будто служило паузой и некоей передышкой для голосовых связок оратора и барабанных перепонок всего остального мира. Но несколько минут назад Цуань всё же восстал из лужи и зло топнул, поднимая сноп грязных брызг. Отныне едва-ли он был отличен от Шаньгуна внешне. Но суть его разительно отличалась от нрава духа: тот лес, горы да болота защищал, а Цуань... А Цуань — голова бедовая. И чхать ему хотелось на лес, горы да болота. И на овраг. И на лужу. Настолько сильно, что парень действительно чихнул. Два раза. С этим внезапно пришло кратковременное успокоение под руку с возможностью подумать. Краснозубый вздрогнул: "Нахуя я вернулся на остров? Нахуя согласился на сделку с Цзян? Нахуя..." Мысль, следуя маршруту воспоминаний, достигла необходимой точки, истока, окончательно сформировавшись и достигнув пика своей эскалации: "Феникс. Из-за тебя я едва не помер. Блядина." Антракт окончен, на сцене — ярость, пелёной застилающая разум. И полетели отовсюду и повсюду щепки. Но вскоре, осталась лишь усталость, вздымающаяся грудь при тяжёлом дыхании, периодически поднимающиеся и опускающиеся вместе с ней плечи и, неиронично, холодный расчет: "Я убью тебя, Голубой Феникс. Я отомщу."

***

Знал ли Цуань, где сейчас находится объект его ненависти? Нет, разумеется, нет. И, разумеется, его это ничуть не останавливало. Надо сказать, его редко когда-либо что-то останавливало. Однако у каждого, как известно, бывает свой криптонит. У Краснозубого он тоже был. Ему нравилась... нравилось, что у него имелась эта самая слабость. Слабость, что, хотелось верить, делала человечнее. Наёмник не замечал, что, стремглав примчавшись в Сюаньву, он оказался в глубине сосновых массивов, пораждавших тьму и прятавших в ней тех, кто так старался скрыться, и то, что так старались скрыть. Как и не замечал, что за ним уже следили, укутаные немотой мрака, зоркие глаза. Впрочем, мысли всё были не о том. Хотя, и о том тоже,. Но больше всё-таки о другом... По правде, в голове происходил бедлам. Цуань остановился, заозирался, словно приходя в себя после длительного приступа сумасшествия, словно возвращаясь в реальный мир и осознавая что-то очень важное. Может, он уловил неестественное движение вон тех веток? Ах, нет... Сделал шаг не глядя и споткнулся о крупный корень дерева, мордой впечтавшись в траву, что неслышно скрипела от ветра. А земля заботливо приобняла его истощенное, но всё ещё живое тело. Парень поднял голову, совсем даже не силясь это сделать. Перед когда-то зелёными глазами раскрылся маленький шустро-умиротворённый мир колышащихся от тяжелого дыхания растений и бегущих, извечно занятых муравьишек. Мир, зелёный сейчас. Наступила тишина. Ничто не издавало звука в тот миг почти благоговейного молчания. Муравей заполз на нос, лоб, а потом и вместе с собратьями устремился выше, уже исследовать копну волос, саму по себе схожую с сосенкой. Цуань фыркнул, переворчиваясь на спину и смахивая с себя несчастных насекомых. Над ним раскинулось почти чистое небо. Всеобъемлющее. Бескрайнее. А солнце скрывалось за одним лишь облачком. Здесь он, неряха, который опять валяется где ни попадя, а за горизонтом существовало какое-нибудь светлое место. Там всем хорошо. Как в сказке. Должно же быть такое место? А ведь... это привычка из детства — воображать себе нечто незримое. Сейчас она стала берегами, до которых не дотянуться, не добраться, не доплыть. Невозможно. Возможно ли было то самое "невозможное"? Говорят, человеку главное — захотеть. Возможно ли было возжелать так, чтобы сотворить это "невозможное"? Возжелать так, как все твердили... так, чтобы не было сомнений, страхов? Цуань провёл ладонью по лицу и сморщил лоб, глядя на муравьного оборванца, никак не хотевшего его покидать и в попыхах носящегося теперь между пальцев, будто опаздывая куда. Что за глупые мысли посещали его сегодня? Недавно он заметил за собой состояние странно-надоедливого "витания в облаках." Правда, облака эти всегда несли в себе пасмурность, заволакивая свет. Хотя, если он вообще был в его душе, то изредка мелькал невзрачными искрами. А в секте "Небесного Лотоса" учили, что отречённый не может познать света. Но если ему вдруг очень захочется? А почему ему, собственно, внезапно должно захотеться? Наёмник не знал, по какой такой неописуемой причине стал анализировать эту Небом забытую часть себя... А почему ему, собственно, внезапно не должно захотеться? Так же взбалмошно, спонтанно, непоследовательно, как все другие решения принимаемые им в этой жизни. Возьмёт и захочется. ...Найтись захочется. А что значит — найтись? И кто тогда его ищет? Ответ на этот вопрос мог быть один. И он безнадёжен. Впрочем... его бездействие относительно налаживания взаимоотношений с Патрон приобретало постоянство, крючком тянущее в минувшие времена, от которого хотелось уже избавиться. А постоянство Краснозубый не переносил, не осиливал его размеренного течения. Ибо спокойствие настолько стало инородно ему, его демону, что воспринималось уже как яд и всячески отторгалось. Если подумать, он всегда таким был? Непостоянным? И никогда не имел даже тщедушного ощущения близости, семейности, какой-то нужности в клане, ставшим гнездовьем упущенного времени упоительно-апатичного служения высшим силам. Построенная внутри иерархия быстро стала ненавистной. Главным злодеем в этой истории, так или иначе, оказался он сам. Для себя, для неё, для клана, для всех. Навлёкший на себя небесную кару достоин ли чьей бы то ни было милости? "А есть ли всё же что-то свыше?" — Образы прошлого, пожалуй, впервые наслали колючую ностальгию, а не отвращение. "Вы все молились за свои жизни и... зря, — обращался он мысленно к давно почившим соученикам, — тогда каков смысл верить, если все мы смертны? Виноват ли я в несостоятельности ваших молитв?" "Нет. Бред. Ваша вера оказалась жестока. А я... я не обязан был терпеть." "Вы сами взрастили демона. Меня. Вы сделали меня таким." "А ещё, ваша вера оказалась слаба. Клан рассыпался, когда было нарушено всего-то... И когда ушла Патрон. Она являлась основным звеном цепи, что я оборвал." "И ведь ушла тогда, ушла со мной. Рискнула своим дорогим мирком, потеряла. И всё рухнуло." "Хуэйлянь... Нежный Цветок, взрощенный в неволе, обязал ли я тебя сделать этот выбор? Разрушил ли я твою жизнь внутри удобной клетки или она и так была обречена? Или может, тебе было лучше оставаться там?" "Но я бы не смог остаться с тобой. И расставание мне тогда казалось чем-то невозможно-мучительным." — ха-ха... — Вырвалось истеричное. "Неправильно. Всё было неправильно. Изначально." "И вера. Эта вера... Что ты в ней такое разглядела?" "Она ведь может быть другой, не жестокой и не обременяющей? Какой-то... свободной? Как ты, как ветер в твоих волосах, как твои строгие, мудрые глаза и взгляд этой тёплой усталости." "Просто вера... в Небо. Такое же свободное и скованное одновременно." Замотал головой, будто желая выбросить из разума все благочестивые доводы. Не удавалось. "А вообще, вряд-ли в таких мыслях есть что-то ужасное. Позорное разве, для такого... меня." "Ах, всё равно" Позор уже не так сильно беспокоит. Больше не страшно было получить осуждение — за десяток лет удалось привыкнуть к нему, живущему под собственной кожей. Презрение выросло за спиной тенью, следуя по пятам, дыша в затылок. С ним... одиночество стало выносимее. Душа, измотанная пылью другой жизни, вроде бы оставшейся только в смутных воспоминаниях, но всё ещё потерянной, не исчезнувшей бесследно, требовала отчаянно перемен. Найти хочется. Кого? Ответ на этот вопрос мог быть один. И он безнадёжен. "Я устал, о высшие силы, как я устал. На кой я страдаю непомерное количество времени? В этом... нет смысла." Пришло понимание: Цзян, спустя годы, расстояния, уничтожение клана... Она не отвернулась. Никогда не отворачивалась. Более того, хотела помочь. И ведь страдала. А плохо, наверное, никому не делалось от её тихой горечи. "Ты всегда была лучше меня, а я никогда не мог поспеть за тобой, как бы ни старался." Взглянул на небо, на солнце, сквозь яркий свет. "А стараясь равняться на тебя, я не замечал, как сумел держаться на каком-то своём месте, перестав опускаться." "И вот, я пал в грязь в очередной раз за последние месяцы. И мне почему-то захотелось встать, а не глотать и размазывать когтями её по миру." "Тогда... тогда я, может, буду снова пытаться поспеть за тобой. И, может, перестану падать." Закрыл глаза. А темно не было. "И как только ты не возненавидела меня?" "Глупости какие происходят. Десять лет мне понабилось, чтобы задуматься о таком простом. Но почему-то же только сейчас осенило." Солнце осветило искорёженное блаженной улыбкой лицо. Уголки глаз засияли в свете дня. А потом и капельки, и проводимые ими дорожки, оставлявшие за собой чистые следы, смывая грязь с худых щёк и этого глупого вздёрнутого носа, на который, безмятежно паря, опустился вдруг цветок. "И пусть видит Небо... как я стараюсь быть человеком." "Небесного Лотоса" больше нет и никогда не будет где-то, кроме воспоминаний. Так называемые "заблудшие души, неспособные озарить помыслы свои," мрут каждый день. А этот мерзкий убийца самозабвенно смеётся, иногда сквозь пелену слёз и белёсую солнечную слепоту, с трепетом поглядывая на небо.

***

Прошёл час, может, два. Планы уже потеряли значение. Мир сузился до вертящегося в ладонях бутона. Паучья Лилия возникла из-за листвы, нарочно издавая шум: — как драматично. — о, я-то думаю, — нисколько не изумился Цуань, — почему вдруг голова разболелась. А-н вот оно что – сама Гниль по мою душу явилась. — а она у тебя есть? Эта душа. — Девушка склонилась над ним лежащим, разглядывая. — не... есть. Я думаю, есть. — Замешкав на мгновение, кивнул он, не прячясь от ответа. — тогда как у тебя язык повернулся меня Гнилью назвать, душевный ты наш? — Надула губки наёмница, делая нарочито обиженный вид. — от тебя всё в радиусе ли дохнет. — Костлявые пальцы протянули ей скукоженный бутон. — Смотри, даже цветочек поник. — во-первых, это от того, что ты его в руках своих кривых мял, а во-вторых, как будто от тебя всё кругом цветёт и пахнет. — Перехватила она остаток растения и тут же бросила через плечо. — и не поспоришь... Что же тебе понабилось от меня? Опять. — Цуань не спешил вставать с травы и не стремился полноценно увидеть собеседницу, не интересуясь ею вовсе, а только желая поскорее закончить этот разговор: приятного ждать не приходилось. — так хорошо запомнилась наша прошлая встреча? Может, ты и с результатом её ознакомился, а?) — Уже наверняка зная, что он скажет, сощурилась девушка. — ознакомился, — вздохнул Краснозубый, не видя смысла скрывать, — и даже знать не хочу, зачем и как ты надоумила Седьмого оживить оружие и вообще тратить на этот бред ци. Ближе к делу. — сначала лирическое отступление. Как дела у тебя... с Патрон? Осознание сокрушительно рухнуло на Цуаня, своим весом моментально вогнав сердце куда-то под землю. Заметить чересчур странное стечение обстоятельств можно было и раньше: — киллеры... — Выдохнул Краснозубый, мысленно не то проклиная всё сущее, не то молясь. Киллеры, которые вдруг едва ли не почкованием размножились на Курином острове и пришли к дому Цзян, именно когда он там был. Что ж, безусловно, удобная схема для давления. Наёмник поднялся, приблизился, как бы давя на Ай ростом и нездоровым блеском красных глаз, заключавших в себе одновременно раздражение и усталость: — из всех способов манипулирования мной ты выбрала самый некрасивый. — почему же? Не пик элегантности, признаю: спешила. Но ловко же, скажи? А как действенно! — Манжусака выглядела почти счастливой, видя смену его настроения. — говори давай. — Его челюсть неприятно хрустнула, а голова отклонилась на неправильный, невозможный для обычного человеческого тела угол. Причём, не в угрожающем жесте, а только разочарованном, пожалуй, в своей же неосмотрительности. — о, Цуань, мой милый друг, ты такой же нетерпеливый, как всегда. — Девушка благодушно потрепала Краснозубого по макушке, привстав на носочки. — Виделся с девушкой-оружием Седьмого, верно? Мне очень хочется понять, почему она кровью давится. Ты же просветишь меня в историю её болезни? — ты обещала лирическое отступление. Где поэтичные сравнение вроде: "У ней личико, как неокрашенный шёлк!" — Вскинул он брови... то есть, напряг лицевые мышцы определённым образом, как если бы они у него были. Ай коротко рассмеялась, будто приличия ради: — ха-ха, есть так хочешь, скажу, что она похожа на покойницу. — она и есть покойница, — подхватил Цуань, — и умрёт, ну, месяца через... два? Или даже меньше. Её умирание, в принципе, можно замедлить, но не прекратить. Потому что... как бы объяснить? — не помнишь, что в свитках читал? Так хотел выучить столько же, сколько ненаглядная, что позабыл всё? — Ай обошла его уже не грозную фигуру и положила ладонь на плечо. — Вот неудачник. — н-е-е-ет, наоборот. Думаю, как изложить мысль, чтобы она через слой пудры сумела продраться в твой мозг. — Закатил глаза киллер, скидывая с себя её руку. — ой, не ехидничай. — Она пихнула его в бок и замолкла, очевидно, слишком заинтересованная информацей, чтобы и дальше отвлекаться на уязвления. — Ну? Я тебя внимательно слушаю. Парень шумно вздохнул, переводя взгляд куда-то в сторону: — у Ножницы, вроде как, нет чувств и отняли их именно во время ритуала оживления. По сути, само по себе это... допустимо, но такая херня требует огромного усилия и опыта. Провернуть подобное могли... я думаю, немногие даже в секте Небесного Лотоса. — а Патрон? — Перебила Паучья Лилия. — Патрон смогла бы. — Ни секунды не сомневался Цуань, скучающе шаркая голой пяткой по земле. — А вот в случае с Ножницы, скорее всего, совершили ошибку. Тот, кто ритуал проводил, сделал всё... как бы грубо. С такими вещами, как душа, там, чувства, м-м, нужна точность каллиграфии. Из-за ошибки её кровь буквально пошла против неё, отторгая произошедшие изменения... Причём, мне кажется, и природа здесь тоже сыграла роль в том плане, что... Человек без чувств — сама по себе аномалия. Возвращая их, она убивает своё тело, но не возвращая, убивает свою суть. Это всё, что я могу тебе сказать. — как грустно. Ну что ж, я уже приподнесла лекарство, в качества знака своей безграничной доброты... — Начала расглагольствовать Ай, не собираясь прощаться с ним. Краснозубой приметил: — и продлила страдания. Очень благородно. Ты чего-то ещё от меня хочешь? — нужно рассказать бедняжке о её непростом диагнозе. У меня язык не повернётся, понимаешь? — л-а-а-а-дно... — Качнул головой, смиренно не затевая дальнейшего спора о том, повернётся ли всё-таки у Ай язык, считая, что он повернётся, так еще и с радостью свяжется бантиком. — подожди, нет. Скажи лучше Мечу Тысячи Демонов. Да. Красочно, красиво. Заставь его думать, что ею проникся и теперь сочувствуешь, но напрямую не можешь сказать: жалко девушку ещё сильнее пугать, чем это... убогое состояние. И скажи обязательно, что теперь от него зависит, будет ли Ножницы осведомлена о своей болезни. Всё-таки... он знает её лучше нас с тобой. — Скрестила руки на груди наёмница. — За информацию и за это – безопасность. Мои люди оставят в покое и тебя, и твою лелейно-прекрасную Хуэйлянь. — идёт. — С готовностью закивал парень. — ты необычно спокоен, Цуань. Тебе, к слову, идёт быть послушным. Попробуй и дальше так себя вести, вдруг Патрон тоже понравится?) На колкость Цуань задумчиво хмыкнул: — значит, это всё твои планы были. А Белый Лис? — а что Лис? Я вообще не имею с ним дел. Мне не нужны проблемы с мехами, тем более, сейчас... — Девушка нервно повела плечом. — Пусть лучше разбирают его остатки на запчасти. — ты стала меньше скрывать своё знание обо всём и обо всех. Не боишься, что на источники выйдут и тебе разбираться потом с этим? Будто и впрямь... спешишь. — Наёмник всмотрелся в черты её лица, затем кинул взгляд на повязку, но комментировать не стал. На самом деле, приятелями их назвать было сложно... по некоторым меркам. И всё же, сквозь годы совместной работы между ними возникло то подобие дружбы, которое могло возникнуть при обстоятельствах, в которых существовали Паучья Лилия и Краснозубый. — Цуань-Цуань, не ведающий – не тревожится. Хочешь знать, чем закончится эта история – выполни моё поручение, а потом затаись, чтобы позже... — меня не пожрали, да-да, я понял, какой выгодный и важный. Обязательно приду на могилку, которая, я чувствую, тебе обеспечена после всех этих игр, чтобы поржать. — Шмыгнул он, пряча улыбку. — ах, ну почему ты так жесток со мной? — Театрально приложила руку ко лбу Ай. — потому что тогда неудачницей будешь уже ты и не сможешь со мной спорить. Язык у тебя не повернётся.